home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 19. Бридпортский кинжал

Робину казалось невероятным, что человек может иметь столько родственников, сколько было у покойного маркиза де Санта-Крус. Тети, племянники, племянницы, кузены и кузины, многочисленная родня давно усопшей супруги – все они спустились с холмов Португалии, одетые в черное и так громко плачущие и причитающие, что можно было подумать, будто последний нежный цветок семейства погублен несвоевременным морозом. При этом старый грубый моряк никого из них на дух не переносил. Его семьей были корабли. На них он изливал все имеющиеся у него добрые чувства. А из родственников во плоти никто не смог бы командовать даже судовой шлюпкой. Прибыли также стряпчие и, как отметил Робин, все сто восемьдесят священников, которым король Филипп, к негодованию Санта-Круса, поручил отплыть с армадой. Получив жалование и рассчитавшись со службой, Робин под шумок ускользнул так быстро, как мог, чтобы не попасться на глаза Окендо.

Он нашел убежище в старом мавританском квартале, за церковью Носса Сеньора да Граса, где обычно встречался с Андреа Ферранти. Там юноша написал последнее донесение сэру Френсису Уолсингему. Испытывая одновременно радость от сознания выполненного долга и смертельную усталость, от которой слипались глаза, он включил в письмо глупую цветистую фразу, навлекшую на него вскоре такую страшную опасность, что шрам от нее остался в его душе на всю жизнь.

«Это донесение, – писал Робин, – завершает перечень и характеристику кораблей, которые отплывут в начале лета к берегам Англии, за исключением андалузийской эскадры, так как отчет о ней Ваше превосходительство имеет из других источников. Ее величеству следует хорошо подготовиться, ибо опасность велика. Однако, есть и утешительные известия. Санта-Крус мертв, а здесь нет человека, равного ему в отваге и дальновидности, который мог бы занять его место. Ваше превосходительство более не получит от меня вестей из Испании. Я умер и похоронен вместе с Санта-Крусом. Наступает час некоего Карло Мануччи, молодого дворянина, говорящего по-испански с итальянским акцентом, за которого я прошу Вас молиться».

Передав это письмо Андреа, Робин отправился в постель и проспал двадцать четыре часа. Проснувшись с ощущением пренебрежения долгом, он, вспомнив о последних событиях, испытал такое облегчение, что только теперь осознал, в каком напряжении трудился эти пятнадцать месяцев. Дальнейшие планы были ясны. Он должен скрываться здесь, пока не смоет черную краску с волос. Его одежда находилась в доме Фильяцци на широкой улице за зданием инквизиции. С Джакомо Ферранти в качестве слуги Робин должен пересечь Тежу, добраться верхом до Сетубала,[123] и в тот вечер, когда Фильяцци и его свита прибудут туда по пути в Мадрид, Карло Мануччи почтительно испросит позволения для себя и своего слуги ехать вместе с ними, дабы уберечься от разбойников, грабящих на дорогах.

Робин еще не отмылся от краски, когда некий мистер Кристофер Воуд, прибывший из Парижа, высадился в Рае.[124] Заграничные паспорта в те дни редко выдавались англичанам, в портах велось строгое наблюдение, и тем не менее Кристофер Воуд не был задержан ни одним вопросом, хотя он вез послание, написанное лордом Пейджетом – самым видным беженцем-католиком в Париже и злейшим врагом Елизаветы. Но вместо того, чтобы передать письмо лицу, которому оно было адресовано, мистер Воуд прямиком поскакал в Лондон и доставил его в Барн-Элмс – дом сэра Френсиса Уолсингема. Там письмо было вскрыто специалистом в подобных делах, мистером Грегори из Лайма, и должным образом скопировано. Затем оригинальная печать, удаленная без единого повреждения при помощи ножа с тонким и острым лезвием, раскаленным в пламени свечи, была заново отлита из горячего воска. Кристофер Воуд наблюдал за ловкими пальцами Грегори с благоговейным восторгом.

– О, если бы я обладал вашим даром, мистер Грегори! – воскликнул он. – Какую пользу я извлек бы из этого для безопасности ее величества и для блага королевства!

Мистер Грегори не имел пристрастия к восторгам, даже если он верил в их искренность, а в данном случае это было не так.

