home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



1203 г.

Вскоре, однако, обстоятельства снова переменились и дали новое направление крестовому походу, на которое не рассчитывали ни папа, ни Крестоносцы.

Еще в то время, когда христианское воинство готовилось покинуть Венецию, чтобы направиться к Заре, Средиземноморский мир был потрясен неожиданным событием: византийский император Исаак оказался свергнутым своим братом Алексеем, который лишил его зрения и бросил в темницу. Сын Исаака, которого тоже звали Алексей, сумел бежать на Запад, рассчитывая на помощь европейских монархов. Но поскольку ни монархи, ни папа не оказали ему содействия, юный Алексей направил послов в лагерь крестоносцев. Тронутые бедствиями наследника престола и его отца, бароны и рыцари не отказали ему в поддержке; намерения их полностью разделяли и венецианцы, раздраженные тем, что похититель константинопольского трона предпочел союзу с ними дружбу с их соперниками – пизанцами и генуэзцами. Однако в тот момент, занятые приготовлениями к походу на Зару, союзники воздержались от каких-либо конкретных обещаний. И вот теперь, вскоре после взятия мятежного города, им снова напомнили об этом деле. В Зару прибыли посланники Филиппа Швабского, шурина юного принца Алексея, которые умоляли их восстановить справедливость и законность в Константинополе, заверяя, что это лишь ненадолго отвлечет от цели похода, а принесет неисчислимые выгоды.

В совете союзников возникли горячие споры. Те из крестоносцев, возглавляемые аббатом Серне, которые раньше противились походу на Зару, теперь с равным ожесточением возражали против похода на Константинополь. Они возмущались тем, что частные выгоды какого-то принца ставят на одну доску с делом Божьим; напоминали, что тот самый Исаак, которого собираются защищать, также был узурпатором и люто вредил крестоносцам во время предыдущего похода; указывали, что византийцы, привыкшие к подобным переворотам, не нуждаются в помощи латинян, которые оставили свое отечество отнюдь не для того, чтобы мстить за чужие обиды. И следует ли верить обещаниям юного Алексея, который не имеет ни войска, ни денег, а впоследствии, что весьма вероятно, может обратить оружие против своих благодетелей? «Если вы так чувствительны к несчастиям ближних, – заключали они, – если страстно желаете защищать правду и человечность, то склоните уши к стенаниям братьев ваших, страдающих в Палестине и видящих в вас последнюю надежду».

Венецианцы во главе с дожем резко противились подобным аргументам. Если верить древним летописям, Дандоло был подкуплен султаном Дамасским, стремившимся отвести от себя беду вторжения; но будь это даже басня, она характерна как мнение, господствовавшее среди недовольных. Впрочем, для большей части французов, принимавших участие в походе, поведение и пример дожа были излишни – они и без того, полные презрения к грекам и рассчитывающие на богатую добычу, оказались глухи к призывам аббата Серне и его сторонников, утверждая, что завоевание Константинополя – верное средство к обладанию Иерусалимом, тем более что это приведет к объединению Западной и Православной церквей.

Последний аргумент не мог оставить равнодушным и римского папу. Иннокентий III был не прочь оказать давление на Константинополь; однако это не помешало ему обрушиться на крестоносцев гневным посланием, едва он узнал, что происходило в их лагере. «Пусть никто из вас, – писал он, – не тешит себя мыслью, будто дозволено присваивать или грабить землю греков под тем предлогом, что она не проявляет покорности и что император ее неправедно овладел престолом; каково бы ни было его преступление, не вам судить о нем: вы взяли Крест, чтобы мстить за оскорбление не государей, а Бога». Не дав благословения плану крестоносцев, папа угрожал им проклятиями Неба.

Вельможи и бароны приняли увещевания папы со смирением; тем не менее они не изменили своих замыслов. Совет большинством голосов решил принять предложение Филиппа Швабского и наметил поход против Византии на весну будущего года. Тогда те, кто противился этому, во главе с аббатом Серне, графом Монфорским и Мартином Липцем, решили отделиться; одни из них направились обратно на Запад, другие – в Палестину. Судьба обошлась с ними жестоко. Пятьсот воинов погибли во время кораблекрушения; их единомышленники, проходя через Иллирию, подверглись нападению диких народов и были почти поголовно перебиты. Тем, кто выжил, осталось лишь оплакивать гибель своих товарищей и призывать громы небесные на «совращенных с пути Господнего».

Когда основные силы крестоносцев, все еще пребывавшие в Заре, готовились к отплытию, в их лагере появился юный принц Алексей. Бароны приняли его с почетом, словно императора, и всячески выражали свое сочувствие, клялись возвести на престол. Принц, в свою очередь, расточал соблазнительные обещания, нимало не заботясь о том, как будет их выполнять.

