home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава третья

Они очень устали. Страх утомляет. Я мог заметить это по их лицам. И не только устали. Они оказались сломлены, мучались от голода и жажды. Надо дать им поесть, предоставить помещение и почистить их одежду. После этого они сосредоточат все свое внимание только на том, что находится в их малюсеньком внутреннем мирке. А я аккуратно и постепенно верну их в царство ужаса.

Ни одного писка. За все двенадцать часов езды в микроавтобусе. Можно было подумать, что они мертвы, как и собака. С того момента, как я вырубил старушку, прошло много времени. Она начала вонять. Когда же я открыл двери микроавтобуса, на меня уставились пять пар глаз. Моргнул ли кто-нибудь из них хоть раз? Думаю, нет. И уж конечно не милая дохлая овчарка. Она уже окоченела. Я поставил ее на задние лапы, а переднюю подогнул, будто она машет на прощанье остальным. Маленькая девочка рассмеялась. Сначала я не был уверен. У нее рот был заклеен скотчем, но мать взглянула на нее так, словно хотела сказать: «прекрати!», и это меня убедило. Она засмеялась еще раз, когда я протанцевал собакой в ногах ее матери, цепляя когтями за колготки...

Надо бы приоткрыть занавес, которым закрыт грузовой отсек, пустить немного свежего воздуха. Там слишком душно. И надо дать им воды. Я видел вывеску. Через несколько километров будет закусочная. Вполне подходит. Подъехать, залезть в кузов и дать им попить. Только надо приготовиться к жалобам: «Я хочу в туалет», «Я голоден», «Что вам надо?» (скорее «Что, черт тебя подери, тебе надо?»), «Куда мы едем?» Так что для начала я их предупрежу: если кто-нибудь скажет хоть единое слово, то воды не получит никто. Ни капли.

Вот и закусочная. Она оказалась много ближе, чем я предполагал. Не задремал ли я за рулем? Я остановил машину не слишком далеко и не слишком близко от других машин, откинулся на спинку сиденья и огляделся. Никаких патрульных машин, никаких широких лимузинов, которыми так любят пользоваться детективы в этих краях. Никого, кроме кучки откормленных мормонов.

Я съел две плитки шоколада с орешками. Это поможет мне продержаться большую часть ночи. Я близок к цели. Шоколад, кофеин и вода. Надо помочиться, однако я не мог оставить их одних, поэтому для этой цели заранее подготовил в грузовом отсеке бутылку.

Это своего рода пытка: наблюдать, как я мочусь, когда их мочевые пузыри на грани разрыва. Прошло уже не менее двенадцати часов, как каждый из них имел шанс сходить в туалет, и мне интересно, кто из них не выдержит первым. Я заставлю их намочить штаны. Джун отвернулась, то же самое сделали Веселый Роджер, ее надежда и опора, и их сынок. Зато их дорогая доченька уставилась на меня, прямо на мой член. Смелая, что ли? Не заметно никакого беспокойства. Не то, что ее мамочка в тот момент, когда я снимал с нее платье.

Я почувствовал, что случилось, по запаху, еще до того, как увидел, в чем дело. А когда я включил верхний свет в грузовом отсеке, то убедился: мальчонка обделался. С его сестричкой такого не произошло. Похоже, она проклинала его, хотя из-за скотча ничего не слышно. Только Джун снова стрельнула в ее сторону глазами. Роджер выглядел совсем опущенным – чувствовал себя виноватым за то, что пустил меня в дом. Да вы только посмотрите на них после того, как они провели в моем обществе всего лишь полдня! Связанные, голодные, страдающие от жажды, наделавшие в штаны. И вы уже думаете, что Гаррисберг плох, не так ли, Веселый Роджер?

– Ну, хорошо. Слушайте меня, – это привлекло их внимание. Я не разговаривал с ними с самого начала пути. – Настало время утолить жажду. Кто из вас хочет попить первым?

Я знал, что последует. Дорогая доченька подняла голову и задвигала ногами. Взглянув на нее, я подумал, что она не так молода, как мне показалось вначале. Ей было лет шестнадцать. Или семнадцать.

Когда я описал им условия, все закивали. Все, кроме сыночка, которому, похоже, было стыдно.