– Обладай вы подобным даром, – сухо ответил Грегори, пожав плечами, – вам бы пришлось, прежде чем использовать его, излечить руки от дрожи. – Бросив взгляд на лицо собеседника, которое бороздили морщины, свидетельствовавшие о разгульной жизни, он добавил: – Боюсь, что время для исцеления уже миновало.

Кристофер Воуд не обиделся на эти слова. Напротив, он сохранил раболепное и слегка виноватое выражение.

– Несколько месяцев назад вы могли бы с полным основанием сказать это. Но теперь, когда я узрел лучшую сторону…

Воуд возвел очи горе, и елейная улыбка скривила его физиономию, ни в коей мере ее не улучшив.

– Да-да, – резко оборвал его Грегори из Лайма. – Лучшая сторона бутерброда – та, на которой намазано масло.

Он повернул стул, чтобы смотреть в лицо Воуду.

– Вы сказали, несколько месяцев назад. По-моему, прошло семь месяцев с тех пор, как вы предложили сэру Френсису шпионить за вашими друзьями, работать на нас, делая вид, что работаете на них.

– Семь месяцев назад я увидел свои заблуждения в истинном свете…

– Весьма возможно, – снова прервал его мистер Грегори и передал ему письмо. – Ну, отправляйтесь и проследите, как будет принято письмо.

Мистер Грегори был философом. Те, кто обманывают других, должны ожидать, что в конце концов обманут их самих. Он не был догматиком и мог взвешивать все за и против так же бесстрастно, как и Энтони Бейбингтон. Конечно, бывают исключения из правил, но Грегори очень сомневался, что сэр Френсис Уолсингем относился к их числу. Государственный секретарь имел слишком много ушей и глаз у стен и замочных скважин залов совета стран Европы, чтобы один из купленных им агентов в свою очередь не продал его.

– А Кристофер Воуд продал бы родную мать за пинту канарского, – закончил Грегори свой безмолвный монолог. – Так почему бы ему не продать сэра Френсиса? Пусть Господь превратит меня в болтливого попугая, если я выпущу этого Воуда из поля зрения!

Он вытащил записную книжечку, куда записывал агентов Уолсингема и миссии, им порученные. Кристофер Воуд не являлся исключением в ту эпоху, когда заговор накрывал стол для политиков, а измена служила приправой к блюдам. Он был младшим сыном в богобоязненной католической семье в Ланкашире,[125] но родился с пороком в крови, сделавшим его картежником, мошенником и распутником. Отвергнутый семьей и лишенный состояния, Воуд изобрел собственную религию, став секретным агентом предателей в Англии и беженцев-изменников во Франции. Продав себя одной стороне, он разыскал сэра Френсиса Уолсингема и точно так же продался другой. У него хватило хитрости сообщить своим католическим хозяевам во Франции и на севере Англии, что он добился места в штате государственного секретаря, и убедить их, что таким образом они заполучили верного друга в самом сердце вражеского лагеря.

– Не очень ценного друга, – сухо заметил Грегори, закрывая книжечку.

Ни та, ни другая сторона не доверяли Кристоферу Воуду ни важных тайн, ни серьезных поручений. Он был всего лишь мальчиком на побегушках и разносчиком писем, получая за свои утомительные труды скудное жалование.

С письмом в сумке Воуд покинул Барн-Элмс и завтрашним вечером прибыл в Хилбери-Мелкум. Все свои действия он обставлял величайшей секретностью. Скачущие рядом с ним верхом видели, как Воуд постоянно оборачивался назад, чтобы проверить, не преследуют ли его, а сидящие с ним за столом наблюдали, как при малейшем шуме на улице он заявлял, словно бросая вызов судьбе:

– Это за мной! Ну что ж, я покажу им, как нужно достойно умирать!

Было шесть часов вечера, когда Воуд поставил лошадь в конюшню, подкрался к парадному входу и постучал быстро и в то же время тихо, как будто за каждым кустом прятался мировой судья. Когда дверь открылась, он скользнул в холл, запер ее за собой и застыл, тяжело дыша и прислушиваясь.

– Сэр Роберт дома? – шепотом осведомился Воуд.

