home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



5. ТАЙНА ЧЕРНОЙ КОРОЛЕВЫ

Начиная борьбу, я понимал, что вступаю «во владения Кощея». Я еще не знал правил этой борьбы.

Г.Каспаров

Из-за стекла витрины Октавио, Лусинда и Скарамучча наблюдали за ними своими раскрашенными фарфоровыми глазами – неподвижно, в уважительном молчании. Витраж в свинцовом переплете разбивал льющийся сквозь него поток света на разноцветные ромбы, которые, ложась на бархатный пиджак Сесара, превращали сто в подобие костюма Арлекина. Никогда еще Хулия не видела своего друга таким молчаливым, тихим, таким похожим на терракотовые, бронзовые и мраморные статуи, расставленные тут и там среди картин, хрусталя и ковров его антикварного магазина. Да и вообще оба они – и Сесар, и Хулия, – казалось, являлись частью этой живописной обстановки, напоминающей скорее декорации какого-то причудливого фарса, чем тот реальный мир, в котором проходила большая часть их жизни. Сесар сегодня выглядел особенно изысканно – на шее шелковый платок цвета бордоского вина, в пальцах зажат длинный мундштук из слоновой кости, – да и сидел в классической позе, почти гетевской, в падавших на него разноцветных лучах: нога на ногу, одна рука с давно переставшей быть нарочитой небрежностью покоится на другой, держащий мундштук, шелковистые снежно-белые волосы, а над ними – ореол золотистого, красного и голубого света. На Хулии была черная блузка с кружевным воротником, и ее венецианский профиль отражался в большом зеркале, в глубине которого теснились мебель красного дерева, шкатулки, инкрустированные перламутром, гобелены, старинные ткани, облупившиеся резные готические статуэтки на высоких витых подставках и среди них – бронзовая фигура обнаженного гладиатора: поверженный, он рухнул навзничь, прямо на свое выпавшее из рук оружие, и теперь, приподнявшись на локте, покорно и отрешенно ожидал приговора невидимого, но всемогущего императора – поднимет ли он большой палец, опустит ли?

– Я боюсь, – призналась Хулия, и Сесар ответил на ее слова жестом, выражавшим одновременно заботу и бессилие. Легким жестом, исполненным благородства и беспомощной солидарности. Жестом любви, сознающей ограниченность Своих возможностей, выразительным и изящным движением руки, под тонкой кожей которой в золотистом свете чуть голубели вены. Такой жест мог адресовать придворный восемнадцатого века глубоко почитаемой им даме при виде еще отдаленного силуэта гильотины, к которой везла обоих роковая повозка.

– Возможно, ты придаешь этому слишком большое значение, дорогая. Или, по крайней мере, спешишь с выводами. Пока еще никто не доказал, что Альваро не поскользнулся в ванне.

– А документы?

– Этому, должен сознаться, я не нахожу объяснения.

Хулия склонила голову набок так, что концы волос легли ей на плечо. Перед ее мысленным взором роились тревожные видения, порожденные душевным смятением.

– Сегодня, когда я проснулась, первая мысль была: Господи, сделай так, чтобы все это оказалось просто досадной ошибкой…

– А может, именно так оно и есть. – Антиквар ненадолго задумался над вероятностью такой версии. – Насколько мне известно, полицейские и судебные медики честны и непогрешимы только в кино. Да и то не всегда. Во всяком случае, у меня сложилось такое мнение.

Он невесело, словно через силу, усмехнулся. Хулия смотрела на него широко раскрытыми глазами, не особенно прислушиваясь к словам.

– Альваро убит… Ты понимаешь?

– Не мучай себя, принцесса. Это всего лишь изощренная полицейская гипотеза… А с другой стороны, тебе не следовало бы так много думать о нем. С ним все кончено, он ушел. В любом случае, он ушел еще раньше.

– Да, но не так.

– Так или иначе – какая разница? Ушел – и все.

– Это слишком ужасно.

– Да. Но что толку все время говорить об этом?

– Что толку? Альваро погиб, меня допрашивают, я чувствую, что за мной кто-то следит – кто-то, кого интересует моя работа над «Игрой в шахматы»… И тебя удивляет, что я говорю об этом? А что еще мне остается делать?