Я отодрал скотч от рта дочери и обратил внимание на ее губы, резные, как стакан для шампанского, и полные. Помог ей сесть и ощутил ее напряженный позвоночник. Провел ладонью по ее спине, прочувствовал каждую малюсенькую косточку и ее кожу, такую упругую, ее шею, тонкую и гладкую. Я держал руку на ее шее, пока она пила, и чувствовал, как у нее по гортани протекает жидкость.

– Не так много, – мягко сказал я ей. – Тебе надо будет удержать все это в себе.

– Не обоссаться, как он? – прошептала она с таким отвращением, что это заставило меня в восхищении склониться перед ней. Но и только. Она ведь нарушила соглашение.

– Еще одно слово, и они не получат ни капли.

– Правда? – весело переспросила она. – А что вы сделаете, если я буду кричать? Убьете их?

Я закрыл ей рот ладонью, хотя мое тело сотрясалось от смеха. И она понимала это, судя по выражению ее глаз. Тут, я даже в первый миг не поверил, она скользнула язычком по моим пальцам. Ну и шлюха. Какая же она грязная развратная шлюха. Она мне понравилась.

А вот Джун на наш разговор реагировала иначе. Она пыталась пнуть, да, именно пнуть свою доченьку. Я начал подозревать, что здесь кроются серьезные семейные проблемы.

– Прекрати, – рыкнул я на ее мать. – Держи себя в руках.

– Уумпф, уумпф.

– Вот именно, «уумпф, уумпф»!

Даже ее колготки перестали меня возбуждать.

Она уйдет первой, это я уже понял. Приходится приносить жертвы искусству. Конечно, каждому нужно чем-то жертвовать, но Джун Кливер действовала мне на нервы с того самого момента, как я проделал с ее платьем трюк Сары Бернар. Настоящая королева драмы. Позвольте мне сказать, что когда занимаешься таким делом, как я, то встречаешься с самыми разнообразными типами.

Я заклеил рот дочке и перешел к сыночку. Он никак не ответил на мое предложение, и я повернулся к Веселому Роджеру, его отцу, и терпеливо объяснил ему условия еще раз.

Возможно, он слушал. Хотя я не уверен. Вид у него был измученный, глаза усталые и полузакрытые. С некоторыми мужчинами трудно говорить, особенно со здоровяками, которые хотят показать себя еще более здоровыми, делая разные глупости.

– Ей, – я указал пальцем на девочку, – это сошло ей с рук, потому что она миленькая, а ты старый и противный, Роджер... – он несколько сконфузился, услышав свое новое имя. – Так что без выдумок.

Он закивал, как будто хотел сказать: «Конечно, конечно, дай мне попить», и, прежде чем я отобрал у него бутылку, успел заглотить целую кварту.

Джун отвернулась от меня и легла на бок, несомненно, надувшись. Я щелкнул ее бюстгальтером, оттянул резинку на спине, как на рогатке, и отпустил. Не делал такого со студенческой скамьи, мне это понравилось. Она повернулась ко мне. Но к «уумпф, уумпф» прибавилось какое-то рычание, и я объявил:

– Ты проиграла.

Я стал лить воду тонкой струйкой над ее головой, а потом закрыл бутылку.

Теперь она начала дрыгаться. Истеричный приступ гнева. Пришлось отреагировать. Я вытащил нож – хороший выкидной нож, который купил пять лет назад в Мексике, в Соноре.[4] Воистину прекрасный клинок с бирюзовой инкрустацией на ручке и с золотыми колечками по краям. А лезвие из нержавеющей стали такое острое, что мне достаточно было только кольнуть щеку сынишки, и там расцвел алый цветок. Я выбрал его, так как уже начал подозревать, что если порезать дочку, мать и не подумала бы перестать брыкаться. Обычная несовместимость матери и дочурки.

Царапина у сынишки это пустяк, но дрыгаться мать прекратила.

Я вытер лезвие о ее колготки в том месте, где должны быть трусики. Но теперь не почувствовал никакого возбуждения. Необычно, тем более если интимность вызывает враждебность.