Между тем византийский император, узурпатор Алексей, словно забыл об угрожавшей опасности. Чтобы загладить кровавое преступление, он расточал богатства и должности своим сторонникам, душил народ налогами и, пребывая в постыдной неге, даже распустил часть армии, жалуясь, будто шум оружия мешает его покою. Теряла империя и флот: министры распродавали суда, корабельные снасти и строевой лес. Среди всеобщего растления нравов города и области оглашались именем императора лишь в дни сбора податей; население молчало, страшась доносов, пыток и казней, а Церковь, вместо того чтобы поддерживать государство, погрязла в богословских спорах. Перед лицом грядущего, империя оставалась беззащитной.

Отплыв из Зары, крестоносцы направились к Македонии, жители Дураццо поднесли юному Алексею ключи от города и признали его своим государем. То же повторилось и близ острова Корфу, где собрались все корабли экспедиции; представители населения острова приветствовали латинян как избавителей и устроили им пышный прием. Находясь на Корфу, среди пиров и празднеств, крестоносцы узнали, что Готье Бриеннский с шестьюдесятью рыцарями в течение нескольких месяцев завоевал Апулею и Неаполитанское королевство. Эта весть распалила воображение многих участников похода и чуть ли не привела к новому расколу, который вожди предупредили лишь с огромным трудом. Впрочем, дальнейшее плавание, сопровождавшееся прекрасной погодой, прошло вполне благополучно. Наконец флот прибыл к вратам Босфора и корабли бросили якоря в пристани Св. Стефана, в трех милях от столицы Византийской империи.

Взорам крестоносцев открылось величественное и устрашающее зрелище. Омываемый с юга Пропонтидой, с востока Босфором, с севера заливом, образующим его гавань, окруженный на протяжении более семи миль двойной стеной, Константинополь сверкал куполами и кровлями множества прекрасных зданий, делавших его столицей столиц. Берега Босфора утопали в непрерывной цепи садов и рощ; Халкидон и Скутари на азиатском берегу и Галата, распластанная в конце залива, дополняли необъятную панораму.

Детище Константина Великого, город распадался на четырнадцать кварталов, обладал тридцатью двумя воротами, пятьюстами церквами во главе со Святой Софией – одним из чудес света, и пятью дворцами, каждый из которых сам по себе казался городом. Мост между Европой и Азией, между Архипелагом и Понтом Эвксинским, Константинополь соединял два моря и два материка, имея возможность по своему желанию открывать или закрывать пути мировой торговли. Пристань его, заполнившаяся кораблями всех наций, по праву называлась греками Золотым Рогом или Рогом Изобилия; его стены и башни, часто сравниваемые с вавилонскими, были окаймлены глубокими рвами, которые в случае необходимости превращались в каналы: по первому требованию город мог быть окружен водой и полностью отделен от материка.

Невозможно описать восторг, изумление и страх, попеременно овладевавшие крестоносцами при виде подобного чуда. Вожди вышли на берег и провели ночь в обители Св. Стефана. Но это была бессонная ночь: до самого утра совещались они о том, что следует делать. То содрогаясь от боязни, то предаваясь безудержной радости, они поминутно меняли решения, и так ни к чему и не пришли. С рассветом Дандоло, Бонифаций, Бодуэн и другие вожди распустили свои знамена и выставили щиты, украшенные гербами, дабы явить грекам воинскую пышность Запада и напомнить рыцарям о их предках. Затем флот вошел в пролив и при благоприятном ветре продефилировал вдоль стен Константинополя. Демонстрируя принца Алексея, крестоносцы рассчитывали, что ему, а соответственно и им толпой, усеявшей берега, будет устроена овация. Однако этого не произошло. Наблюдатели были безмолвны, а с высоты башен полетело несколько здоровенных камней. Это заставило рыцарей взяться за мечи: они поняли, что среди тысяч зрителей не найдут своих сторонников. Это было верно, но верно было и другое, чего они еще не знали: враждебные к ним рядовые обыватели византийской столицы были в не меньшей степени враждебны и к своему правительству. Защищать великий город было некому, ибо власти его опирались на одни лишь воспоминания да на небольшие отряды наемников – пизанцев и варягов, равно презиравших своих хозяев.

Крестоносцы беспрепятственно вышли на азиатский берег, разграбили Халкидон и заняли дворцы и сады, в которых еще недавно нежился император Алексей. Он же удалился за городские стены, где, подобно последнему вавилонскому царю, продолжал предаваться пиршествам, не думая, что приговор ему уже произнесен и что вскоре наступит последний час его власти. Напротив, он еще был полон надежд, которыми звучало его хитроумное обращение к баронам и рыцарям, переданное через специального парламентера – итальянца Росси.