– Да, сэр, – ответил слуга.

– Я должен немедленно его видеть. – Приложив ухо к двери, он затем снова выпрямился. – Все в порядке. Скажите сэру Роберту, что приехал мистер Воуд.

Посетителя провели в комнату, где Синтия Норрис когда-то терзала клавесин, а щеголеватый молодой джентльмен, услышав это, решил спасти несчастную девочку. Вскоре явился сэр Роберт.

– Вы из Франции?

– Я привез письмо.

– Дайте его мне.

Сэр Роберт сломал печать и дважды прочитал послание.

– Вы знаете его содержание? – спросил он.

– Я знаю только, что лорд Пейджет, вручая его мне, был весьма жизнерадостен.

– Вполне возможно, – кивнул сэр Роберт. – Каким путем вы ехали?

– Через Саутэмптон.[126] Я высадился сегодня, рано утром, – ответил Кристофер Воуд, потирая глаза, словно ему было трудно держать их открытыми.

– В моем доме вам будет предоставлена лучшая пища и самая мягкая постель, – тепло сказал сэр Роберт, вставая со стула.

Однако, Кристофер Воуд с печальным вздохом ответил, что этой ночью ему не удастся воспользоваться пуховой периной. Сэр Френсис Уолсингем, покарай его Бог, суровый и подозрительный хозяин, а он должен срочно доставить государственному секретарю письма от британского посла в Париже.

– Я отклонился от своего пути, чтобы заехать к вам, сэр Роберт, и теперь должен наверстать время ценой еще одной бессонной ночи. Но я проголодался и нуждаюсь в куске пирога и бокале вина, чтобы не свалиться с лошади.

Сэр Роберт распорядился подать гостю ужин в комнату и, пока Воуд ел и пил, расспрашивал его об отношениях герцога де Гиза с Генрихом Валуа и о том, какие успехи делает принц Беарнский[127] в своем нищем королевстве. Мистер Воуд отвечал наобум, так как у него было к хозяину дома более важное дело, требующее весьма деликатного подхода.

– Сэр Роберт, – заговорил он, кончив ужин. – В лондонский дом Уолсингема время от времени поступают документы и сведения, о которых следовало бы знать честным патриотам и тем, кто трудится денно и нощно, ради восстановления в Англии истинной веры.

Бедой мистера Воуда было стремление красочно расцвечивать свои фразы. Желая тем самым усилить впечатление пылкой искренности, он на деле только вызывал к себе недоверие. Сэр Роберт привык к опасностям не меньше, чем сама Елизавета, и его едва ли могли напугать слова этого жалкого плута.

– Несомненно, – промолвил он, поглаживая бороду, – к нему поступает информация, иначе он не был бы сэром Френсисом Уолсингемом.

– Она поступает из Флоренции.

– Из Флоренции? – удивленно переспросил сэр Роберт Бэннет.

Какое участие могло принимать крошечное итальянское герцогство в великих событиях, сотрясающих мир? Рим, Мадрид, Амстердам, Париж, Вена – другое дело. В калейдоскопе политических комбинаций новости из этих городов могли занимать важное место. Но почему великого герцога Тосканского должно заботить положение в Англии?

– Не думаю, мистер Воуд, что нам следует не спать ночами из-за сведений из Флоренции.

Однако, мистер Воуд продолжал настаивать.

– Сэр, посол герцога Тосканского в большой милости у короля Филиппа.

– Следовательно, он едва ли станет посылать информацию сэру Френсису Уолсингему, – ответил сэр Роберт.

– Как знать, – улыбнулся Кристофер Воуд.

Разве он сам не работал на обе стороны, подобно половине дворянства в Шотландии и значительной его части в Англии?

Сэр Роберт прочитал его мысли.

– Возможно, вы и правы. В наши дни общество утратило понятие о честности, – нравоучительно заметил он.

– Совершенно верно, сэр Роберт. Тем более, что, как сообщил мне лорд Пейджет, тосканский посол сейчас в Лиссабоне.

Сэр Роберт Бэннет выпрямился на стуле.

– В самом деле? Сведения из Лиссабона могут оказаться ценными.

– А те, о которых я говорю, возможно, особенно ценными.

– Почему вы так думаете, мистер Воуд?

