home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 24


Ехал через весь город. Оружия не было, ощущение было такое, что едешь по городу голый, все на тебя смотрят, а ты даже прикрыться фиговым листочком не можешь. Проезжали развалины. Не город, а сплошные руины. Для чего все это было сделано? Ради чего, кого? Ради чего я получил дырку в голове? Пока легко отделался, могла быть хуже. И привезли бы меня в сосновом ящике, завернутого в фольгу, а как же сын? Блядь! Кто-нибудь мне объяснит, ради чего мы разрушили этот город, убили столько людей, положили своих? Чтобы безработицы не было? Не понимаю!

И в очередной раз мучил себя вопросами бестолковой войны. В горах мусора копошились люди, толкали перед собой коляски, тележки с нехитрым скарбом. Возле домов еще лежали неубранные трупы. Маразм! До сих пор не убрали трупы! Сейчас чуть потеплеет и чума обеспечена. Блядь! Как убивать людей, так деньги находятся, а как по-человечески похоронить, нет ни денег, ни желания. Полпроцента от награбленного выделили бы на похороны.

Бестолковейшая, бездарнейшая война. Генералы получают награды, увозят полные самолеты добра, а мне выдадут страховочку. Я подсчитал, что будет ровно полтора миллиона рублей. Можно что-то купить, если не затянут, и дадут вовремя. А то инфляция все сожрет.

Пацаны бегали перед развалинами и играли в войну. Что-то кричали на своем языке, смеялись. Дети играют только в то, что видят. А кроме войны, они ничего не видят. Так и вырастут, и кроме войны, и вот этих развалин, ничего не увидят. Разрушать быстро, а вот чтобы строить, необходимы годы, поколения. Сомневаюсь, что народ, который мы пытались уничтожить и научили воевать, народ, вкусивший разбойной жизни и имеющий реального врага — нас, сможет или захочет что-нибудь здесь возрождать. Они поедут в Россию. Вот там развернутся, повеселятся. Может, заставят население российских городов частично испытать тот ужас, что довелось им пережить. Кто знает?.. Кто мог предположить полгода, год назад, что такое может произойти? Мне в этом году сына в школу вести. Надо бы закончить всю эту бодягу до первого сентября, а то будет он вместо уроков смотреть военную хронику в новостях.

Не завтракал, под ложечкой сосало и, несмотря на головную боль, было желание выпить. Может это признаки алкоголизма? Посмотрим. Главное, добраться до своих, а то сейчас перехватят и отправят домой. Почему я, собственно, не хочу домой? С одной стороны все мои помыслы и желания только на это направлены, а с другой?… Не люблю бросать начатое на полдороге. Закончить надо. Замены не пришло, перед бойцами, офицерами, русскими, что полегли здесь, стали калеками на всю оставшуюся жизнь — стыдно. Да и что, приеду я домой, такой весь расписной, с перемотанной, раскалывающейся от боли головой и скажу: «Здравствуй, дорогая жена!» На хрен! Поправлюсь — поеду. Нет такого приказа, чтобы вернуть меня домой, без моего желания. Сейчас активных боевых действий нет, все более-менее спокойно. Отлежусь. Медикаменты на складах сам набирал, а не хватит — обменяю на спирт у соседей, или Сашка-комендант достанет. Вытянем! Главное — живу.