Когда я снова взглянул на девушку, та кивнула. Насколько я мог догадаться, а давайте смотреть правде в глаза, я именно это и делал, она одобряла мои действия. Но что было по-настоящему странным, чего никогда не случалось раньше, так это то, что она оказалась мне подстать.


Еще четыре часа пути. Самая прекрасная часть поездки. Путешествие по высокогорной пустыне на северо-востоке Юты. Мимо проплывают скалы из красного камня, прекрасные горы, огромные открытые пространства. Но летом здесь, как в печке, и даже в такой час температура уже начала подниматься. Я понял, что мне стоит включить кондиционер и приоткрыть щель в багажное отделение, а то они там поджарятся.

Я продолжал думать о дочери. Она выглядела просто изумительно. Уже вполне созрела. Когда я притрагивался к ее коже, то мне хотелось делать это снова и снова. Мне хотелось пробежать рукой по каждому сантиметру ее крепкого тела. Она в том возрасте, когда кожа максимально натянута, тверже уже некуда, когда монета, упавшая ей на живот, действительно от него отскочит. Мне пришлось собрать все свои силы, чтобы не залезть в багажный отсек и не потрогать ее грудь. У нее она такая прекрасная, высокая и гордая. Она, конечно, еще несовершеннолетняя, а я не хочу нарушать никакие законы, не так ли?

Какое же должно быть детство, чтобы взрастить такую ненависть. «Если я закричу, вы их убьете?» Полагаю, она интересовалась вполне серьезно. Не думаю, что она будет протестовать, если я их всех укокошу прямо сейчас. А издали все они казались такими нормальными. Поэтому-то именно за ними я и пришел. Единственное, что мне не хватало, так это девчушки. Но у меня одна или две где-то лежат... Плюс парад скелетов. Так что Вандерсоны смогут провести время, думая о том, какой их может ожидать конец. Время для размышлений – время, за которое пропитываешься ужасом. Я хочу, чтобы они дрожали, как скот, который ведут на бойню. Коровы беспомощно ревут, а их мозг разъедают потоки химикатов.

Может, дочь Вандерсонов совращали в детстве? В нынешние времена нельзя не думать об этом: это первое, что приходит в голову. Я действительно презираю детский разврат. Сексуальная эксплуатация детей – позор. Ребенок может превратиться в эмоционального сухаря. Уродов, которые это делают, надо отстреливать.

А может быть, в семье не без урода? Игра слов! Я тащусь! Но вернемся к уродам. Уверен, про меня так и скажут. У меня было прекрасное детство. Никто не совращал меня. Думаю, и отшлепали-то меня всего раза два. Мать сидела дома. Отец работал. А я все время проводил в играх.

Мало-помалу я вырос. Единственный мой фетиш, если это так можно назвать, обычные колготки. Поищите в интернете название «Шаловливые колготки» и обнаружите дюжины сайтов. Думаете, шучу? Хотите снимок азиатки с большими титьками в колготках и с поднятой юбкой? Никаких проблем. Так говорят на юге, на далеком юге. Британскую школьницу в гольфах и просвечивающих колготках? Пожалте. Эти любители колготок даже имеют лоббирующую группу. Они хотят заставить голливудских режиссеров показывать колготки вместо чулок с поясами, которые, по правде говоря, выглядят очень странно. Особенно в сексуальных сценах. На День Святого Валентина[5], может быть, половина женщин, сидящих в ресторане, и надела их, но в остальные дни года они носят колготки, и спасибо за это.

Я и сам пробовал надевать их. Есть такой сайт, мужчины в колготках, обычно мужчины с сильной эрекцией. Но такое возбуждение обманчиво. После того как я сносил с полдюжины пар, у меня пропал к этому всякий интерес. Думаю, это простое переодевание, а в этом ничего необычного нет. На всех вечеринках в Хэллоуин [6], где я присутствовал, половина парней носила женские одежды. А женщины – мужские? Нет. Они – гоблины, феи и ведьмы. А парни? Они – секретарши да проститутки в мини-юбочках, в набитых ватой лифчиках и туфельках.