– Все очень просто, девочка. Если это тревожит тебя до такой степени, ты можешь вернуть картину Менчу. Если ты действительно считаешь, что смерть Альваро не была несчастным случаем, запри на некоторое время свою квартиру и поехали путешествовать. Мы можем провести две-три недели в Париже: у меня там как раз накопилось много дел… Главное – чтобы ты побыла подальше отсюда, пока здесь все не уляжется.

– А что здесь происходит?

– Не знаю. Самое скверное, что мы с тобой даже и понятия не имеем об этом. Меня – как, надеюсь, и тебя – не слишком тревожило бы то, что произошло с Альваро, если бы не эта история с документами… – Он взглянул на нее и как-то неловко улыбнулся. – Впрочем, должен сознаться, что меня это тревожит, потому что по натуре я отнюдь не герой… Может быть, кто-то из нас, сам того не подозревая, открыл нечто вроде сосуда Пандоры…

– Ты имеешь в виду картину, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла Хулия. – Закрашенную надпись.

– Несомненно. Похоже, все началось именно с нее.

Хулия обернулась к своему отражению в зеркале и всмотрелась в него долгим взглядом, как будто не узнавая черноволосую молодую женщину, молча глядящую на нее большими темными глазами, под которыми залегли голубоватые тени, оставленные бессонницей.

– Может быть, они хотят и меня убить, Сесар.

Пальцы антиквара стиснули мундштук из слоновой кости.

– Пока я жив, этого не случится. – Сквозь его обычную сдержанность и достоинство на миг вдруг проглянуло выражение агрессивной решимости, голос прозвучал неожиданно резко и высоко, как голос женщины. – Я могу быть самым большим трусом на свете, дорогая, и даже больше того, но тебе никто не причинит вреда, пока в моих силах предотвратить это.

Хулии только оставалось растроганно улыбнуться в ответ.

– Что мы можем сделать? – спросила она, помолчав.

Сесар, наклонив голову, задумался.

– Пожалуй, пока рано предпринимать что бы то ни было, – проговорил он после недолгого размышления. – Мы ведь еще не знаем, что все-таки было причиной смерти Альваро.

– А документы?

– Я уверен, что кто-то где-то даст ответ на этот вопрос. А суть его, полагаю, вот в чем: повинен ли тот, кто прислал тебе документы, в гибели Альваро или одно не имеет никакого отношения к другому…

– А если подтвердится самое худшее?

Сесар ответил не сразу:

– В таком случае я усматриваю только две возможности. Две классические возможности, принцесса: удрать или продолжать идти вперед. Если взглянуть на это как на дилемму, полагаю, я проголосовал бы за первое; но это, в общем-то, не так уж и важно. Знаешь, я, если хорошенько постараться, могу быть законченным трусом.

Хулия, заложив руки за голову под волосами, размышляла, глядя в светлые глаза антиквара.

– И ты правда мог бы удрать вот так, не узнав, что происходит?

– Правда мог бы. Ты же знаешь: любопытство сгубило кошку.

– Но ведь ты учил меня совсем другому, когда я была маленькой, помнишь?.. «Никогда не выходи из комнаты, не осмотрев всех ящиков».

– Да, но тогда никто не поскальзывался в ваннах.

– Ты просто лицемер. В глубине души тебе до смерти хочется узнать, что происходит.

Антиквар укоризненно сдвинул брови.

– Говорить о моей смерти, дорогая, – это, при сложившихся обстоятельствах, весьма дурной тон… Как раз смерть меньше всего привлекает меня – в особенности теперь, когда я почти старик, а меня окружают восхитительные юные создания, помогающие мне переносить бремя преклонного возраста. И твоей смерти я тоже не желаю.

– А если я решу идти дальше, пока не узнаю, что там за тайны вокруг этой картины?

Сесар скривил губы и сделал такие глаза, как будто он даже и не задумывался над подобным вариантом.

– Чего ради тебе это делать? Приведи мне хоть один серьезный довод.

– Ради Альваро.

– В моих глазах это не довод. На момент, когда все это случилось, Альваро уже не играл для тебя такой роли, как прежде; я достаточно знаю тебя, чтобы быть уверенным в этом… А кроме того, как ты мне говорила, он в этом деле вел не слишком-то чистую игру.