После ранения и бессонной ночи я переоценил прожитую жизнь, стал смотреть на происходящее, на собственную жизнь несколько иначе. Стал ценить каждый прожитый день, минуту, радоваться всему. На неприятности глядеть наплевательски. Я живой, есть, что покушать, жена с сыном здоровы, а остальное — дерьмо. Ценю каждый вздох, каждую минуту, радуюсь солнцу, дождю, ветру, заново полюбил природу. Она — наша мать. Из нее вышли, в нее вернемся. А политики московские — жулики, которым наплевать на Россию и на меня. Не хочу думать обо всех, о Родине. Они не думают обо мне, о моей семье, какого хрена я должен думать и переживать об их судьбах. Пусть каждый заботится сам о себе. Но, не дай, Бог, кто-нибудь тронет меня или моих близких — сокрушу. Боевой опыт не забудешь, не пропьешь, надо будет: в капусту покрошу. Не сумею морально, то уж физически наверняка сумею. И я научился не прощать обид, нанесенных мне. Если раньше мог просто плюнуть, махнуть рукой, то теперь — нет. Общество меня сделало таким, пусть и мирится с таким, какой я есть. Я осознал себя как личность, как личность с большой буквы, а не винтик огромного механизма. Родине, обществу я сполна заплатил долги. Заплатил своей кровью и частью здоровья. Теперь мы квиты. Если общество и Родина давно считают себя свободными от обязательств в отношении меня, то теперь я также могу считать себя свободным от них, и все пропагандистские лозунги меня мало трогают. Я не ставлю себя выше общества или его членов. Нет! Но в свой народ стрелять или принимать на веру очередного надуманного врага, которого мне будут подсовывать, отвлекая от насущных проблем, — этот фокус уже не пройдет. Самые главные мои враги, которые меня и мою страну обокрали, обескровили, послали на смерть, которые отбирают будущее у моего сына, сидят не за океаном, и весь этот бардак не происки ЦРУ. Нет, — вернее, не было, пока я сам их не нажил, — у меня врагов в Грозном, все беды и неприятности у меня от моего народа, моей страны, которую я люблю и ненавижу за бестолковость и бесхребетность, от столицы и политиков всех цветов и направлений, что там окопались.

С этими мыслями подъехал к блок-посту на въезде в Ханкалу. Беглая проверка документов. Въезжаем на территорию базы. Многое изменилось. Мусора уже нет, все ходят подтянутые, козыряют друг другу, ну прямо как в мирное время. Останавливаю какого-то молоденького старшего лейтенанта: на груди у него, как и у всех местных, блестит большой значок. А там надпись «Ханкала». Большой такой значок, что-то там нарисовано, типа щита и чего-то, глаза еще плохо видят, слезятся.

— Где такой можно взять? — интересуюсь у бравого военного.

— Нигде, это Командующий лично каждому, кто служит здесь, выдал. Это отличительный знак Ставки, — гордо отвечает молодец, нежно поглаживая значок на груди.

Я, качая головой, ухожу в сторону. О, времена, о, нравы! Вот уж точно, что они здесь, в Ханкале, будут гордиться своей службой и войной в Чечне. Если уж каждому бойцу тут выдали такие знаки, то что говорить о наградах и званиях, они, наверное, как из рога изобилия сыплются.

Мужики рассказывали, что наш бригадный кадровик, который сидит в Моздоке только для того, чтобы писать наградные листы и заниматься прочей бумажной волокитой, постоянно присылает наградные листы назад. То они неправильно оформлены, то грязные, то мятые. Эту обезьяна уже за три месяца стал из капитана подполковником, грудь вся в орденах. Когда Сан Саныч узнал об этом, предупредил, чтобы к нам не возвращался. Все. Уже перевелся Московский военный округ. М-да, засранцев и чмырей везде хватает.

Через ворота въезжают два БМП, на борту знакомые и родные буквы "С"! Такие родные, такие теплые, такое ощущение, что не видел их уже лет триста. НАШИ! Сибиряки. Спешу к ним. Они заметили и, привстав, держась за выступающие части БМП, машут, призывно кричат. Радость неподдельная. Горло перехватывает, сжимает в тиски, выступают слезы. Что-то я становлюсь излишне истеричным или сентиментальным. Еще не хватало, чтобы мужики заметили, подумают, что на почве ранения сумасшедшим стал. Смахиваю слезу. Машины остановились, все спешились, окружили меня, обнимаемся, хлопаем друг друга по плечам. Приехал и Юра.

