home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава девятая

Согласно заключению медицинской экспертизы смерть профессора Красницкого П. Н. наступила в районе двух часов ночи 27 июня с. г. в результате остановки сердца. Возможная причина смерти — внезапный испуг, сильное потрясение. Смерть в результате огнестрельной раны исключается. Оба выстрела были произведены не ранее чем через двенадцать часов после остановки сердца…


Щеглов был настолько поражен этим известием, что не помнил даже, как вызвал конвой и отправил Храпова в камеру. Он ходил по кабинету взад-вперед и курил одну сигарету за другой. Картина преступления неожиданно приняла четко очерченные границы, приобрела стройность и логическую последовательность.

Итак, двадцать седьмого июня в два часа ночи профессор умирает от разрыва сердца у себя на даче за письменным столом. В этот самый момент он пишет письмо в КГБ о некоем Алфреде, которого он застал на месте какого-то преступления, но письмо остается незавершенным. Так как дело было ночью, то на столе профессора горит настольная лампа. Где-то около двух часов дня, через двенадцать часов после его смерти, на даче профессора появляется некто, который стреляет ему в спину и преспокойно уходит. Причем выстрел производится из ружья Храпова, но не Храповым (по ходу дела Щеглов выяснил, что весь этот день, двадцать седьмого июня, Храпов был на работе — это подтверждали около десятка его сослуживцев). Правда, стрелять могли не в два, а позже, но одна деталь все же склоняла Щеглова к мысли, что это произошло где-то около двух часов пополудни. С двух до семи вечера на этом участке железной дороги производился ремонт путей и движения в связи с этим не было, а это значит, что преступник мог ухать из Снегирей либо до двух, либо после семи. Наверняка ему было хорошо известно о пятичасовом «окне» в расписании электропоездов московского направления. И вполне логично было бы предположить, что преступник отличался рассудительностью и здравомыслием — по крайней мере, только в этом случае с достаточной степенью точности можно было предсказать все предпринятые им шаги. Как человек рассудительный и здравомыслящий, он постарался бы скрыться с места преступления сразу же после его совершения. А скрыться из Снегирей можно было только поездом.

Отсюда следует, что выстрел прозвучал либо около двух, когда электрички еще ходили, либо около семи, когда электрички уже пошли. Не станет же уважающий себя преступник стрелять, например, в четыре и потом терпеливо ждать поезда, сидючи на платформе в течение трех часов, да еще с орудием убийства за плечами! Но и после семи вечера он вряд ли стал бы затевать стрельбу: в это время обычно возвращается с работы основная масса дачников, и в поселке становится людно и шумно. Значит, стреляли около двух. По крайней мере, это можно принять за рабочую гипотезу.

Что в это самое время делали основные участники событий? Храпов, как уже отмечалось выше, был на работе. Бобров… а вот насчет Боброва пока не все ясно. То, где он находился двадцать седьмого июня с часу дня до момента возвращения им ружья его законному владельцу, еще предстояло выяснить. Ведь в момент совершения убийства ружье находилось у Боброва, по крайней мере, так утверждает Храпов. А это значит, что у следствия были очень серьезные основания считать Боброва тем самым преступником, который выстрелил в профессора первым. Но какая же взаимосвязь между Храповым и Бобровым? Вернее, какая связь между двумя этими выстрелами? Почему именно у этих двоих — причем одновременно — возникли причины убить профессора Красницкого? С Храповым все ясно, а вот с Бобровым… Нет, надо срочно допросить его.

Щеглов вызвал помощника и попросил его разузнать о Боброве все, что только возможно.

Отпустив помощника, он снова задумался. Храпов в тот день заходил к Боброву где-то после пяти, но Боброва дома не оказалось. Любопытно, что на стене бобровской квартиры Храпов увидел свое ружье. Но с двух до пяти было достаточно времени, чтобы вернуться из Снегирей и повесить ружье на стену. Значит, наличие ружья в квартире не снимает подозрений с Боброва… Теперь Чепухов… или как там его?.. Чудаков! Интересно, что делал этот пронырливый малый двадцать седьмого июня в два часа пополудни?

