home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава пятая

Когда Чудаков робко вошел в серое, скудно обставленное помещение, то первым делом он увидел пару пронизывающих насквозь, глубоко сидящих глаз. Следователь Щеглов не отрываясь смотрел на вошедшего, время от времени жадно впиваясь тонкими губами в сырую, чадящую едким коричневым дымом, сигарету. Ему еще не было пятидесяти, но он с честью мог бы сказать, что большую часть своей сознательной жизни провел в беспощадной борьбе с преступным миром. Нелегкая профессия следователя Московского уголовного розыска отложила неизгладимый отпечаток на весь его облик: на речь, одежду, поведение, походку, выражение глаз. Он имел крупную голову с ежиком жестких, коротко стриженных волос, высоким морщинистым лбом, толстым мясистым носом и массивной нижней челюстью. Добрая половина его зубов отливала стальным блеском — результат неоднократных схваток с бандитами всех мастей. Однако наиболее сильное впечатление производили его глаза — маленькие, острые, колючие, глубоко посаженные, они просвечивали собеседника, словно рентгеном, вынуждая порой даже матерых преступников «раскалываться» сразу же, на первом допросе. Именно этими глазами он сейчас ощупывал сидевшую перед ним щуплую фигуру экспедитора, заставляя последнего ежиться и сжиматься в комок.

Несмотря на свою внешнюю браваду и внушительный вид, следователь Щеглов пребывал в смятении. Дело в том, что за всю свою трудовую жизнь он имел дело в основном с тремя категориями людей: преступниками, свидетелями и потерпевшими. Для каждой из них он выработал вполне определенный стиль поведения, и практически всегда это приносило положительные результаты. С преступниками он бывал суров и часто жесток, их жертв обычно не донимал расспросами и как мог успокаивал, зато из свидетелей вытрясал все, что мог, но тактично, без грубости. Этот же тип, будь он неладен, не подпадал ни под одну из вышеперечисленных категорий. Кто он? Сообщник, свидетель или?.. Нет, на жертву он не тянет. Скорее свидетель, хотя… кто его знает?.. Этот словно снег на голову свалившийся экспедитор вызывал у Щеглова, помимо смятения, еще и неприязнь. Где-то в глубинах подсознания следователь продолжал диалог с Храповым, пытаясь понять, что же могло толкнуть его на убийство профессора, а тут приходится возиться с каким-то… После признания Храпова Щеглов испытывал нетерпение, желание действовать, поэтому предстоящую беседу с этим типом намеревался провести в рекордно короткие сроки.

Окончив взаимный визуальный осмотр, следователь Щеглов перешел к делу.

— Гражданин Чепухов? — строго спросил он, гася сигарету о край массивной мраморной пепельницы.

— Чудаков, — поправил следователя Максим.

— Неважно, — буркнул Щеглов. — Что же вы, гражданин… э-э… Чудаков, мешаете органам работать? Вы хоть понимаете, чем это для вас может обернуться?

— Я вам сейчас все объясню, — горячо заговорил Чудаков, сильно побледнев. — Выслушайте меня, товарищ… гражданин следователь…

В течение получаса Максим Чудаков рассказывал следователю Щеглову о проведенном лично им расследовании, не утаив ни единой мелочи, ни самого маленького пустяка. Рассказ Чудакова произвел на следователя должное впечатление, и Щеглов, не спеша прохаживаясь по кабинету, со все возрастающим интересом слушал его, изредка бормоча себе под нос нечто вроде «Однако!» или «Неплохо, неплохо…» Но вот наконец рассказ подошел к концу, и следователь, теперь уже с большим любопытством присматриваясь к собеседнику, произнес:

— Ваша история, Чердаков…

— Чудаков…

— Как вам будет угодно… Так вот, ваша история достаточно поучительна и наводит на размышления. Вы провели расследование как дилетант, и как дилетант вы провели его довольно неплохо. Ваша попытка найти преступника, как это ни странно, увенчалась успехом. Более того, вы нашли его даже раньше нас. Но, — Щеглов сердито посмотрел в глаза собеседнику, для убедительности подняв кверху указательный палец, — но вам должно быть хорошо известно, что частный сыск у нас в государстве запрещен. Вы же воспользовались обстоятельствами и, не имея на то никакого права, начали действовать самостоятельно. Я уже не говорю о вашем анонимном звонке в органы.