Если с другими я просто радостно обнимался, обменивался шутками, то с Юрой, большим моим другом Юрием, просто, без слов, молча обнялись. Я почувствовал, что плечи у него тоже подрагивают. Когда отошел на полшага, заметил, что он тоже смахивает слезу. Понятно, брат, понятно. Значит я не сумасшедший. Это просто настоящая мужская дружба, которая проверена боями и скреплена кровью.

— Что нового, Юра?

— Ты только не волнуйся!

— Не тяни кота за хвост. Рассказывай! — испарина проступила на лбу.

— Понимаешь, пока я тебя возил в Северный, — начал Юра, — какой-то идиот позвонил себе домой, в Юргу и сообщил, что тебя убило, а меня ранило.

— Ты перезвонил в округ, сообщил, чтобы остановили эту дезу?

— Позвонил, но на тебя уже составили похоронку…

— Как составили?!

— Ну, чтобы быстрее твоя жена получила пособие и приготовилась к похоронам.

— Блядь, гребанутся можно!

— Не переживай, я остановил всю эту кухню.

— Спасибо тебе, Юра! — с чувством сказал я и пожал ему руку.

— Моей-то жене сообщили уже, что я ранен. Пришлось через связистов успокаивать ее, что это все ложь, гребеж, и провокация. Мне-то от Новосибирска до Юрги ближе, чем тебе до Красноярска.

— Моя точно не знает?

— Точно. Успокойся.

— Не хватало ей похоронку получить на живого мужа!

— Значит, долго жить будешь, если на тебя, живого, похоронку выписали.

— Твоими бы устами, да мед пить, брат!

Через час поехали домой — в бригаду. За эту ночь я понял, как дорога мне моя часть. Как близки все наши солдаты и офицеры. Мы одна большая семья. Часто ссоримся, ругаемся, но вместе делаем одно большое, никому, правда, не понятное дело.

Медики тут же по приезду принялись за мое интенсивное лечение. Стали колоть те лекарства, которые я сам же и добыл на складах в Грозном. Как сердцем чувствовал, что могут пригодиться. А теперь из-за них не могу лежать на спине, больно. Головная боль проходит с каждым днем, под глазами, правда, появились большие синяки, как будто мне набили морду. Все кому не лень подшучивают. Не обижаюсь, сам подтруниваю над собой. Отношение теплое, не подозревал, что такие теплые чувства у людей ко мне.

Через неделю сняли швы, даже не сняли, а просто выдернули нитки. В связи с тем, что нитки были простыми, а не шелковыми, они начали гнить, и часть ниток осталась под кожей. Они гнили и вместе с гноем выходили. Я просил врачей, чтобы они мне снова сделали надрез и прочистили рану, но они отказывались. Даже пара бутылок хорошего коньяка не оказала должного воздействия. И приходилось мне каждый день, морщась от боли, выдавливать как прыщ гной вместе с нитками, и заливать рану спиртом. Неприятно ощущать, что на голове у тебя гнойная рана, хорошо, что пока черви не завелись.

Съездил во второй батальон, к отцу крестному. Игорь принял меня как родного. Пока я лечился, Игорю удалось выбить с позиций Шамиля Басаева. Тридцать человек выбили целую банду! Того, кто прошел и Абхазию и ГРУшные лагеря, махра победила! Поехали на их позиции. Там я обнаружил почти новый бинокль. Мелочь, но приятно. Бинокль захвачен как трофей у противника. Наш, советский, бинокль — «восьмерка». Т.е. восьмикратного увеличения. Юра нашел бинокль «семерку» и ТР (труба разведчика). Типа маленького перископа, чтобы осматривать окружающую местность, не высовывая головы из окопа.

Тем временем весна полным ходом вступала в свои права. Зацвели персики. Кусты покрылись розовыми цветами, листьев еще нет, запах, аромат одуряющий. Хочется мира, любви, женщину. Какая-то война мешает тебе вернуться к любимой женщине!