Так что извращенцем меня назвать трудно, по крайней мере по современным стандартам. Во мне есть много всякого, но я не извращенец. Не надо примешивать сюда похищения. Такая работа. От этого у меня нет эрекции. Я не из тех извращенцев, которые когда убивают, испытывают оргазм. Единственная моя слабость, которую я признаю за собой – тщеславие. От известности я получаю наслаждение. А почему бы и нет? Я заслужил это. До последней капельки. Мои работы уникальные, первосортные и незабываемые. Я беру человеческое сознание и гну его... гну... гну... гну, и в тот момент, когда оно начинает ломаться, вбираю все человеческое тело с его напряжением, агонией и конвульсиями. Именно это я видел в Непале. Под спящей кожей скрыт ураган. Тогда я удивлялся, как такого можно достичь. Меня это и сейчас интересует. Как это делаю я, мне и так известно.

Но вначале необходимо создать ужас, создать его так, как создают что-то стоящее. Для этого требуется время. Много, уйма времени. Похоже на то, как грушу кладут в бумажный пакет и ждут, пока она станет мягкой и сладкой. День ото дня она становится все мягче и мягче, сок поднимается. Вот она уже готова лопнуть. А может, она просто играет со мной? Принимает за дурочка? Бог знает, другие тоже пытались, но такого еще ни разу не было. Они-то начинали делать это уже после того, как видели подвал, клетку.

Затем, через неделю или две, они пытались соблазнить меня, и их мужья в том числе! Они принимали меня за дурочка. Но она начала еще во время похищения. Похоже, это ее возбуждает. Жизнь с мамочкой, папочкой и братишкой так скучна.

Я почувствовал внезапный прилив симпатии и решил, что за ней надо понаблюдать.


У меня возникло такое чувство, будто я провел за рулем вечность. Но вот я свернул с шоссе, поехал по грязной проселочной дороге. Все, что я мог видеть в зеркале заднего обзора, так это хвост пыли, поднимавшийся за нами. В такие дни, как этот, ни ветерка. Сухо. Пыль, медленно оседая обратно на землю, может целый час висеть над дорогой. Каждый раз, как я проезжаю мимо велосипедиста, мне становится его жаль: дышать такой пылью. Если бы я мог, то посылал бы их обратно туда, откуда они приехали. Я переехал сюда, чтобы жить вдалеке от всего мира, а теперь внезапно это место стало столицей горных велосипедистов. Каждый год около миллиона таких спортсменов приезжают сюда, чтобы покататься по скользким каменным тропинкам. Некоторые из них сбиваются с пути и заезжают сюда. У меня был соблазн обессмертить одного или двух таких спортсменов, но я удержался. Каждый шаг должен быть спланирован. Я просто улыбался, говорил им, что они заблудились, и показывал обратную дорогу. А затем я наблюдал, как они стараются больше не сбиться с пути.

Я остановился около загона для скота, открыл ворота, въехал внутрь и снова запер ворота. До того как я купил это место, здесь было ранчо. Земля мне ни к чему. Мне нужно уединение. Главную причину, по которой я купил это местечко, думаю, никто так и не понял. В доме огромный подвал. Мормоны любят подвалы. Они заполняют их пищей так, что могут питаться год, а то и два. Это одно из положений их религии. У них в домах всегда есть подвалы. Но такого подвала я еще никогда не видел. Когда я впервые вошел в него, то был поражен его размерами.

Они построили его как раз под сараем, в котором было полдюжины стойл для лошадей с каждой стороны. Высокий сарай на семьсот квадратных метров. Наверху располагались помещения для гостей. Столбы и балки. Прекрасно, я использовал его как дом. Но подвал, на мой вкус, был просто великолепен.

Вход совершенно скрыт. Он в последнем стойле. Отодвинь сено, и под ним окажется дубовая дверь на уровне пола. Дверь утоплена, а на ней кольцо ручной ковки, которое лежит в специальном углублении. Я даже не заметил этой двери, пока мне ее не показали. Поверни кольцо, и за дверцей откроется крутая лестница, ведущая на пять метров под пол. Подвал раскинулся на всю длину сарая. Выглядит недоделанным. Незаконченные цементные блочные стены. В дальнем конце отхожее место без слива, что-то вроде компостной кучи – «ящик для котят». Рядом трубы с холодной водой.