— Но позвольте, гражданин следователь, — возразил Чудаков, совершенно обескураженный подобным оборотом дела, — я не совершил ничего противозаконного и ни о каком частном сыске даже и не помышлял.

— Ошибаетесь, Чубуков, и глубоко заблуждаетесь, — сурово произнес Щеглов, закуривая новую сигарету. — А кто, по-вашему, похитил ценнейшую улику с места происшествия? Или не вы, скажете?

— Я, — смутился Чудаков. — Но ведь пыж помог мне найти преступника…

— Допустим. Но вы не имели права утаивать улику от следствия. Далее, вы не только похитили ее, вы допустили просто невероятную беспечность и — что же? — вы потеряли эту улику! И где, спрашивается?

— В химчистке, — окончательно сник Чудаков и отрешенно опустил голову.

— В химчистке! — Голос Щеглова гневно загремел. — И вы, Чурбаков, об этом так спокойно говорите!.. Далее, в течение нескольких часов вы преследовали бедную старую женщину, предварительно обманом выудив у нее свидетельские показания, опять-таки не имея на то никакого права, а под занавес запугали ее перспективой быть убитой в какой-то перестрелке.

— Это не так! Гражданин следователь, все было совсем не так! Я не собирался ее пугать. Что же касается свидетельских показаний, то она сама мне все выболтала — и о Храпове, и о посещении им химчистки. Я ведь хотел как лучше… хотел помочь следствию…

— Верю. Потому и снисходителен к вам. — Тон Щеглова вдруг заметно смягчился, раздражение прошло. — Вы же должны понимать, молодой человек, что мы здесь не в бирюльки играем. Уголовный розыск — это серьезная организация, укомплектованная штатом опытных работников-криминалистов, а потому вам, Чумаков, как дилетанту и человеку, далекому от нашей работы, я бы рекомендовал заняться своими прямыми обязанностями и не лезть, так сказать… э-э… В конце концов, у нас стреляют.

— Я не боюсь! — горячо воскликнул Чудаков.

Щеглов махнул рукой.

— Ладно уж…

Несмотря на возникшую в начале беседы неприязнь, этот молодой, не лишенный смекалки человек вызывал у следователя все же некоторую симпатию. Было в нем какое-то обаяние, непосредственность, даже наивность. Щеглов невольно вспомнил свои молодые годы… Но Чудаков не дал ему углубиться в воспоминания.

— Гражданин следователь, я ведь могу дать свидетельские показания по этому делу.

— Вы их уже дали.

— Нет, я не о том. Я ведь знал покойного профессора Красницкого, наши дачи стоят рядом. Может быть, я что-то мог бы для вас прояснить.

— Да, да, конечно. Но не сейчас. Когда будет нужно, мы вас вызовем. Впрочем, что весьма вероятно, ваша помощь может больше не понадобится. Надеюсь, в скором времени мы закроем дело. Храпов сознался.

— Что? — Чудаков вскочил. — Сознался в убийстве? Не может быть!

— Почему не может? Очень даже может. Храпов во всем сознался, но о причинах, толкнувших его на преступление, молчит. — Щеглов взглянул на часы и заторопился. — Я крайне признателен вам, Челноков, за вашу попытку помочь следствию, но буду еще более признателен, если впредь подобной самодеятельности вы устраивать не будете. Договорились?

Чудаков с понурым видом кивнул головой.

— Ну вот и хорошо, — продолжал следователь миролюбивым тоном. — К сожалению, больше времени я вам уделить не в состоянии. Дела, знаете ли. Прощайте, молодой человек, и звоните, если что. Вот ваш пропуск… Да, чуть не забыл. Если это вас не затруднит, не покидайте, пожалуйста, Москву в ближайшие дни.

Чудаков снова кивнул, взял пропуск и направился к выходу. Но уже у самых дверей его настиг телефонный звонок.

— Следователь Щеглов у аппарата! — послышалось за спиной. — Что? Да, один. Один, говорю, выстрел! Да куда ж еще громче… Как — две пули? Не может быть! А вы не ошиблись? Что? Вскрытие показало? Но ведь Храпов утверждает, что стрелял только один раз… Понял… Хорошо, приму к сведению. Спасибо. Спасибо, говорю! — Щеглов, сильно озабоченный, бросил трубку. — Черт! Связь не могут обеспечить! И где? В самом МУРе!..