– Тогда ради меня самой. – Хулия с вызовом скрестила руки на груди. – В конце концов, речь идет о моей картине.

– А я-то считал, что ты напугана! Ты же сама говорила об этом.

– Я и правда напугана. Прямо до медвежьей болезни.

– Понимаю. – Сесар оперся подбородком на сплетенные пальцы, на одном из которых переливался топаз. – Фактически, – продолжил он после нескольких секунд размышления, – речь идет о поисках сокровища. Ведь именно это ты хочешь сказать?.. Как в стародавние времена, когда ты была всего лишь упрямой девчонкой.

– Как в стародавние времена.

– Какой ужас. Ты и я, мы с тобой?

– Ты и я, мы с тобой.

– Но ты забыла о Муньосе. Мы ведь записали его в нашу команду.

– Ты прав. Конечно же: ты, я и Муньос.

Сесар усмехнулся. В глазах его заиграли веселые искорки.

– Тогда придется научить его пиратской песне. Не думаю, чтобы он знал ее.

– Это уж точно.

– Мы с тобой просто сошли с ума, девочка. – Теперь антиквар смотрел на нее серьезно и пристально. – Ты хоть отдаешь себе отчет?

– Ну и что?

– Это не игра, дорогая… На сей раз это не игра.

Хулия ответила ему невозмутимым взглядом. Она действительно была очень хороша – с этим блеском решимости в темных глазах, отражавшимся и во взгляде ее зеркального двойника.

– Ну и что? – тихо повторила она.

Сесар снисходительно покачал головой. Затем поднялся, и водопад разноцветных светящихся ромбов, скользнув по его спине, расплескался на полу у ног Хулии. Пройдя в глубь зала, где стоял его письменный стол, антиквар приподнял висевший на стене старый, не особенно ценный ковер – плохую копию «Дамы с единорогом» – и несколько минут рылся в скрытом под ним, вмонтированном в стену сейфе. Потом вернулся к Хулии с небольшим свертком в руках.

– Возьми, принцесса, это тебе. Маленький подарок.

– Подарок?

– Да. Не обязательно же ждать твоего дня рождения.

Удивленная Хулия приняла сверток и, ощущая его необычную для таких скромных размеров тяжесть, развернула полиэтиленовую пленку, затем кусок промасленной ткани. В руках у нее оказался маленький пистолет – хромированный, с перламутровыми накладками на рукоятке.

– Это «дерринджер» – очень старый, поэтому тебе не придется брать лицензию на ношение оружия, – пояснил антиквар. – Но работает, как новенький, и вполне готов к стрельбе пулями сорок пятого калибра. Видишь, он совсем плоский, так что можешь носить его прямо в кармане… Если в ближайшие дни кто-нибудь подойдет к тебе или начнет бродить вокруг твоего дома, – он взглянул на девушку пристально, без малейшей искорки юмора в усталых глазах, – ты уж сделай мне такое одолжение, достань эту игрушку и продырявь ему голову. Помнишь? Как будто перед тобой сам капитан Крюк.


По возвращении домой в течение получаса Хулии пришлось ответить на три телефонных звонка. Первой позвонила Менчу, встревоженная прочитанной в газетах новостью. По ее словам, во всех сообщениях говорилось только о несчастном случае. Хулии стало ясно, что сам факт смерти Альваро меньше всего волнует приятельницу: ее беспокоило лишь, не возникнут ли из-за этого какие-либо осложнения, могущие повлиять на договоренность с Бельмонте.

Второй звонок оказался для Хулии полной неожиданностью: Пако Монтегрифо приглашал ее поужинать вместе и поговорить о делах. Хулия согласилась, и они договорились встретиться в девять в ресторане «Сабатини». Положив трубку, девушка некоторое время сидела задумавшись, пытаясь найти объяснение этому внезапному проявлению интереса к ее особе. Если дело касалось ван Гюйса, то аукционисту следовало бы переговорить с Менчу или, по крайней мере, пригласить их обеих.

Хулия так и сказала ему во время разговора, однако Монтегрифо ясно дал ей понять, что речь пойдет о чем-то, касающемся только ее и его.