Как-то раз поехали к артиллеристам. Они расположились на самой высокой сопке и корректировали огонь по Гудермесу. Били точечно. Особисты притащили информацию, где у духов склады с боеприпасами и техникой. Первый раз видел, как взлетает на воздух склад с боеприпасами. Эффект, должен я вам доложить, как при ядерном взрыве. Огромное ярко-красное облако медленно поднимается вверх и вырастает, как гриб. Потрясающие. То, что раньше видел в кино, не идет ни в какое сравнение. Но самое поразительное, красивое и ужасное, что в небе над нами кружила стая журавлей. Большие серо-коричневые птицы прилетели из теплых стран и каруселью кружили над нами, не понимая, куда девался их дом. Почему такой шум и дым, гарь, чад. Где они будут выводить своих птенцов. Все, как завороженные, смотрели на птиц. Ни у кого не поднялась рука выстрелить, даже прицелится по этим благородным, величавым существам. Все просто смотрели и сочувствовали им. Эта карусель продолжалась около двух часов, а потом они выстроились клином, и улетели куда-то на северо-запад.

Когда вернулись на КП, то узнали, что в бригаду из Красноярска прибыли две представительницы «Комитета солдатских матерей». О чем они беседовали, и что предпринимали, я не знаю. Я только передал с ними письмо. Надо было подготовить жену к появлению гноящейся дырки на лбу.

В письме, как и в предыдущих, я указывал, что нахожусь в Моздоке, и тут, после совместного мероприятия, вышел ночью на улицу, споткнулся и поранил кожу на лбу. Боялся, что кто-нибудь из доброхотов сообщит жене об истинном характере ранения. Пока писал письмо, Пашка готовил дрова на ночь. Хоть и весна вступила в свои права, но по ночам было еще холодно.

— Вячеслав Николаевич, а когда приедете домой, то чеченцам будете мстить? — спросил Пашка.

— Зачем? — искренне удивился я.

— Как? Они же вас ранили, и воевали вы против них.

— Паша, мы с тобой не воевали, а участвовали в восстановлении конституционного порядка. И боролись и воевали не со всем народом, а только с его верхушкой и местной армией, которую Москва по ошибке называет «бандформированиями». Народ здесь не при чем. Сейчас в Россию хлынул поток беженцев. Позже к ним присоединятся и представители этих «формирований». И даже в этом случае, Паша, ты не сможешь их убивать.

— Почему? — недоумевал Пашка.

— Это противозаконно.

— А они?

— Они тоже не имеют права убить тебя, хотя ты разрушил их дома, убил семью, ограбил, изнасиловал дочь, сестру.

— Я никого не грабил, не насиловал, — буркнул Пашка, строгая лучину.

— Я образно. Надо учиться жить вместе. Вот и все. Мирное сосуществование. Тут не будет войны до победного конца. Мы с ними — граждане одного государства, и как бы тебе ни было противно, они пользуются такими же правами, что и ты. В данном случае, даже больше. Потому что они беженцы. А ты, впрочем, как и я — убийцы мирного населения. Не больше, ни меньше.

— Ну, вы загнули — «убийцы». Они — враги, и вообще мусульмане настроены против нас, православных, как против врагов. И в мирной жизни, они всяческие козни против нас строят.

— Ты не прав, Паша, у меня в милиции в Красноярске есть знакомые мужики. Работают втроем, одной бригадой. Один — белорус Саша Дубоделов, второй — русский Серега Никаноров, третий — азербайджанец Натик Талибов, причем не из тех, что родились в России, а приехал по распределению в Сибирь, да и остался. Так вот этому Талибову плевать на национальность, вероисповедание. Он стоит на защите закона и борется с преступниками: азербайджанцами, таджиками, чеченцами, русскими, никого не выделяя. Что на это скажешь? Все зависит от конкретного человека.