Если он был на даче, то должен был слышать выстрел. Так почему же он его не слышал? Почему он услышал только ночной выстрел — выстрел Храпова? Очередная загадка. Надо будет его срочно вызвать и узнать все, что он знает о том роковом дне, и, кстати, спросить, когда он в последний раз видел профессора Красницкого живым. Хорошо бы еще побеседовать с тем стариком со станции Снегири, который вчера привязался к Чудакову, — возможно, тот человек с ружьем, которого он видел днем двадцать седьмого июня, и есть убийца. Впрочем, со стариком можно и подождать…

Щеглов все ходил и ходил по кабинету, складывая докуренные до самого фильтра «бычки» в массивную мраморную пепельницу. «Бычков» уже набралась целая горка, они не умещались в довольно-таки вместительной пепельнице и падали на покрытый стеклом стол — но Щеглов не замечал этого…

Как же преступник отважился на убийство средь бела дня, когда на выстрел наверняка сбежался бы народ? И неужели его не смутила горящая на столе профессора настольная лампа? Ведь был день, солнце… Стоп! Вчера не было солнца — шел дождь, была гроза… Гроза, гром, грохот… И выстрел! Точно! Он выстрелил в тот момент, когда грянул гром, — и поэтому выстрел никто не услышал! Ай да Щеглов! Ай да молодец!..

Щеглов, не заметив, что у него во рту уже есть сигарета, попытался закурить еще одну — и закурил. За этим занятием и застал его лейтенант. Увидев шефа с двумя сигаретами в зубах, он не выдержал и прыснул.

— В чем дело? — сердито спросил Щеглов.

— Товарищ капитан, — произнес лейтенант, еле сдерживая смех, — есть некоторые сведения об Алфреде, правда, довольно скудные.

— А, давайте! — встрепенулся следователь, машинально кидая одну сигарету в пепельницу и продолжая курить вторую. — Интересно, что вам удалось выяснить.

— Среди знакомых профессора Красницкого Алфреда не оказалось, — начал лейтенант, — но…

— Но?

— Но, как мне сообщили в университете, в конце прошлого года профессор был приглашен принять участие в одной длительной экспедиции к берегам Юго-Восточной Азии…

— Да, я уже слышал об этом.

— Так вот, судно, обслуживающее экспедицию, было в основном укомплектовано эстонцами и латышами. Вот тогда-то я и подумал, что имя Алфред гораздо скорее встретишь среди прибалтийских народов, чем в России, и тщательно проверил весь наличный состав корабля. Поиски мои увенчались успехом: в команде я нашел пятерых, кто носил это имя. Кроме того, один из иностранных гостей, также принимавших участие в экспедиции, звался Алфредом.

— Иностранец? — забеспокоился следователь Щеглов. — Гм… Интересно. Кто же он?

— Профессор из Дании, Алфред Мюссне. Но, я думаю, его можно исключить из списка подозреваемых. Дело в том, что накануне поездки в тропики ему стукнуло девяносто.

— Да, пожалуй, лучше исключить, — согласился Щеглов, садясь в кресло. — Так что же те пятеро?

— Наибольший интерес из пятерых Алфредов, числящихся в списке судовой команды, представляет некий Алфред Мартинес, радист, в прошлом году уличенный в продаже культурно-исторических ценностей иностранным гражданам.

— Иконы? — предположил Щеглов.

Лейтенант кивнул.

— В основном. Но делу хода не дали. Видно, кто-то, — от ткнул пальцем в потолок, — за него поручился. Кстати, узнал я это от бывшего старшего помощника капитана «Академика Булкина» — так называлось исследовательское судно, участвовавшее в экспедиции. Старпом с повышением перебрался в Москву и сейчас работает в министерстве. У остальных Алфредов биографии чистые и для нас интереса не представляют.

— Пожалуйста, поподробнее об этом радисте, — попросил Щеглов.

— Алфред Мартинес, судовой радист, блондин, высок, худощав, тридцать четыре года, живет в Таллинне, женат, детей нет, нрава угрюмого, нелюдимого, авантюрист по натуре… Вот, пожалуй, и все.

— Запросите, пожалуйста, наших коллег в Таллинне, пусть установят наблюдение за Мартинесом.

— Уже запросил…

— Вот как? — Щеглов удивленно вскинул брови. — Отлично, лейтенант, вы делаете успехи.

— …и уже получил ответ, — как ни в чем не бывало продолжал лейтенант. — В течение нескольких дней Мартинес дома не появляется.