Эти мысли занимали Хулию и пока она переодевалась, и когда, закурив сигарету, уселась перед картиной, чтобы снова приняться за удаление старого лака. Только она приготовила первый тампон, как телефон, стоявший рядом с ней на ковре, зазвонил снова.

Подтянув за шнур аппарат поближе, Хулия сняла трубку. В течение последовавших затем пятнадцати-двадцати секунд она тщетно напрягала слух, но так и не услышала ничего, несмотря на то что несколько раз повторила «слушаю» – каждый раз все более раздраженно и нервно, пока наконец не замолкла, напуганная. Еще несколько секунд, задержав дыхание, она прислушивалась к тишине в трубке, потом положила ее, чувствуя, что все ее существо охватывает темный, иррациональный ужас, накатывающий как нежданная волна. Она взглянула на стоящий на ковре аппарат так, словно то был не безобидный телефон, а какое-то черное, блестящее, ядовитое животное, и непроизвольно вздрогнула так сильно, что локтем задела и разлила бутылочку со скипидаром.

Этот третий звонок никак не способствовал ее успокоению. Поэтому, когда позвонили в квартиру, Хулия в противоположном конце своей студии замерла на стуле, вперив глаза в запертую дверь. Лишь третий звонок вывел ее из оцепенения. Выходя утром из антикварного магазина, Хулия не меньше десятка раз заранее мысленно подшучивала над тем, что сделала в следующую минуту. Но сейчас у нее уже не было ни малейшего желания смеяться, когда, прежде чем открыть дверь, она задержалась на несколько мгновений: ровно настолько, чтобы успеть вынуть из сумочки миниатюрный «дерринджер», проверить, заряжен ли он, и сунуть его в карман джинсов. Уж ее-то никто не заставит поскользнуться в ванне.


Муньос стряхнул воду с плаща и неловко остановился в прихожей. Он так промок под дождем, что волосы прилипли к голове, а по лбу и лицу стекали струйки, каплями повисая на кончике носа. Он извлек из кармана портативные шахматы, завернутые в полиэтиленовый пакет с эмблемой какого-то универмага.

– Вы нашли решение? – спросила Хулия, едва успев закрыть за ним дверь.

Шахматист опустил голову с робким и виноватым видом. Он явно чувствовал себя неуверенно в чужом доме, а молодость и привлекательность Хулии, похоже, совсем не способствовали разрядке обстановки.

– Пока нет. – Муньос тоскливо взглянул на лужицу, которую образовали у его ног струйки, стекающие с плаща. – Я прямо с работы… Мы ведь договорились вчера встретиться у вас в это время. – Он сделал два шага вперед и снова остановился, точно сомневаясь, снять плащ или остаться в нем. Хулия протянула руку, и он наконец решился снять плащ. Затем вслед за девушкой вошел в студию.

– В чем проблема? – спросила Хулия.

– Да нет, никакой проблемы нет. В принципе. – Муньос обвел глазами студию, как и накануне, без тени любопытства; казалось, он ищет точку опоры, которая позволила бы ему понять, как следует вести себя в данных обстоятельствах. – Просто нужно хорошенько поразмыслить, вот и все. И еще нужно время. А я теперь только и думаю, что об этом.

Он стоял посреди комнаты со своими шахматами в руках. Хулия увидела, как его глаза нашли картину и буквально вонзились в нее; ей даже не нужно было следить за направлением его взгляда – и так все было ясно. Даже выражение лица шахматиста изменилось, стало, твердым и напряженным, как у гипнотизера, встретившего собственный взгляд в зеркале.

Муньос положил шахматы на стол и подошел к картине. Он проделал это довольно своеобразно: шагнул прямо к центру и стал рассматривать доску и фигуры, как будто всего остального – комнаты и персонажей – попросту не существовало. Наклонившись, он всмотрелся в то, что его интересовало, с совершенно иным – гораздо более напряженным – выражением, чем накануне. И Хулия поняла, что, говоря «я теперь только и думаю, что об этом», он нисколько не преувеличивал. По тому, как он смотрел на изображенную шахматную позицию, было очевидно, что этот человек занят не просто решением чужой проблемы, не имеющей особого значения для него самого.

Он простоял у картины довольно долго, затем повернулся к Хулии.