Поздравив латинян с прибытием, император выражал удивление способом их действий. Как могли они, направляясь для освобождения Святой земли, поднять меч против христианской державы? Заверяя, что он с радостью помог бы им всеми своими силами, следуй они праведным путем, Алексей заявлял, что в противном случае он вынужден будет употребить эти силы против них, уничтожит их войско и флот и погубит все их предприятие.

Отвечая посланцу императора, уполномоченный крестоносцев выразил удивление, что самозванец, совершивший злодейское преступление против своего брата, законного императора, осмеливается вещать в подобном тоне. Ему бы, прежде чем бахвалиться и предписывать, следовало спросить свою совесть и понять, что для него есть единственный выход – покаяться, вернуть престол тому, у кого он похищен, и молить о снисхождении и прощении. «Если же он далек от раскаяния, – закончил оратор, – скажи ему, что мы презираем его угрозы и не имеем времени выслушивать его бредни».

Это было прямое объявление войны, лишавшее императора всякой надежды обольстить или устрашить противников. Но грозный ультиматум баронов в какой-то мере пошел ему и на пользу: если до сих пор большая часть населения Константинополя держалась довольно индифферентно, то теперь, возмущенные и тоном и существом ответа, многие, прежде всего столичная чернь, стали открыто демонстрировать антилатинские настроения. В столице начались погромы: разрушали дома и лавки западноевропейских купцов, угрожая их жизни. Толпы беженцев потянулись в лагерь крестоносцев. Это еще более усилило злобу последних, и призывы к решительным действиям встретили дружный отклик. Отряд из восьмидесяти рыцарей обратил в бегство войско, высланное императором на азиатский берег. Затем силы крестоносцев соединились в Скутари, прямо напротив Константинополя, очистили себя общей молитвой, погрузились на суда и начали переправу через Босфор. Войско императора, выстроившееся на противоположном берегу, имело целью помешать высадке противника. Но из этого ничего не вышло. С криками «Победить, или умереть!» рыцари бросились в воду, едва корабли приблизились к суше, и мгновенно рассеяли силы греков. Продолжая развивать наступление, крестоносцы овладели всем побережьем к северу от залива, разграбили ставку императора и при этом даже не увидели ни одного из его воинов. В то время как французы овладевали Галатой, венецианский флот, выстроившись вдоль Скутари, двинулся к Золотому Рогу. Вход в залив защищался толстой железной цепью, переброшенной с берега на берег и двадцатью галерами, составлявшими весь флот Византии. Один из больших венецианских кораблей сильным ударом разорвал цепь, греческие галеры были частично потоплены, частично пленены, и весь крестоносный флот торжественно вошел в гавань. Дож полагал, что если бы теперь все бароны и рыцари снова погрузились на корабли, быстрая и полная победа была бы обеспечена. Однако французские вожди с этим не согласились, предпочитая добиваться победы на суше. Овладев Галатой, они направили часть своего войска на северо-запад и, не встречая сопротивления, расположились вдоль стены, прикрывавшей город. Теперь, перед решающим боем, они сочли своим долгом еще раз повторить грекам условия, на которых был бы возможен мир. В ответ со стен и башен полетели камни и копья. С этого момента война приняла особенно ожесточенный и упорный характер. Греки ежедневно устраивали вылазки, и рать осаждавших словно бы сама оказалась в осаде. Крестоносцы день и ночь проводили в доспехах и при оружии, не имея времени ни подкрепить себя пищей, ни успокоить сном. Имея запас продовольствия лишь на три недели, они всеми силами стремились ускорить победу, засыпая рвы и сотрясая вражеские стены осадными машинами. Наконец, после десятидневных схваток, было решено начать общий штурм. 17 июля, под звуки труб и рожков, граф Фландрский, руководивший операцией, повел войска, сопровождаемые боевыми машинами, к вражеским укреплениям. Под стук таранов десятки осадных лестниц поднялись над стенами. Но греки сумели сбросить лестницы, прежде чем рыцари в достаточном числе вышли на стены. Тринадцать смельчаков, успевших подняться на стены, были изрублены греками, двое – взяты в плен. Когда этих двоих доставили в Блахернский дворец, это взбодрило императора и показалось ему чуть ли не победой; однако беда поджидала его с другой стороны.

Венецианцы оказались удачливей французов. Пойдя на приступ водой, со стороны Золотого Рога, их корабли благополучно пристали к берегу, и дож, ведомый под руки и предшествуемый знаменем святого Марка, первым вышел на сушу. Корабли со своих высоких башен перебросили мостки на стену, в то время как сотни рук на суше устанавливали штурмовые лестницы. И вот с судов и с берега одновременно хлынули потоки воинов; тесня осажденных, они в короткое время захватили двадцать пять башен и, спустившись в город, продолжали преследовать врагов на улицах, по дороге поджигая дома и склады. Пожар, распространявшийся от квартала к кварталу, гнал перед собой обезумевшую толпу...