— Что?! — Щеглов вскочил из-за стола. — Где же он, черт возьми?

— Неизвестно. Его супруга, Матильда Мартинес, также не имеет понятия, куда запропастился ее муж. По крайней мере, нашим таллиннским коллегам от нее ничего добиться не удалось.

— Хорошо, лейтенант. Не прекращайте поисков Мартинеса. Учтите, этот радист на вашей совести. Все, можете идти. Спасибо.

Лейтенант вышел.

Как же связать этого Алфреда с делом профессора Красницкого? Мартинеса ли имел в виду профессор, когда писал письмо в КГБ, или совершенно другого человека?.. Туман, сплошной туман…

На часах было восемь. Пора было приступать к решительным действиям. В первую очередь Щеглов распорядился вызвать к себе двух свидетелей: к 12.00 — Валентину Храпову, к 14.00 — Максима Чудакова. Потом поехал к Боброву.

При выходе Щеглов столкнулся со старшим лейтенантом Мокроусовым — одним из его помощников по расследовании дела об убийстве профессора Красницкого. Именно Мокроусов занимался выяснением личности Боброва.

— А я к вам, Семен Кондратьевич, — обратился к Щеглову старший лейтенант.

— А, Мокроусов, — обрадовался Щеглов. — Вы как раз кстати. Узнали что-нибудь о Боброве?

— Да, и довольно любопытное.

— Вот и отлично. Садитесь со мной в машину, по дороге все и расскажете. Я как раз к Боброву.

— Бобров Михаил Павлович, тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, — начал Мокроусов, когда оба сотрудника угрозыска уселись на заднем сиденье служебного автомобили, — русский, женат, имеет сына, который сейчас служит в армии, ранее не судим. В данный момент работает грузчиком в мебельном магазине номер… номер у меня где-то записан…

— Неважно, — нетерпеливо перебил его Щеглов. — Дальше.

— Но в мебельном он работает всего лишь год, да и в Москве он живет немногим более года. До переезда в столицу он работал в таллиннском порту — и тоже грузчиком.

— В таллиннском порту, вот как? — насторожился Щеглов. — Гм… Интересно.

— Ничего предосудительного за ним замечено не было — ни там, ни здесь.

— Вам удалось установить, где он был двадцать седьмого июня в два часа пополудни?

— Нет, не успел, Семен Кондратьевич. Ведь для этого по крайней мере нужен опрос свидетелей, а на это необходимо время.

— Да, это верно, — согласился Щеглов. — Хорошо, спасибо и на этом. А каким образом он в Москве оказался?

Мокроусов пожал плечами и кратко ответил:

— Обмен. Это все, что мне известно.

— Ясно.

Машина остановилась на Чкалова, пятьдесят восемь.

— Идемте со мной, — пригласил помощника следователь. — Вы мне можете понадобиться.

Дверь открыла супруга Боброва, миловидная полная женщина средних лет, видимо, хлопотавшая по хозяйству.

— А Михаила нет, — сказала она, удивленно оглядывая обоих мужчин. — Он с полчаса как ушел на работу. Вы по какому, собственно, делу?

Щеглов предъявил удостоверение и молча вошел в квартиру. Квартира была богатой, но, как несколько часов спустя выразился по поводу аналогичной квартиры в Таллинне некто Виталий Барабанов, представляла собой скорее склад дорогих безделушек, нежели со вкусом обставленное жилье. Однако не убранство бобровской квартиры заинтересовало Щеглова, а нечто другое, сразу бросившееся ему в глаза, как только он переступил порог.

— Это ружье вашего мужа? — спросил он, кивая головой на стену, отлично просматриваемую из коридора.

— Да, это его ружье, — ответила Боброва.

— Разрешите взглянуть на него, — попросил Щеглов.

— Разумеется. Я сейчас вам его принесу.

— Не надо, я сам, — остановил хозяйку Щеглов и, отстранив ее рукой, прошел в комнату.

Осторожно сняв ружье со стены, он обнаружил на нем слой пыли по крайней мере трехмесячной давности. Щеглов криво усмехнулся и понимающе кивнул. Да, именно на это он и рассчитывал. Позавчера Храпов, зайдя к Боброву, видел это ружье, но это было не его ружье. Его ружье в этот самый момент находилось в руках убийцы. И Бобров, похоже, был этим самым убийцей. Да, неплохо разыграно.