— Тут пару дней назад наши остановили расписную «Волгу» на блок-посту. Накладки, бампера, диски, антенн на крыше, что у ежика иголок на голове, стекла тонированные. Выходит весь такой красивый чеченец. Я, говорит, представитель оппозиции. Нашим, глубоко наплевать, чей он представитель, хоть самого Дудаева, порядок есть порядок. Начинают осматривать машину. Нашли в багажнике большой чемодан, хотели сами открыть, но дух не позволил. Открывает сам, а там кнопок, лампочек каких-то — тьма. Спрашивает, у кого есть дома телефон? Один из бойцов и сообщает код своего города и телефон. Дух достает что-то типа зонтика, только раскрывается наоборот. Это оказался аппарат для космической связи. Минут пятнадцать повозился, а затем и протягивает трубку. Наш поговорил с мамой. Понравилась нашим такая «игрушка», говорят: подари, мужик. А тот уперся. Дорогая штучка, нет, и все тут. Наши и кончили его на месте, тело в машину, «Волгу» подожгли и в Сунжу. Возле самой воды она и взорвалась. Стали чемодан крутить, и так и сяк. Не работает, хоть тресни. Расстреляли они аппаратуру и вслед за хозяином в воду кинули.

— Жадность фрайера сгубила. Бойцы тоже идиоты порядочные. Надо было перед тем духа кончать попросить инструкцию по пользованию.

— Так не давал же подлец! — Пашка был до глубины души возмущен нерациональным поведением духа-оппозиционера.

— Наши что, не могут языки развязывать?

— М-да, погорячились ребята. А было бы неплохо сейчас домой позвонить! А, товарищ капитан?

— Молчи, грусть, молчи.

Письмо было готово, я нашел главную тетю и попросил передать письмо в Красноярск. Либо просто бросить в почтовый ящик, либо через своих знакомых. Может кто-нибудь и не доволен действиями этого комитета, но я благодарен им, за то, что мое письмо дошло до адресата.

Через пару дней в бригаду прибыло пополнение. Со всей Сибири и Забайкалья собрали безработных, «бичей», обрядили в форму, выдали оружие, погрузили в самолет и отправили воевать. Пообещали золотые горы. Все прибывшие заключили контракт. Первый опыт боевых действий «профессионалов» или «наемников», язви их в душу. Тьфу!

Часть этой «угрозы Дудаеву» еле стояло на ногах. По дороге успели променять свой сухой паек на спиртное и нажраться. Если бы не товарищи, то рухнули бы наземь. Были солдаты-срочники. Те хоть прошли подготовку на полигоне в Новосибирске, умели обращаться с оружием. Многие солдаты были добровольцами. Никогда на Руси не переведутся герои. На следующий день обещали еще один транспорт с «наемниками». Началась сортировка. Глядя на пропитые лица, я думал, что этим воинам лет триста, я сам-то мальчиком не выгляжу, на добрый десяток лет старше, но эти кадры… Оказалось, что в большинстве своем они все младше меня. Какой-то идиот им напел, что оплата их ратного труда будет сдельно-премиальная. Т.е. оклад сам по себе, и плюс за каждую голову чеченца будут платить дополнительно. Естественно строили они из себя таких крутых боевиков, что Рэмбо, по сравнению с ними, щенок.

Рядом стояли солдаты, которые на себе испытали все круги ада в Грозном, и насмешливо, спокойно наблюдали за этим цирком. Постепенно всех разобрали и развезли по подразделениям.