Тут он вспомнил про Чудакова. Глаза его вдруг вспыхнули интересом и устремились на готового уже покинуть кабинет экспедитора.

— Погодите! — крикнул Щеглов. — Один вопрос. Вспомните, только постарайтесь не ошибиться, сколько выстрелов вы слышали прошлой ночью? Подумайте, подумайте хорошенько!

Чудаков понял, что случилось что-то непредвиденное, и сердце его забилось от пока еще неясного предчувствия. Он напряг свою память и убежденно ответил:

— Один.

— Вы в этом уверены? — спросил Щеглов, весь подавшись вперед.

— Могу в этом поклясться.

Щеглов шумно выдохнул и как-то весь сник.

— Ладно… — рассеянно произнес он. — Спасибо за помощь. Можете идти, Чебуреков, или как вас… забыл…

— Чудаков.

— Что? Ах да!.. Чудаков. Прощайте…

Чудаков покидал кабинет следователя в смятении. Оказавшись на улице, он предался тревожным думам. Из телефонного разговора Чудаков понял, что произведенное только что вскрытие выявило внезапную деталь: в теле профессора Красницкого обнаружено две пули, хотя, со слов следователя, Храпов стрелял только единожды, да и сам Чудаков был уверен, что чувства не обманули его. Он слышал только один выстрел — за это он мог поручиться. Какой же вывод?..

Вечер был теплым и в то же время свежим и приятным. Ставшее к концу дня багровым, солнце низко висело над горизонтом — там, где горизонт был чист от скоплений многочисленных московских зданий. Жизнь в городе в эти часы оживала: полчища москвичей, окончив работу, с горящими глазами носились из магазина в магазин в поисках чего-нибудь такого, что можно было бы употребить в пищу либо надеть на себя, но часто эти поиски затягивались не на одни сутки, и обессиленные москвичи, хмурые и злые, понуро возвращались домой не солоно хлебавши, чтобы вечером забыться под взглядом всемогущего чародея Кашпировского. Чудаков стоически переносил эти издержки Перестройки и поэтому привык довольствоваться малым. Зайдя в попавшийся на пути гастроном, он приобрел практически весь ассортимент продуктов, бывший в наличии на прилавках: полбуханки черного хлеба, банку «Салата дальневосточного», две тушки сардинеллы х/к и кооперативную «клюкву в сахаре» за рубль пачка; горох, крупу «Артек» и сизо-фиолетовых полуощипанных кур он взять не решился. С этими покупками он и прибыл домой.

В своей московской квартире Чудаков имел некоторый запас продуктов, рассчитанный на довольно длительное безвыходное пребывание в ней при полном исчезновении последних с прилавков столичных магазинов. В основном здесь была собрана богатая коллекция всевозможных консервов, дефицитных круп (рис, гречка и даже макароны), копченостей и сухофруктов, но не последнее место среди всего этого изобилия занимали также сахар, соль и чай. Не следует, конечно, думать, что Чудаков был одержим страстью к столь характерному для нынешних времен накопительству. Нет, наш бескорыстный сыщик был выше этого. Все это богатство сыпалось на него из соседней квартиры, где жила чета немолодых бездетных супругов, работавших на продовольственной базе и считавших своим долгом поддерживать хорошие, если не сказать — приятельские, отношения с молодым работником овощного магазина. И хотя Чудаков редко баловал своих соседей дарами «черного хода» магазина «овощи-фрукты» No 257 (не посылать же их к черту, если тебя слезно умоляют достать хотя бы пару свежих огурчиков на Новый год!), они, несмотря на бурные протесты с его стороны, продолжали одаривать его «чем Бог послал» (по их собственному выражению), причем брали с него не более двадцати процентов сверх госцены. Чудаков же не умел отказывать и, идя на конфликт с совестью, переплачивал за дефицит столько, сколько с него просили — и никогда не торговался. Следует отдать ему должное: часть «левых» продуктов он отсылал матери в деревню, часть продавал за собственную цену товарищам по работе — в убыток себе, заметьте! — а то, что оставалось — оставалось, право же, совсем немного — потреблял сам. Не помирать же с голоду, в конце концов!