– Они получены с необычайными предосторожностями.

Сэр Роберт нетерпеливо побарабанил по столу пальцами.

– Знаете, мистер Воуд, вы облекаете ваши слова в слишком непроницаемую оболочку. А в большом орехе не всегда большое ядро.

Однако мистер Кристофер Воуд не намеревался сбивать цену за свои труды, зная, что реклама улучшает сбыт товара. Глотнув вина, он ответил:

– Прежде всего, предпринимаются усилия, чтобы сведения поступали незаметно. Они адресованы не сэру Френсису.

– А кому же?

– Грегори.

– Грегори из Лайма? – переспросил сэр Роберт и, сжав губы, внимательно посмотрел на Воуда.

Известия о деятельности мистера Грегори достигли ушей членов папистской партии в Англии благодаря Воуду. Роберт Бэннет теперь не мог слышать имени Грегори, не вспоминая о нем в связи с глупым заговором Болларда и Бейбингтона, который был взлелеян и освящен в этом доме, когда здесь гостил Грегори из Лайма. Тогда он удержал себя и Хамфри от открытого участия в заговоре, но до сих пор приходил в ужас при мысли о риске, которому они подверглись.

– Я никак не связан с Грегори из Лайма, – заявил сэр Роберт, поглаживая бороду.

– В этом нет нужды, сэр.

– Но ведь эти сведения адресуются ему.

– Адресуются, но не вручаются.

– То есть как?

– Они сразу же передаются мистеру Фелиппесу.[128]

При упоминании этого имени сэр Роберт Бэннет сразу же утратил свою невозмутимость. Его лицо исказил гнев, глаза засверкали, а голос дрогнул.

– Этому негодяю! Как только Господь позволяет ему жить, когда его уже давно поджидают в аду! – воскликнул он, разрывая пальцами кружево манжета.

Именно Фелиппес расшифровал роковое письмо Марии Стюарт, где выражалось согласие на убийство Елизаветы. После суда над шотландской королевой это стало известно всему миру. Без Фелиппеса никогда бы не разыгралась трагедия в замке Фозерингей.[129] Мария Шотландская осталась бы в живых, и, возможно, вернула бы себе трон. За исключением, быть может, одного Уолсингема, не было имени, которое возбуждало бы большую ненависть у врагов Елизаветы, чем имя Фелиппеса. Бэннету понадобилось время, чтобы взять себя в руки и вернуться к обсуждаемой теме.

– Значит, письма передаются Фелиппесу, – заметил он. – Следовательно, они зашифрованы?

Воуд воздел руки к небу.

– Полагаю, что да.

– А вы сами их не видели?

– Только надписи сверху.

Ознакомившись с письмом из Парижа, сэр Роберт Бэннет не сомневался, что приближается великий кризис. Бесконечные хитрости и уловки Елизаветы, ее обещания вступить в брак, которые никогда не выполнялись, и просьбы о долгах, которые не выплачивались, тридцать лет удерживали се от гибели, но этому наступил конец. Зверь не мог больше изворачиваться – он был загнан в угол и прижат к стене. Настало время честной схватки.

– Хорошо бы узнать содержание этих писем, – заметил сэр Роберт.

– Но каким образом? – воскликнул Воуд голосом, полным отчаяния, устремив при этом косой взгляд на хозяина дома.

– Давайте подумаем, – продолжал сэр Роберт. – Когда этот негодяй – его имя жжет мне язык – кончает расшифровку, что с ними происходит?

– Они сразу же передаются сэру Френсису.

– Где бы он ни находился?

– Если он дома, Фелиппес сам вручает ему письма, а если при дворе, то их доставляет туда верхом преданный слуга.

– А если он в Сидлинг Сент-Николас?

Мистер Воуд сразу же понял предложение, скрывавшееся за этим простым вопросом.

– Несомненно; в этом случае можно что-нибудь предпринять. Лошадь может споткнуться, а всадник – удариться головой о камень. Но Уолсингем уже много месяцев не уезжает дальше Барн-Элмс. Ему приходится постоянно участвовать в заседаниях Тайного совета,[130] встречаться с Берли, Хокинсом и агентами лорда Лестера,[131] поэтому у бедняги не остается ни минуты свободного времени.