Когда я осматривал его в первый раз, то он был забит продуктами длительного хранения: стофунтовые мешки с рисом, овсом, мукой, огромные ящики с сухими фруктами, сухим молоком, вяленой говядиной, да еще коробки с чипсами, крендельками с солью. Печенье, кексы в вакуумной упаковке. Мормоны, ожидающие апокалипсиса, похожи на стаю тараканов.

Теперь подвал выглядит совсем по-другому.


Я въехал прямо в сарай, закрыл двойные двери и запер их. А затем прислушался. Слушал очень внимательно. Сюда никто никогда не забирался, но сейчас самое неподходящее время для оплошностей.

Что-то мне показалось странным. Я подумал, что, возможно, это эффект шестнадцатичасовой поездки, но все же осмотрел каждое стойло. Пусто. Если не считать сена, они просто блестят чистотой, точно так же, как их оставили мормоны пятнадцать лет назад.

Продолжая испытывать тревогу, я поднялся в гостевые помещения. Там все спокойно, как в соборе. Осмотрел балки, пересекающиеся у меня над головой, но ничего, кроме единственного кусочка серебряной паутинки. Она зацепилась за балку и сверкала серебром.

Я поднялся наверх. Справа от меня протянулась длинная столовая, а слева располагались комнаты. Когда я осматривал это помещение впервые, здесь стояла новогодняя елка. Гигантских размеров елка, такая, какую в домах я ни разу не видел. Для того, чтобы ее нарядить, требовался, наверное, не один день.

Я прошел мимо запертых комнат, осмотрел холл, машинально заглянув по пути в свою спальню. Но и здесь никого не было. В жилом помещении никого. Это меня успокоило. Я снова спустился вниз и открыл заднюю дверцу микроавтобуса.

Фу, что за запах. Я обрезал веревки на щиколотках у каждого «гостя» и позволил им прислониться к стенке в ближайшем стойле. Не знаю, спал ли из них кто-нибудь, но у девушки глаза были распухшими и красными, словно она плакала. Нахальства поубавилось, да?

Я снял замок, повернул кольцо. Дверь легко поднялась. Сложный механизм. Я повел их вниз как пленников. Джун в колготках выглядела забавно, а у мальчика походка кавалериста. Как я предполагаю, это вызвано массой, скопившейся у него в штанах. Главное, не забыть рассказать им о «коробке для котят».

Когда они вошли в подвал, я внимательно следил за их глазами. Мне хотелось видеть их реакцию. Для меня это очень важно.

Они были в шоке. Когда они увидели, что внутри, все вместе отпрянули к стене, и мне с большим трудом удалось сдержать усмешку.

– Не останавливаться. Идите дальше.

Это очень важный момент, потому что они видят парад скелетов в первый раз. Им на глаза попались остатки отчаявшихся и мертвых, разбитых и сломленных, всех тех патетических людей, которые оставили надежду на удачу и побег. Скелеты стояли перед ними, одетые в те одежды, которые они когда-то носили. Не зря же я скульптор. Я использовал паяльную лампу, чтобы придать фигурам позы, знакомые всем, кто видел мои произведения. Хотя за все это время никто не уловил связи. Для большинства американцев скульптура так далека от телевизионных экранов, что они не заметили и намека. Если им наплевать на меня, то зачем мне беспокоиться о них?

А вот о своей судьбе они беспокоятся. Когда смерть смотрит на них, то они это прекрасно понимают. Ушедшие от нас смотрят пустыми глазницами на каждого вновь прибывшего. И из темноты своих пустых глазниц они говорят – рассказывают о будущем, о том недалеком будущем, когда вновь прибывший присоединится к ним и парад скелетов продолжится.

– Вам оказана большая честь, – объявил я им. – Не каждый может увидеть эту сторону моей работы.

Вид у них совершенно растерявшийся, а это отказ работать. Я погнал их дальше. Мне не нужен открытый бунт. У меня есть пистолет, но я не хочу им пользоваться. Теперь, я это прекрасно вижу, они смотрят на клетку. Воистину великолепное творение. Она поднимается до потолка подвала, такая же широкая, как и подвал. Я сам ее сварил. Она имеет все права на скульптуру, искусство металлоконструкций. В основном она сделана из металла, сталь взята от старых машин и разбитых грузовиков. Хром и медь из сантехники, отделочные материалы, даже детали от пилы и дрели. Если вы хотите сравнить ее с поп-культурой, то подумайте о фильме «Водный мир». А еще лучше, о модных футуристических эпосах, действия которых перенесены во тьму подземного мира. Там из-за толстых решеток на' мир взирают беспомощные пленники.