– Сегодня утром мне удалось восстановить два предыдущих хода, – сообщил он без тени хвастовства, скорее, несколько извиняющимся тоном. Видимо, он считал достигнутые результаты достаточно скромными. – Потом я столкнулся с одной проблемой… Кое-что, связанное с расположением пешек: оно весьма необычно. – Он указал на изображенные фигуры. – Вообще это необычная партия.

Хулия была разочарована. Открыв дверь и увидев Муньоса, насквозь промокшего, с шахматной доской в кармане, она почти поверила, что до решения загадки – рукой подать. Разумеется, шахматист не знал, насколько все срочно, не знал и многих подробностей, связанных с этой историей. Но Хулия и не собиралась посвящать его во все детали.

– Нас не интересуют остальные ходы, – сказала она. – Требуется лишь выяснить, какая фигура съела белого коня.

Муньос покачал головой.

– Я думаю об этом все время. – Он чуть поколебался, как будто то, что он собирался сказать, было слишком уж конфиденциальным. – Я держу в голове все ходы и проигрываю их вперед и назад… – Он снова поколебался. В конце концов губы его сложились в болезненную, отрешенную полуулыбку. – В этой партии есть нечто странное…

– Не только в партии. – Взгляды обоих были устремлены на картину. – Дело в том, что для нас с Сесаром эта партия – всего лишь часть картины, мы не способны найти в ней ничего больше… – Хулия на миг задумалась над тем, что только что сказала. – А ведь возможно, что все остальное – только дополнение к этой игре.

Муньос едва заметно кивнул, соглашаясь, и Хулии показалось, что на это движение у него ушла целая вечность. Эти замедленные жесты, на которые он, казалось, затрачивал намного больше времени, чем необходимо, похоже, находились в прямой связи с его манерой мыслить и рассуждать.

– Вы ошибаетесь, говоря, что ничего не видите. Вы видите все, хотя и не способны истолковать это надлежащим образом… – Шахматист движением подбородка указал на картину. – По-моему, вся проблема сводится к различию в точках зрения. Здесь перед нами имеется несколько уровней, содержащихся один в другом: на картине изображен пол, представляющий собой шахматную доску; на нем, в свою очередь, располагаются персонажи. Они играют в шахматы на доске, на которой находятся фигуры… Кроме того, все это отражено в круглом зеркале слева… А если вам захочется еще больше усложнить дело, можете добавить еще один уровень: наш, то есть тот, с которого мы рассматриваем картину. А чтобы совсем уж все запутать, вот вам еще один: тот, с которого художник представлял себе нас, созерцающих его произведение…

Он говорил бесстрастно, с отсутствующим видом, монотонно, точно повторяя на память какую-то инструкцию, которую сам считал не слишком важной и на которой останавливался лишь потому, что она неизвестна остальным. Хулия растерянно посопела носом.

– Любопытно, что вы это видите таким образом.

Шахматист снова качнул головой, не отрывая взгляда от картины.

– Не знаю, чему вы удивляетесь. Я вижу шахматы. Не одну партию, а сразу несколько. Которые, по сути, все сводятся к одной.

– Это для меня чересчур сложно.

– Вы не должны так думать. Сейчас мы находимся на уровне, из которого можем извлечь много информации: на уровне данной шахматной партии. Решив ее, мы сможем применить сделанные выводы ко всей остальной картине. Это просто вопрос логики. Математической логики.

– Вот уж не думала, что математика имеет к этому отношение.

– Математика имеет отношение ко всему. Любой воображаемый мир – в данном случае эта картина – управляется теми же самыми законами, что и мир реальный.

– И шахматы тоже?

– А шахматы – особенно. Но шахматист – настоящий шахматист – мыслит на ином уровне, нежели простой любитель: его логика не позволяет ему видеть возможные неверные ходы, поскольку он автоматически отбрасывает их… Точно так же, как талантливый математик никогда не занимается изучением ложных подходов к теореме, тогда как люди менее одаренные вынуждены идти именно таким путем, от одной ошибки к другой.

– А вы разве не ошибаетесь?

Муньос медленно перевел взгляд с картины на девушку. На его губах, казалось, мелькнула тень улыбки, в которой, однако, не было ничего от юмора.

– В шахматах – никогда.

– Откуда вы знаете?