– А этот преданный слуга? Его преданность нельзя несколько умерить?

Бэннет приблизился к моменту, непосредственно касающемуся мистера Воуда. Последний поднял брови и развел руками.

– Откуда мне знать? У меня нет средств для подкупа преданных слуг.

– Средства могут быть найдены, – осторожно заметил сэр Роберт, – если результат окажется достойным цены.

– Но это невозможно узнать, пока деньги не будут уплачены, – резонно возразил Воуд.

– Это верно, – согласился Роберт.

Казалось, на данной стадии дело могло быть отложено. Но сэр Роберт снова подумал о письме из Парижа. Теперь нельзя упускать удобный случай. Ясно, что долго откладываемое испанское вторжение вот-вот начнется. Что же делать ему? Сохранять нейтралитет? Сидеть тихо и избегать риска? Да, но тогда все почести и обширные владения, обещанные тем, кто будет стоять за Филиппа и истинную веру, достанутся другим. Склонившись вперед, он похлопал Кристофера Воуда по колену.

– Привезите мне эти сведения, и можете сами назначить за них цену. Но я не хочу ничего о них знать, пока они не окажутся на столе передо мной. Я не стану участвовать ни в каких попытках их приобретения и не появлюсь в роли богача который хочет соблазнить преданного слугу на измену долгу. Я не говорю вам, что вы получите деньги, если сделаете то или это. У нас в графстве существуют слова: «бридпортский кинжал». Знаете, что это такое, мистер Воуд?

Мистер Воуд был явно смущен недоверием, которое, по-видимому, испытывал к нему Бэннет.

– Нет, сэр. Никогда об этом не слышал.

– Это пеньковая веревка, мистер Воуд. Многие хорошие люди окончили на ней жизнь, и я опасаюсь оказаться в их достойной компании.

Поднявшись, сэр Роберт улыбнулся.

– Но вы, очевидно, спешите уехать, чтобы сэр Френсис не стал интересоваться о причинах вашей задержки.

Бэннет проводил гостя до конюшен и видел, как он поскакал по газону вдоль подъездной аллеи, чтобы по ней не стучали лошадиные копыта. Воуд поступил так же при своем приезде. Он не стремился произвести на хозяина впечатление соблюдением строгой секретности. Но подобное поведение стало частью его натуры, и отказаться от него ему было не легче, чем сменить кожу.

– Фигляр, – усмехнулся сэр Роберт, – но по-своему полезен.

Выехав за ворота парка, Воуд пустил лошадь рысью и направился в Пул, где устроился в удобной постели лучшей гостиницы, ничуть не заботясь о подозрениях Уолсингема. Тем не менее он долго не мог заснуть, несмотря на усталость. В этой стране с близкой угрозой войны и множеством знатных семейств, погрязших в изменах и заговорах, умный человек может достичь огромных успехов, если будет хорошо вести свою игру. Но для начала игры нужны хорошие карты. Необходимо располагать важными тайнами для их продажи, и мистер Кристофер Воуд полагал, что напал на след одной из них. Конечно, ему бы хотелось заполучить от сэра Роберта письменное обещание, которое, в случае если бы он не раздобыл требуемых сведений, помогло бы ему завоевать большую благосклонность сэра Френсиса Уолсингема. Но овладение этой тайной открывало перед ним великие возможности. Он искал их годы, а теперь они под носом у Фелиппеса. Однако, для Воуда оставалось нерешенной проблемой то, как ему самому оказаться в той же позиции по отношению к носу шифровальщика Уолсингема. Конечно, эту проблему, как и многие другие, мог решить случай, если только успеть вовремя за него ухватиться. Письма адресовались мистеру Грегори из Лайма, вручались непосредственно Фелиппесу, а от него переходили к Уолсингему!.. Внезапно мистер Кристофер Воуд увидел сэра Френсиса, протягивающего ему их на серебряном подносе, и услышал его слова: «Обратите их себе на пользу, друг мой, ибо ваши заслуги никогда не вознаграждались должным образом». Однако, мистер Воуд видел и слышал это во сне.


Глава 18. Тем временем | Пламя над Англией | Глава 20. Интриги и заговоры