В шесть часов утра все КП было поднято по тревоге. Командир второго батальона срочно просил прибыть к нему на позиции для разбора происшествия. По его словам все живы, но просил прибыть всех, кто мог передвигаться, и не занят сейчас. Чертыхаясь и матерясь мы оделись и во главе с генералом прибыли в расположение второго батальона. Зрелище, которое мы увидели, было колоритнейшее. Батальон был построен и разделен на три части. В первой части находились солдаты, которые участвовали в штурме Грозного, и несколько солдат-срочников, прибывших вчера; вторая группа — человек двадцать пять-тридцать из вновь прибывшего «народного ополчения». Все, кто находился во второй и третьей — самой многочисленной — группах, были с глубочайшего похмелья. У третьей группы все лица были разукрашены. У некоторых начинали «зацветать» синяки под глазами, губы и носы у всех были разбиты в кровь, форма была перепачкана кровью, оружие было сложено перед ними. Первая и вторая группа были вооружены. Комбат скомандовал и отдал рапорт (доложил) генералу, а затем начал рассказывать:

Проснулся в час ночи и, как обычно, пошел проверять несение службы часовыми. В третьей роте — тишина. Бойцов в окопах нет. Думаю: все! Либо вырезали, либо рота в полном составе дезертировала к противнику, аж пот прошиб. Поднимаю всех свободных офицеров, идем на поиски. Нет никого, ни трупов, ни следов борьбы, ни оружия. Точно, по-тихому поднялись и ушли к духам. Слышим на сопке, что рядом, возня и разговоры. Смотрим в приборы ночного видения. А там вся рота, упитая вусмерть, устроила соревнования по слалому. Садятся на автомат, приклад в землю, и на этих импровизированных салазках лихо объезжают деревья, кустарники. Сталкиваются друг с другом, падают, веселятся. Пикник на обочине жизни устроили себе, сукины дети. Мы их всех переловили, кое-как построили, оружие отобрали. Темно стало, почти ни черта не видать, пересчитали, вроде все балбесы на месте. Подводят ко мне по одному. Я голос изменил и спрашиваю: «Ты знаешь, где находишься, скотина?» Тот и отвечает: «Нет!» Я: «Ты в плену, русская свинья. Будешь в русских стрелять — оставим в живых!» Парень отвечает: «Стреляйте, режьте, но в своих стрелять не буду!» Наш парень! Мы его спать отправили. Следующего вызываем, те же вопросы, тот отвечает: «Буду!» Что мне оставалось делать — в ухо и в обоз. Третьего вызываем, а тот отвечает: «Как прикажете!» И этому гаду в ухо, бойцы мои проверенные тоже в стороне не остались, пару раз приложились. Короче из ста сорока «наемников-ополченцев» только тридцать отказались воевать против нас. Готовы были принять смерть, а остальных, товарищ генерал, прошу сегодня же отправить обратно в те военкоматы, что призвали их на службу. Вот рапорт.

Мы внимательно стали рассматривать третью группу, готовую воевать против своих же. У всех чесались руки, но, судя по их лицам, бойцы им уже популярно ночью объяснили, что те не правы. «Предатели» ежились под нашими пристальными взглядами. Некоторые пытались что-то объяснять, что у них семьи, дети. Но все это только вызывало чувство ненависти, презрения, отвращения. О такую мразь не хотелось даже руки марать. Любой солдат, что прошел Грозный и выжил, стоит памятника из золота и уважения. Я уже говорил, и не боюсь повториться, что каждому из них я готов лично, прилюдно поклониться в ноги. Они, пацаны девятнадцати-двадцати лет не понимали своего величия, величия своего духа, Поступка, который они совершили. Из трехсот семидесяти пяти человек во втором батальоне сейчас оставалось от первоначального состава двадцать восемь. Страшная статистика. И никто из нас не посмел даже осудить на словах этих парней, за то, что они разбили эти морды. За тех, кто остался на Минутке, в Северном, у железнодорожного вокзала, у гостиницы «Кавказ», и во многих-многих местах братской могилы — Грозного.

Ближе к обеду привезли еще около пятидесяти человек пополнения, в основном были опять «наемники». Всего их доставили в Северный двести двадцать, и планировалось еше завезти в несколько этапов. Сволоту из второго батальона набили, как сельдей в бочку, и обратным рейсом отправили на родину.



Глава 23 | Я был на этой войне (Чечня-95) | Глава 25