Император Алексей, видя, что все рушится, вскочил на коня и вывел свои войска тремя воротами из города, рассчитывая напасть на французов, все еще пытавшихся оседлать непокорные стены. В первый момент могло показаться, что это ему удалось; но венецианцы уже спешили на помощь французам, и армии императора не оставалось ничего другого, как срочно возвращаться в горящий город. Вслед за тем, ближайшей ночью, трепеща от страха и думая только о спасении жизни, император Алексей покинул родственников, друзей, остатки армии, столицу и тайно отправился искать убежище в каком-либо отдаленном уголке своей гибнущей империи.

Когда следующий день возвестил жителям Константинополя, что они уже не имеют императора, долго сдерживаемая ненависть к беглецу проявилась с полной силой. Все вдруг вспомнили о его злодеянии, о постыдных поступках его любимцев, о своих бедствиях, и тысячи голосов призывали на его голову гнев Божий. Царедворцы сориентировались быстрее, чем остальные: бросившись к тюрьме, где страдал Исаак, они облачили его в порфиру и привели во дворец. Со всех сторон сыпались извинения в былой приверженности к «самозванцу» и клятвы защищать до конца дело «подлинного императора». Поспешили разыскать его супругу, в то время как жена беглого Алексея, еще вчера прославляемая придворными поэтами, была брошена в темницу. Настроения верхов передались и простому народу: люди поздравляли друг друга, во всех сердцах возродилась надежда, и толпы перед дворцом приветствовали Исаака восторженными криками.

Узнав о происшедшем, крестоносцы сначала не поверили своим ушам, а затем возблагодарили Провидение, так облегчившее их задачу. Вскоре их лагерь наполнился жителями столицы, которые, забыв о недавней ненависти, клялись в любви и преданности юному Алексею и его спасителям и умоляли юного принца поспешить в Константинополь, дабы разделить радость и почести своего отца.

Уполномоченные крестоносцев немедленно отправились поздравить нового императора и напомнить ему о договоре, заключенном с его сыном. Исаак принял их на престоле, при полном великолепии, всячески демонстрируя радость и благодарность. Правда, эмоции эти значительно убавились, когда императору стали известны условия договора: двести тысяч марок серебра, снабжение в течение года продовольствием, участие в походе, плюс объединение церквей под властью Рима... Не скрыв от гостей, сколь трудно будет выполнить подобные обязательства, Исаак тем не менее не ответил отказом и постарался все сгладить прямой лестью. «Вы послужили нам столь отменно, – заключил он, – что были бы достойны получить всю нашу империю». Бароны запомнили эти слова.

Между тем появился главный виновник торжества, юный принц, сопровождаемый графом Фландрским и венецианским дожем. Его встретили толпы народа с криками радости, а также латинское и греческое духовенство, словно забывшее взаимную вражду. Во всех церквах пели духовные гимны и возносили благодарственные молитвы. Слепой отец, протомившийся восемь лет в тюрьме, нежно прижимал к груди любящего сына, вызывая общие умиление и восторг. Через несколько дней Алексей был коронован в Св. Софии и разделил верховную власть с Исааком.

Казалось, мир и благодать снизошли на истерзанную землю. Крестоносцев, утвердившихся в Галате, ежедневно посещали греки, доставлявшие им все необходимое; венецианцы заключили мир со своими соперниками – пизанцами; оба государя, ставшие предметом радости для подданных, прославляли даровавших им престол; и все словно бы только и помышляли о клятве, данной при взятии Креста и затем неоднократно повторенной: лететь поскорее в желанную Палестину...

О своих успехах и намерениях вожди крестоносцев письменно известили весь христианский мир. Отписали покаянное письмо и римскому первосвященнику, где смиренные просьбы о прощении чередовались с горделивыми восхвалениями своих подвигов и выражалась уверенность, что теперь-то крестоносцев ничто не задержит от исполнения главной задачи. Но Иннокентий III был слишком умен и дальновиден, чтобы отнестись серьезно ко всем этим заверениям. Он ответил довольно резким письмом, в котором вместо благословения заподозрил в неискренности своих адресатов. «Смотрите, – писал он, – чтобы не прибавить новых преступлений к уже совершенным...»

Папа словно предвидел будущее.

Провидение втайне уже подготавливало события, которые должны были похоронить все благие намерения крестоносцев и еще раз изменить как направление, так и цель священной войны.


1202 г. | История Крестовых походов | 1203 г.