Поэтому Чудакову не пришлось безутешно ходить из угла в угол своей единственной комнаты в поисках чего-нибудь съестного — в смысле поесть у него, чего греха таить, все было в полном ажуре. Выложив на стол покупки, он приготовил себе легкий ужин, без особого аппетита съел его, удобно устроился в кресле и в темноте надвигающихся сумерек глубоко задумался.

Какие же выводы можно было сделать из случайно подслушанного им телефонного разговора следователя Щеглова? Вывод первый: в профессора Красницкого стреляли дважды. Теперь возникает вопрос: кто и когда? Если допустить — что совершенно невероятно, но все же — если допустить, что второй выстрел был произведен сразу же вслед за первым, а Чудаков его почему-то не услышал, то единственным свидетельством, подтверждающим непричастность Храпова ко второму (или к первому?) выстрелу, являются слова самого же Храпова. Храпов же утверждает, что стрелял только один раз — по крайней мере, так Чудаков понял из телефонного разговора следователя Щеглова. Можно ли верить Храпову? Думается, да. Ибо зачем ему скрывать такую мелочь, как количество выстрелов, когда он уже признался в главном — в убийстве человека? Что ему даст эта ложь? Ровным счетом ничего. Значит, если даже допустить, что чувства обманули Чудакова, простая логика все же на стороне Храпова.

Отсюда можно сделать вывод второй: помимо Храпова в профессора стрелял кто-то еще. И снова тот же вопрос: кто и когда? Ясно одно — не Храпов. Тогда кто же? И когда — до или после Храпова? Чудаков решил проанализировать оба варианта. Допустим, после. Это значит, что, помимо Храпова, в ту ночь еще кто-то сидел в засаде и ждал своего часа. Выстрелить он мог только в те полчаса, в течение которых Чудаков отсутствовал, гоняясь за человеком в плаще. И даже не полчаса, а минут пятнадцать, так как именно в этот отрезок времени Чудаков находился достаточно далеко от поселка, где-то в районе станции — ведь вблизи поселка он наверняка бы услышал выстрел. Все же остальное время, вплоть до самого утра, Чудаков находился в каком-то десятке метров от места происшествия и не услышать выстрела просто не мог.

Итак, пятнадцать минут. В этот промежуток времени неизвестный вполне мог проникнуть в дом профессора Красницкого и — что же? Если профессор к этому времени был уже мертв, то во втором выстреле необходимости не было, а если неизвестный все же выстрелил, значит, профессор был еще жив. Откуда следует, что выстрел Храпова оказался не смертельным! (Где-то в глубине души Чудаков был бы очень рад такому обороту дела, ибо Храпов почему-то был симпатичен ему.) Логично? Вполне. Правда, одно «но» делало эту версию несостоятельной. Чудаков хорошо помнил, как холодна была рука профессора, когда он коснулся ее. За те пятнадцать минут тело не могло бы так быстро остыть. Но не могло оно остыть и за полчаса! Значит…

Сердце Чудакова бешено забилось. Внезапная догадка озарила его сознание. Ну конечно же! Как же он раньше до этого не додумался! Храпов стрелял в труп! В холодный, уже успевший остыть труп профессора Красницкого! Но самое удивительное в другом: Храпов не знал, что перед ним мертвец, — иначе бы он не выстрелил. Он был уверен, что видит за столом спящего — а не мертвого! — человека, — и нажал на спусковой крючок! А это значит, что тот, второй, и есть настоящий убийца, так как его выстрел прозвучал первым — и оказался смертельным. Признание же Храпова в убийстве, как ни парадоксально это звучит, оказалось недействительным. Да, Храпов — убийца, но в смерти человека неповинен!

Чудаков порывисто вскочил с кресла и стремительно заходил по комнате. Было уже совсем темно, но света он не включал — свет мешал думать. Неожиданное открытие привело его в восторг, а восторг в свою очередь рождал жажду деятельности. Ему хотелось сейчас же бежать, куда — они сам не знал, лишь бы бежать далеко-далеко — и вынюхивать, выслеживать, выискивать, идти по следу преступника. Но кто он — этот преступник?