— Может быть, вы мне все-таки объясните, что произошло? — с тревогой спросила хозяйка, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Щеглов сокрушенно покачал головой.

— Боюсь, ничего утешительного я вам сообщить не могу. Из ружья, которое находилось у вашего мужа, было совершено убийство.

— Этого не может быть, — твердо возразила женщина. — Ружье висит здесь, почитай, уже с полгода. И никто его отсюда не снимал.

— Совершенно верно, это ружье висит здесь давно, но у вашего мужа было еще одно. Вам ничего о нем не известно?

Хозяйка отрицательно покачала головой.

— Я в охотничьи дела своего мужа не вмешиваюсь. К сожалению, — добавила она тихо.

— Да, к сожалению, — согласился Щеглов. — Вспомните, во сколько ваш муж вернулся домой двадцать седьмого июня. Позавчера.

Женщина на минуту задумалась; видно было, что от волнения она не может сосредоточиться.

— Как обычно, — наконец ответила она, — в начале восьмого. А вы что, подозреваете Михаила в этом… убийстве? — Голос ее задрожал, когда она произносила последнее слово.

Щеглов развел руками.

— Факты — упрямая вещь, — сказал он, — и пока что они свидетельствуют не в пользу вашего супруга. Но мы далеки от мысли считать его сопричастным к преступлению, пока не будут собраны все улики, вплоть до самых мельчайших.

— Улики против Михаила? — упавшим голосом спросила Боброва.

— Улики, изобличающие преступника, — поправил ее Щеглов. — А кто им окажется — это определит следствие. Вернее, определит суд, а следствие лишь предоставит необходимые материалы. Пока же, повторяю, против вашего супруга есть одна очень серьезная улика: ружье, из которого стреляли в человека… Всего вам хорошего. Если вы не возражаете, ружье мы возьмем с собой.

— Боброва надо брать, — убежденно сказал Мокроусов, когда они вышли на улицу. — Чует мое сердце — он был в Снегирях двадцать седьмого июня.

— А вот это мы как раз сейчас и выясним, — ответил Щеглов. — Если, конечно, застанем его в магазине.

Мебельный магазин, в котором Бобров работал грузчиком, размещался на соседней улице и еще издали привлек внимание сыщиков многочисленными кучками людей, жаждущих приобрести мебельный дефицит и терпеливо топтавшихся у стен неприступного торгового заведения. Магазин еще не открылся, но жизнь в нем уже кипела вовсю.

В кабинете директора работников уголовного розыска встретил маленький юркий человечек с хитрым взглядом прищуренных глаз и подобострастной улыбкой.

— Директор магазина Мормышкин Степан Ильич. Чем могу служить? — прощебетал он после того, как Щеглов представился.

Из беседы с директором выяснилось, что весь день двадцать седьмого июня Бобров находился на работе и ушел домой около семи вечера.

— А вы не могли бы нам его показать? — попросил Щеглов.

— К сожалению, сейчас Бобров отсутствует. Вы ведь понимаете, товарищи, что, помимо работ непосредственно в магазине, наши грузчики должны разгружать мебель при доставке ее населению. — Директор, казалось, извинялся перед товарищами из МУРа.

— Вот как? — Щеглов весь напрягся. — И как длительны бывают эти отлучки?

— Бывают весьма длительны, — уклончиво ответил директор Мормышкин.

— Так, значит, и двадцать седьмого Бобров отлучался? — с надеждой спросил следователь.

— Нет, — на этот раз уверенно ответил директор. — Я могу совершенно точно сказать, что тот день Бобров, как ни странно, безвыездно провел на работе и в развозке мебели не участвовал.

— Странно? Почему же?

— Понимаете ли, — директор замялся, — обычно грузчики рвутся в такие поездки — подкалымить можно где-нибудь на стороне, да и с клиента лишний червонец взять никто не помешает. Но в тот день Бобров сидел в магазине, это могут подтвердить многие из наших работников.