– Во время игры человек сталкивается с бесконечным множеством возможных ситуаций. Иногда их можно разрешить, пользуясь простыми правилами, но иногда нужны другие правила, чтобы решить, какие из простых правил следует применить в данном случае… Или же возникают незнакомые ситуации, и тогда приходится придумывать новые правила, которые включают в себя прежние или, напротив, отметают их… Ошибка может быть совершена только в момент выбора: выбора того или другого правила. Я же делаю ход лишь после того, как исключил все правила, непригодные в данном случае.

– Меня удивляет подобная уверенность.

– Не знаю почему. Ведь именно из-за этого вы и остановили свой выбор на мне.

Раздался звонок в дверь, и на пороге появился Сесар – с зонта вода в три ручья, ботинки насквозь промокли, – изрыгающий проклятия в адрес погоды и дождя.

– Я ненавижу осень, дорогая, клянусь тебе. Со всеми ее туманами, сыростью и прочими прелестями. – Он пожал руку Муньосу. – Начиная с определенного возраста, некоторые времена года начинают казаться человеку ужасающей пародией на него самого… Я могу налить себе рюмочку? Впрочем, что за чушь – разумеется, могу.

Он сам приготовил себе щедрую порцию джина со льдом и лимоном и через пять минут присоединился к остальным. Муньос разложил на столе принесенную с собой шахматную доску.

– Правда, я еще не добрался до хода белого коня, – начал объяснять он, – но, думаю, вам будет интересно узнать, какие у нас успехи на данный момент… – Маленькими деревянными фигурками он создал на доске то же положение, что и на картине. Хулия заметила, что он делает это на память, не сверяясь ни с ван Гюйсом, ни с начерченной накануне позицией, которую он извлек из кармана и положил рядом на стол. – Если хотите, могу объяснить вам, какими рассуждениями я руководствовался, проигрывая партию назад.

– Ретроспективный анализ, – заинтересованно кивнул Сесар, отхлебывая из стакана.

– Да, – подтвердил шахматист. – И мы будем пользоваться той же самой системой записи, которую я объяснил вам вчера. – Он наклонился к Хулии со схемой в руке, одновременно указывая на доску.

Фламандская доска

– Исходя из расположения фигур, – продолжал Муньос, – и имея в виду, что последний ход сделан черными, прежде всего необходимо выяснить, какая именно из черных фигур сделала этот ход. – Он указал концом карандаша на картину, затем на схему и, наконец, на разложенную на столе доску. – Для этого проще всего исключить черные фигуры, которые не могли сделать этого хода, поскольку они заблокированы или из-за своей расстановки… Очевидно, что ни одна из черных пешек, стоящих на а7, b7, d7, вообще не делала ни одного хода, потому что все они еще находятся на своих исходных позициях, которые занимали в начале игры… Четвертая – и последняя – пешка, а5, тоже не могла ходить, поскольку заперта между белой пешкой и своим собственным черным королем… Мы можем также исключить черного слона с8, который также все еще стоит на своей исходной позиции: слоны ходят по диагонали, а справа и слева от него стоят пешки из его же команды, тоже еще не делавшие ходов… Что касается черного коня, находящегося на b8, мы можем с уверенностью сказать, что и он еще не играл, поскольку попасть на эту клетку он мог только с клеток а6, с6 или d7, а они уже заняты другими фигурами… Вам понятно?

– Абсолютно. – Хулия, склонившись над доской, следила за объяснениями шахматиста. – Это доказывает, что шесть из десяти черных фигур не могли сделать интересующего нас хода…

– Даже больше, чем шесть. Прибавьте к ним еще и ладью, стоящую на c1: она ходит только по прямой, а все соседние с ней поля заняты… В общей сложности мы имеем семь черных фигур, которые не могли сделать последнего хода. Но мы можем исключить еще и черного коня, стоящего на d1.

– А его почему? – поинтересовался Сесар. – Ведь он мог попасть туда с клеток b2 или е3…

– Нет. Находясь на любом из этих полей, этот конь угрожал бы шахом белому королю, стоящему на с4: в нашей ретроспективной игре мы можем назвать это воображаемым шахом… А ни один конь или другая фигура, державшая короля под угрозой шаха, никогда не покидает этой позиции добровольно, это просто невозможный ход. Вместо того чтобы отойти, эта фигура возьмет короля, и на этом партия закончится. Подобной ситуации просто не может быть, поэтому мы можем сделать вывод, что и конь d1 также не делал искомого хода.