Стоп! Тут Чудаков сделал второе открытие (видно, «Салат дальневосточный» вкупе с сардинеллой х/к оказал благотворное воздействие на мозг нашего следопыта, сильно активизировав работу серого вещества). Не то чтобы открытие, а, скорее, ниточку, за которую можно было бы уцепиться. Где-то в самой дальней извилине его мозга вдруг всплыл утренний старик с «козьей ножкой» и его назойливость по поводу какого-то ружья, которое Чудаков якобы куда-то «сплавил». Тогда Максим не придал словам деда совершенно никакого значения, но сейчас — сейчас они вдруг наполнились глубоким смыслом. Старик, видимо, действительно видел человека, очень похожего на Чудакова, только тот был с ружьем.

Чудаков стал во всех подробностях восстанавливать в памяти утренний разговор с бывшим фронтовым разведчиком, вспоминать мелочи и незначительные на первый взгляд детали. По словам старика, у того человека были такие же, как у Максима, брюки, а именно — бельгийские «варенки» за сто тридцать пять рублей. Но самое главное заключалось в том — и это вдруг молнией прорезало мозг Чудакова, — что у того типа была точно такая же футболка! Старик узнал «рожу» на футболке, причем не просто узнал — именно по ней он и опознал в Максиме того незнакомца с ружьем. А ведь футболку Чудакову подарил не кто иной, как покойный профессор Красницкий! Возникал какой-то странный треугольник, в вершинах которого находились Чудаков, Красницкий и незнакомец с ружьем, а скреплялся этот треугольник самым странным образом благодаря злополучной футболке с карикатурным изображением какого-то туземного божества или святого. Уловив здесь пока что невидимую взаимосвязь, Чудаков начал лихорадочно перебирать в уме все факты, касающиеся его знакомства с профессором Красницким.

Из скудных источников информации, коими располагал Чудаков, — высказываний самого профессора да собственных наблюдений — ему было известно, что Петр Николаевич Красницкий, ученый-энтомолог с мировым именем, пользовался большим авторитетом. Это был стройный, прекрасно сложенный человек с красивым холеным лицом, большими задумчивыми глазами и длинными волнистыми волосами с проседью, характерной для людей его возраста — а было ему уже за пятьдесят. Говорил он мало, любил шахматы и книги, рыбалку и походы за грибами. Жил скромно, но одевался весьма изысканно и со вкусом. Кажется, преподавал в МГУ, но Чудаков не был в этом уверен.

Нынешней зимой профессор принимал участие в научной экспедиции в страны Юго-Восточной Азии, организованной Академией наук СССР. В экспедиции участвовали крупные ученые и видные специалисты в различных областях науки, в том числе и зарубежные коллеги. В распоряжение экспедиции Академия предоставила большое, технически великолепно оснащенное исследовательское судно. Именно из этой поездки и привез Красницкий ту самую футболку. И хотя в подробности ее приобретения он особенно не вдавался, все же несколько слов, которыми обычно сопровождают подарок, Чудаков от него услышал. Приобретена она была на побережье какой-то далекой азиатской страны, в маленьком порту, где вынуждено было бросить якорь их судно для проведения мелкого внепланового ремонта. Небольшой базар, ничего общего не имеющий с традиционным восточным базаром — с его изобилием, щедростью и громкими выкриками торговцев со всего света, напоминал скорее толкучку где-нибудь на окраине Москвы. Здесь-то и наткнулся профессор на одинокого кустаря-ремесленника, торговавшего вот этими самыми футболками. То ли замысловатый рисунок приглянулся ему, то ли сработала привычка приобретать сувениры повсюду, куда бы не забросила его судьба, — потом профессор этого уже не помнил. Просто шел мимо — и купил, без какой бы то ни было необходимости и причины. Конечно, сама по себе покупка футболки ничего бы не значила, если бы не одна незначительная деталь… Чудаков, усиленно напрягая память, пытался вспомнить тот памятный вечер после возвращения профессора из экспедиции. Они тогда сидели за партией в шахматы и вяло перекидывались какими-то словами через стройные ряды черно-белых фигур. Совсем как будто невзначай профессор вдруг сказал, что позже, уже на борту корабля, он видел точно такую же футболку у одного из членов судовой команды, кажется, радиста. Чудаков помнил, как Петр Николаевич тогда еще как-то странно рассмеялся и добавил, кивая на футболку, что «сей уникальный предмет кустарного производства является образцом вырождающейся культуры этого далекого народа».