Также я добавил отбеленные солнцем черепа домашней скотины, кости собак, кошек и более хищных животных. Их гробница создана из ржавых обломков нашей культуры. И клетка эта прочна. Они могут лазить по ней, и многие из них так и делают время от времени, ища путь к бегству. Но единственное, чего они могут добиться, так это порезаться о кости или старые автомобильные бамперы.

Отсюда нет выхода: хочешь лазай, хочешь подкапывай, хочешь ковыряй замок. Веселый Роджер это почувствовал. Он не последовал в клетку за своей семьей. Он остановился у входа, разглядывая подвал. Мне пришлось подтолкнуть его дулом пистолета. Только после этого он присоединился к своему семейству. Я закрыл дверь: серия отверстий и накрепко приваренных болтов. Все проверено.

Я накинул замок и велел Роджеру подойти.

– Повернись.

Он исполнил, не выказав никакого протеста. Возможно, он доверял мне, считал, что я ничего ему не сделаю, по крайней мере, сейчас. А может, ему уже все стало безразлично.

Я заставил его прижаться к вырезу, чтобы у меня появилась возможность снять с него наручники. Большинство из них сразу же после этого срывают скотч со рта и начинают кричать. Но он остался неподвижен. Здоровый мужик, который увял быстрее, чем дешевое полотно.

Джун поспешила ко мне, оттолкнула его, затем повернулась, чтобы я смог разрезать путы у нее на руках. Как только руки ее оказались на свободе, она сорвала скотч со рта и попыталась закричать, но не смогла. Ее горло настолько пересохло, что она закашлялась. А когда наконец смогла выдавить из себя слова, они звучали, как у Линды Блэр из «Экзорсиста»; каждый слог, вырывавшийся из саднившего горла, был оторван от другого, она хрипела как алкоголик, у которого случился приступ астмы.

– Что это значит? Что вам от нас надо? – ее взгляд упал на создания, мимо которых мы прошли, и она прошептала. – Кто это?

Но она и так знала, кто это.

Я сделал знак дочери, чтобы она подошла ко мне, и когда та приблизилась, Джун хлестнула рукой ее по лицу и прошипела:

– Ты мерзкая... девчонка. Как ты смела смеяться над своим братом? Ты заодно с ним? – Джун кинула взгляд в мою сторону, и я увидел, как в них сверкнул гнев. Он звучал и в ее хриплом голосе, когда она опять повернулась к своей дочери. – Только попробуй у меня что-нибудь еще отколоть.

Джун старалась сдержаться, чтобы не закатить дочери вторую пощечину. Она дрожала всем телом. Видя это, Роджер вернулся к жизни. Он взял жену за руку и, мыча – рот у него все еще оставался залеплен скотчем, – отвел ее в сторону. Я понимал, что вот-вот может вспыхнуть ссора.

Я освободил руки девушки. Она, отрывая последний кусок скотча с губ, повернулась ко мне.

– Посмотри, .что ты заставлял меня удерживать.

После этого она подошла к «ящику для котят», сняла штаны, потом трусики и начала долго и обильно мочиться, не отворачиваясь от меня. Что-то вроде ответа на то, что я делал в микроавтобусе. Она так и не сводила с меня глаз, даже тогда, когда Веселый Роджер наконец-то содрал со рта скотч и завопил:

– Прикройся!

Джун присоединилась к мужу. Сынишка тоже принял в этом участие.

Но дочку Вандерсонов это совершенно не беспокоило, она спокойно встала, выставив на показ свой бугорок, натянула трусики. Ее ленивые движения, похоже, еще больше распалили родителей, и все они успешно под руководством своей мамочки довели хор «Прикройся!» до звонкого финала.

Я уже собирался ради безопасности девочки надеть на Джун наручники, но она в изнеможении опустилась на пол у ног мужа. Она выдохлась.


Глава вторая | Парад скелетов | Глава четвертая