Щеглов в недоумении поскреб затылок. Выходит, у Боброва стопроцентное алиби. В профессора Красницкого стрелял не он. Но именно его безупречное алиби окончательно укрепило Щеглова в мысли, что Бобров, если и не принимал личного участия в преступлении, то, по крайней мере, активно помогал готовить его. Действительно, не слишком ли явно пытался Бобров подчеркнуть свое алиби, отказываясь от выгодных поездок? Ведь для создания алиби совсем не обязательно было сидеть в магазине у всех на виду, достаточно было заполучить в свидетели шофера или, в крайнем случае, клиента — и алиби было бы столь же безупречным, но куда менее броским. Да, здесь Бобров перегнул палку. Но если не Бобров, то кто же? Кому он передал храповское ружье?

— Разве вас не интересует, товарищ Мормышкин, причина нашего интереса? — спросил Щеглов, пристально разглядывая маленького директора. — В подобных случаях люди обычно сгорают от любопытства.

Директор хитро улыбнулся, сощурив свои маленькие глазки.

— Я, знаете ли, в дела органов не вмешиваюсь. Раз интересуетесь, значит, так надо. Если же вы сочтете возможным сообщить мне что-нибудь, то это вы сделаете сами. В таких случаях я предпочитаю придерживаться пассивной позиции.

— Разумный подход, — согласился Щеглов. — И часто у вас бывают такие случаи?

— Да бывают, — уклончиво ответил директор. — Только все больше по линии ОБХСС. Мебель, знаете ли… А вот и Бобров! — вдруг воскликнул он, тыча пальцем в окно.

Прямо перед окном остановилось грузовое такси. Из него вывалился здоровенный детина под два метра ростом и вперевалку направился к магазину. Щеглов невольно нащупал пистолет в кармане. «Вот так бугай! — с непонятным чувством подумал он. — Такому место как раз в порту».

— Вы разрешите нам побеседовать с ним? — попросил директора Щеглов. — И если можно, здесь, в вашем кабинете.

— Конечно, конечно! — вскочил Мормышкин. — О чем речь!

Он приоткрыл дверь и крикнул кому-то:

— Петрович! Скажи Боброву, что я его жду!

Через минуту вошел Бобров. Руки и плечевой пояс его были настолько развиты, что он вполне мог бы выступать на соревнованиях по культуризму — и наверняка вышел бы в лидеры. Но то, что возвышалось у него над плечами, производило впечатление совершенно потрясающее. Маленькая голова венчала толстую мускулистую шею, и все вместе это — то есть шея с головой — напоминало некий обрубок с торчащими в разные стороны ушами и коротким ежиком жестких, как проволока, волос.

— Вызывал, шеф? — неожиданным тенором спросил Бобров и настороженно покосился маленькими глазками на двух незнакомцев.

— Вызывал, Бобров, вызывал, — ответил директор магазина. — Вот эти два товарища из уголовного розыска желают с тобой побеседовать… Мне выйти? — обратился он к Щеглову.

— Если вас не затруднит.

— Конечно, конечно! Я же все понимаю…

Директор вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, а Бобров, не дожидаясь приглашения, развалился в отчаянно заскрипевшем кресле шефа.

— Вы Бобров Михаил Павлович? — начал Щеглов.

— Да, я Бобров Михаил Павлович, — ответил тот, закуривая. — О чем же вы хотели со мной побеседовать, товарищ начальник?

Щеглов решил действовать напролом.

— Вы подозреваетесь, гражданин Бобров, — резко произнес он, — в убийстве некоего профессора Красницкого…

Щеглову показалось, что Бобров вздрогнул, но уже в следующий момент мебельный грузчик нагло ухмылялся и пускал дым в потолок.

— Продолжайте, — произнес он фамильярным тоном, — я люблю слушать про убийства и вообще всякую детективную дребедень. Особенно про Жеглова с Шараповым.

— Не паясничайте, Бобров, — строго сказал следователь Щеглов, — вам это не поможет. Если вы невиновны…

— А, так вы еще сомневаетесь! Нет уж, я сознаюсь сразу: да, я убил и этого вашего профессора, и еще с десяток других, а заодно трех академиков и четырех депутатов Верховного Совета. Нет, вру, — пятерых! Точно, пятерых!.. — Глаза Боброва постепенно наливались кровью; вдруг он вскочил и заревел: — Вы что, думаете, вам все позволено?! Не те сейчас времена! Честного трудового человека обвинять в убийстве! Пролетария, можно сказать! И в то время, когда враги перестройки снова поднимают головы, когда преступность растет не по дням, а по часам, когда мафия проникла во все сферы нашей жизни, а от рэкета нет покоя ни днем, ни ночью!.. Не позволю!!