Сейчас, после всех этих ужасных событий, слово «уникальный» вдруг наполнилось для Чудакова особым смыслом. Уникальный — это значит единственный в своем роде, нигде больше не встречающийся. И если появилась вторая такая же футболка в окрестностях дачи Красницкого, то принадлежать она могла только тому, другому, обладателю уникума — корабельному радисту. Вероятность случайного совпадения была ничтожно мала. Интуиция подсказывала Чудакову, что это не случайность. Вчера днем — Чудаков вдруг ясно это осознал — в районе Снегирей находился вооруженный охотничьим ружьем член корабельный команды того самого исследовательского судна, о котором упоминал в свое время профессор Красницкий. Он-то и мог быть тем незнакомцем, который выстрелил в профессора первым — за несколько часов до Храпова.

В этом-то и заключалось второе открытие Чудакова, явившееся прямым следствием хитросплетения фактов и логических построений, с блесков осуществленных нашим детективом-любителем.

Чудаков был на седьмом небе от счастья. Еще бы! Сидя в пустой темной комнате, он «вычислил» преступника, как некий сыщик из рассказа Эдгара По, и теперь оставалось только найти этого преступника. Что Чудаков знал о нем? Внешне он был схож с самим Чудаковым — иначе бы старик не спутал их, причем одеты они были совершенно одинаково: в бельгийские «варенки» и уникальную футболку из далекой восточной страны. Далее, служит он, по всей видимости, радистом на том самом судне. Как же оно называлось? Ведь профессор как-то упоминал его в разговоре… «Академик…» Кажется, какой-то академик, но какой?.. Нет, не вспомнить… Так, теперь порт приписки. Если не изменяет память, профессор что-то говорил о Таллинне… Да, точно! Судно отбыло в экспедицию именно из Таллинна… Чудаков, довольный собой и своей памятью, с удовлетворением потер руки. Значит, следы предполагаемого убийцы профессора Красницкого нужно искать в таллиннском порту.

Чудаков поскреб в затылке. То, что завтра ему предстоит поездка в столицу Эстонии, не вызывало у него ни малейшего сомнения. О просьбе следователя Щеглова не покидать Москву он даже и не вспомнил. Сейчас его волновал другой вопрос: как в незнакомом городе найти человека, не зная ни его адреса, ни его имени и фамилии?

Откуда-то из глубин памяти стали смутно выплывать события пятнадцатилетней давности. Тогда Максим учился на дневном отделении одного из московских вузов, который после двух лет обучения он бросил по собственной глупости. Но в бытность еще студентом он познакомился с одним смышленым пареньком, русским по национальности, но выходцем из Эстонии. В Москву он приехал поступать именно в этот институт — и в конце концов добился своего. И вообще, как говорили о нем тогда, он подавал немалые надежды, был трудолюбив, усерден и не лишен способностей — в отличие от его сокурсника Максима Чудакова — разгильдяя, прогульщика и лентяя. Звали его, кажется, Виталик, а вот фамилия… Чудаков помнил, что фамилия у него отнюдь не эстонская, а русская, но вот какая?.. Этот паренек всплыл в памяти Максима именно потому, что жил он в Таллинне, — там, куда надлежало отбыть Чудаков в самое ближайшее время.

Тогда, перед тем как покинуть стены института, Чудаков записал таллиннский адрес Виталика и обещал его как-нибудь навестить, но в те годы случая так и не представилось, а позже подобный визит стал казаться ему несколько нетактичным. Теперь же в этом визите возникла острая необходимость. Виталик был единственным человеком, который мог быть ему полезен в далекой и кипевшей страстями эстонской столице.

Чудаков включил свет и стал искать ту памятную записную книжку, в которой, как он помнил, был записан адрес его таллиннского товарища. Поиски продолжались долго, но все же завершились успехом. Пожелтевшая от времени книжка всколыхнула в душе нашего героя ностальгические чувства — сожаление о бесцельно пролетевшей юности, несбывшихся надеждах, грандиозных планах тех лет… Как же его фамилия?.. Чудаков принялся листать забытую реликвию своей молодости и вскоре обнаружил то, что искал. Вот! «Барабанов Виталий, г. Таллин, ул. Виру…», и так далее. Значит, можно смело отправляться в путь! Лишь бы его институтский друг не сменил место жительства.

А за окном уже брезжил рассвет…

В тот же день Максим Чудаков успешно отбыл в город Таллинн.


Глава четвертая | Стрела архата | Глава шестая