Хулия подняла глаза от доски.

– Это сводит все возможные варианты к двум фигурам, не так ли?.. – И она по очереди коснулась их пальцем: – К королю или ферзю.

– Совершенно верно. Тот последний ход мог быть сделан королем либо ферзем, которого мы, шахматисты, часто именуем королевой, или дамой. – Муньос присмотрелся к расположению фигур на своей доске и протянул руку к черному королю, но, однако, так и не коснулся его. – Проанализируем сперва позицию короля, который перемещается на одну клетку в любом направлении. Это значит, что он мог попасть туда, где сейчас находится, то есть на поле а4, только с клеток b4, bЗ или аЗ… теоретически.

– Что касается b4 и bЗ, это ясно даже мне, – заметил Сесар. – Король никогда не может находиться рядом с клеткой, занятой другим королем. Так?

– Точно так. Находясь на b4, черный король оказался бы под угрозой шаха со стороны белых ладьи, слона и пешки. А на bЗ – со стороны ладьи и короля. Невозможные позиции.

– А он не мог прийти снизу, с аЗ?

– Никоим образом. Он получил бы шах от белого коня, стоящего на b1, который оказался там не только что, а находился на этой клетке на протяжении нескольких ходов. – Муньос поочередно взглянул на собеседников.

– Таким образом, речь идет об еще одном случае предвидимой угрозы шаха, которая доказывает, что не король сделал интересующий нас ход.

– Следовательно, последний ход, – принялась рассуждать вслух Хулия, – сделал черный ферзь… прошу прощения, черная королева. Или дама…

Шахматист неопределенно пожал плечами.

– Именно это мы, в принципе, и предполагаем. Если руководствоваться чистой логикой, то после исключения всего того, что не является возможным, то, что осталось, сколь бы невозможным оно ни казалось и сколь бы ни было трудно нам его принять, просто не может не оказаться верным… Только в нашем случае мы можем еще и доказать это.

Хулия взглянула на шахматиста с еще большим уважением.

– Это невероятно. Это просто как в детективном романе.

Сесар чуть скривил губы.

– Боюсь, дорогая, что ты попала в самую точку. – Он поднял глаза на Муньоса. – Продолжайте, Холмс, – добавил он с любезной улыбкой. – Должен сознаться, что вы нас заинтриговали до глубины души.

Уголок рта Муньоса едва заметно изогнулся: это была не столько попытка изобразить улыбку, сколько рефлекторное проявление учтивости. Было очевидно, что все внимание шахматиста поглощено доской. Его глаза казались еще более запавшими, в них появился лихорадочный блеск: выражение лица человека, пребывающего в неких воображаемых абстрактных пространствах, видимых только ему.

– Давайте исследуем, – снова заговорил он, – возможные передвижения черной королевы, расположенной в клетке с2… Не знаю, известно ли вам, Хулия, что ферзь является самой могущественной фигурой в игре, он может перемещаться на любое число клеток, в любом направлении и теми же ходами, что и любая другая фигура, за исключением коня… Как мы видим, черная королева могла попасть туда, где она сейчас находится, с четырех клеток: а2, b2, bЗ и d3. Думаю, теперь вы уже и сами понимаете, почему она не могла прийти с bЗ, правда?

– Думаю, что да. – Хулия сосредоточенно сдвинула брови. – Думаю, она ни за что не ушла бы оттуда, где держала белого короля под угрозой шаха.

– Точно так. Еще один случай возможного шаха, исключающий вероятность того, что ферзь пришел с клетки bЗ… А что вы скажете насчет d3? He кажется ли вам, что черная королева могла прийти оттуда, – скажем, чтобы избежать угрозы со стороны белого слона, находящегося на f1?

Хулия довольно долго мысленно анализировала эту возможность. Наконец лицо ее озарилось.

– Нет, не могла! – воскликнула она, пораженная тем, что сумела прийти к такому выводу без посторонней помощи. – Не могла, по той же самой причине. Стоя на d3, она угрожала бы белому королю шахом, правда?.. Поэтому не может быть, чтобы она пришла оттуда. – Она обернулась к Сесару. – Вот здорово! Ведь я в жизни не играла в шахматы…

Теперь Муньос указал концом карандаша на клетку а2.