Щеглов молча выслушал этот монолог оскорбленного достоинства и спокойно спросил:

— Вам знаком человек по имени Алфред Мартинес?

Бобров застыл на полуслове и вытаращился на Щеглова, забыв закрыть рот. Вся спесь с него слетела буквально на глазах. Вопрос следователя застал его врасплох. Он шумно выдохнул и рухнул в кресло.

— Впервые слышу, — ответил он тихо, но Щеглов все же уловил в его голосе некоторые нотки растерянности. — Нельзя же так, товарищи… — попытался было продолжить игру Бобров, но осекся и махнул рукой.

— Ну как же, Бобров! — теперь вступил в игру Щеглов. — Ведь вы познакомились с Мартинесом в Таллинне, когда работали там портовым рабочим. Ну, вспомнили?

— Мартинес? Не знаю такого. — Бобров уставился в потолок, умело скрывая волнение.

— Хорошо, тогда ответьте мне на такой вопрос: кому вы передавали ружье, полученное вами от Храпова?

— От Храпова? — Бобров очень натурально удивился. — От какого Храпова?.. Ах, от Храпова! Да, да, помню. Нет, никому я ружье не передавал. Могу вам в этом поклясться. И вообще я целыми днями на работе…

— А зачем вы вообще брали у Храпова ружье, когда у вас есть свое?

— Это что, допрос? — угрюмо спросил Бобров.

— Нет, пока только беседа.

— Пока? Спасибо, успокоили. А я чуть было не решил, что мне дело шьют. Ан нет, оказывается, просто беседуем. Так о чем же вы хотите, чтобы я с вами побеседовал, граждане начальники?

— Вы не ответили на вопрос, гражданин Бобров. Зачем вам второе ружье?

— А как по-вашему, зачем вообще ружья нужны? По зверью, я думаю, стрелять.

— Но у вас же есть свое — зачем вам храповское?

— Мое ружье неисправно. А у Храпова я взял ружье потому, что собрался было идти на охоту, но в последний момент мероприятие сорвалось и ружье мне не пригодилось.

— Ну, у следствия несколько иное мнение на этот счет. Вы знаете, что из этого ружья был убит человек?

— Но ведь это же не мое ружье! Оно и было-то у меня всего лишь неделю…

— Да, но человек был убит именно тогда, когда это ружье находилось у вас.

— А разве Храпов… — хотел было что-то спросить Бобров, но осекся.

— Что — Храпов? — насторожился Щеглов.

— Нет, ничего, — тихо ответил Бобров.

— Вы хотели сказать, что Храпов тоже стрелял в профессора? Вы ведь это имели в виду? Откуда вам это известно?

— Ничего мне не известно, — угрюмо ответил Бобров.

— Тогда что значит ваше упоминание о Храпове?

— Да не убивал я никого! — яростно заревел Бобров. — И вообще, я в это время был на работе.

— В какое время? — быстро спросил Щеглов. — Откуда вы знаете, когда было совершено убийство, если непричастны к нему? Отвечайте, Бобров!

— Да я на работе с раннего утра до позднего вечера — потому так и сказал. Ничего конкретного я в виду не имел.

— Допустим. Тогда как вы объясните тот факт, что из ружья, находящегося в вашей квартире, стреляли в человека, а вы к этому отношения вроде как даже и не имеете?

— Но ведь я был на работе!

— Это очень похвально, что вы так помногу работаете, гражданин Бобров. Но вопрос сейчас не в том. Да, действительно, в момент совершения преступления вас видели на работе — алиби у вас безупречное.

— Я же говорил! — воспрянул духом Бобров. — Так на каком же основании вы обвиняете меня в убийстве?

— Не обвиняю, а подозреваю, — поправил Боброва следователь, — и не в убийстве, а в соучастии или, если хотите, в пособничестве убийству. Да, убийца не вы, но оружие в руки убийце вложили именно вы.

— Опять вы за свое! А факты у вас есть?

— Факты будут. Поэтому я и хочу выяснить, каким образом из ружья, которое находилось в вашем доме, был убит человек. Вы можете мне это объяснить?

— Нет, не могу. И не хочу. Объясняйте сами. Впрочем… впрочем, попытаюсь, хотя работа эта целиком на вашей совести, граждане розыскники. В мое отсутствие, а также в отсутствие моей жены, некий злоумышленник проник в мою квартиру, похитил ружье, сделал свое черное дело, а потом подкинул его, то есть ружье, обратно. Вот и все объяснение. Устраивает?

Щеглов задумался, пристально разглядывая грузчика.

— С некоторыми оговорками, но — допустим, так оно и было. Вы подозреваете кого-нибудь конкретно, кто мог бы это сделать?

Бобров пожал плечами.

— Да нет, никого я не подозреваю. А что, если Храпов? — вдруг воскликнул он. — Ведь только он знал об этом ружье.

Щеглов снова задумался. Мокроусов, за все время беседы не проронивший ни слова, нетерпеливо заерзал.

— Храпов, говорите? — произнес Щеглов. — Что ж, это мысль. Я как-то об этом не подумал.

— А вот и зря! — подхватил Бобров с воодушевлением, видя, что подозрения от него переходят на другого человека. — Тот еще тип! Тем более, в Афгане служил, небось людишек там щелкал, что твои орехи.

Щеглов опустил голову и несколько минут молчал. Потом поднял глаза на Боброва и неожиданно произнес извиняющимся тоном:

— Да, мы, видимо, поспешили, подозревая вас, Михаил… э-э… Павлович, в преступлении. Вы уж извините нас, если мы ненароком наговорили вам лишнего. Работа, знаете ли, чертовски нервная. А ваша мысль, товарищ Бобров, действительно заслуживает внимания. Мы обязательно ее учтем.

— Чего уж там, — милостиво махнул рукой Бобров и осклабился, обнажив два ряда маленьких, желтых от никотина зубов, — и в органах бывают проколы. Честно говоря, на вашем месте я рассуждал бы точно так же. И даже задержал бы подозреваемого.

— Задержать человека мы можем только в том случае, — строго произнес Щеглов, — если факты явно свидетельствуют о его вине.

— Я думаю, вы не всегда придерживаетесь этого правила, — подмигнул следователю Бобров.

Щеглов замотал головой.

— Нет, нет, закон обязателен для всех.

В этот момент на столе зазвонил телефон. И тут же в кабинет вбежал директор Мормышкин.

— Извините, это, наверное, мена, — извиняясь на ходу, пропищал он и схватил трубку. — Да, директор у аппарата!..

Щеглов поднялся. Вслед за ним поднялся и Мокроусов.

— Примите наши извинения, товарищ Бобров, — произнес Щеглов, — за причиненное беспокойство…

— Если что, — Бобров вытянул вперед огромный кулак, — я всегда готов помочь нашим доблестным органам.

— Спасибо… Спасибо, Степан Ильич.

— А? Что? — Директор оторвался от телефона. — А, прощайте! Всего хорошего!.. Да это я не вам! Не вам, говорю!.. Тьфу, бросили трубку!..

Оба сыщика молча вышли из мебельного магазина, и лишь в машине Мокроусов нарушил молчание:

— Семен Кондратьевич, почему вы не задержали его сейчас? Не хватает улик?

Щеглов кивнул.

— И он чувствует это. Видит наше бессилие. Потому так нагло и вел себя. Хорош, а? Классический тип громилы-боевика! А кулачищи! Заметили? Попробуй задержи такого, даже если у тебя улик полный карман! Уж теперь-то я точно знаю, что он в этом деле — главный организатор. А как все точно продумал! Но в одном он просчитался. Он решил, что сразу же после признания Храпова следствие будет прекращено. Так бы оно и случилось, если бы не вторая пуля… Кстати, предъявите Храпову бобровское ружье и составьте протокол опознания.

— А что же теперь с Бобровым? — спросил Мокроусов, когда машина остановилась у управления. — Ведь этого бандита нельзя упускать из виду.

— Ни в коем случае, тут вы правы, — согласился Щеглов, — иначе вся наша игра с ним — коту под хвост. Позаботьтесь, чтобы за ним лично, за его домом, а также за его телефоном было установлено круглосуточное наблюдение. И немедленно!

— Будет исполнено, Семен Кондратьевич.

На этом они расстались, и Щеглов направился в свой кабинет. В коридоре его уже ждала Валентина Храпова.


Глава восьмая | Стрела архата | Глава десятая