– Точно такая же ситуация с угрозой шаха сложилась бы, находись королева тут. Поэтому эту клетку мы также исключаем.

– То есть становится очевидным, – подхватил Сесар, – что она могла попасть на свое нынешнее место только с b2.

– Возможно.

– Как это «возможно»? – Антиквар выглядел одновременно недоумевающим и заинтересованным. – Я бы сказал, что это просто бросается в глаза.

– В шахматах, – отвечал Муньос, – весьма немного таких ситуаций, которые можно было бы назвать совершенно ясными. Взгляните на белые фигуры, расположенные на вертикали b. Что произошло бы, находись королева на b2?

Сесар в раздумье поглаживал подбородок.

– Она оказалась бы под угрозой со стороны белой ладьи, стоящей на b5. Без сомнения, именно поэтому она и перешла на с2: чтобы спастись от ладьи.

– Неплохо, – согласился шахматист. – Но это лишь одна из возможностей. Впрочем, причина, по которой она сделала этот ход, пока не важна для нас… Помните, что я говорил вам раньше? Когда исключишь все то, что не является возможным, то, что осталось, волей-неволей должно оказаться верным. А посему давайте подведем итоги: если, во-первых, последний ход был сделан черными; во-вторых, девять из десяти черных фигур, находящихся на доске, не могли его сделать; в-третьих, единственная фигура, которая могла его сделать, – это королева; и, в-четвертых, три из четырех гипотетических перемещений королевы невозможны… Получается, что черная королева сделала единственно возможный ход: с b2 на с2 и, вероятно, сделала его, чтобы уйти от угрозы со стороны белых ладей, занимающих клетки b5 и b6… Это вам ясно?

– Как день, – ответила Хулия, и Сесар кивком подтвердил ее слова.

– Это значит, – продолжал Муньос, – что нам удалось сделать первый шаг в ретроспективном анализе этой партии, который мы с вами проводим. Следующая позиция – то есть предыдущая в партии, поскольку мы идем в обратном направлении, – наверное, будет такова:

Фламандская доска

– Видите?.. Черная королева еще находится на b2, она еще не перешла на с2. Так что теперь предстоит выяснить, какой именно ход белых вынудил королеву так поступить.

– Ясно, что это был ход белой ладьи, – сказал Сесар. – Той, что стоит на b5… Она могла прийти с любой клетки пятой горизонтали… Коварная тварь.

– Может быть, – ответил шахматист. – Но это не оправдывает в полной мере бегство черной королевы.

Сесар удивленно заморгал.

– Почему? – Он смотрел то на Муньоса, то на доску. – Ведь ясно, что королева постаралась скрыться от угрозы белой ладьи. Вы же сами сказали это минуту назад.

– Я сказал: вероятно. Вероятно, она сбежала от угрожавших ей белых ладей. Но я не говорил, что ее вынудил к этому переход белой ладьи на b5.

– Я совсем запутался, – сознался антиквар.

– Присмотритесь хорошенько к доске… Не имеет значения, каким был ход белой ладьи, находящейся сейчас на b5, потому что другая белая ладья, стоящая на b6, к этому моменту уже держала под угрозой черную королеву, понимаете?

Сесар еще раз всмотрелся в расположение фигур, на сей раз он молчал несколько долгих минут.

– Повторяю: я сдаюсь, – сказал он наконец, полностью обескураженный. За время объяснений и размышлений он успел выпить до последней капли свой джин с лимоном, а сидевшая рядом с ним Хулия тем временем курила сигарету за сигаретой. – Если это не белая ладья b5, тогда рушатся все наши построения… Где бы ни находилась эта ладья, эта малосимпатичная королева сделала свой ход раньше, потому что шах был раньше…

– Нет, – возразил Муньос. – Не обязательно. Ладья, к примеру, могла съесть какую-то черную фигуру, стоявшую на b5.

Приободренные этой перспективой, Сесар и Хулия снова склонились над доской. Через пару минут антиквар поднял голову и с уважением взглянул на Муньоса.

– Все точно, – восхищенно проговорил он. – Видишь, Хулия?.. Какая-то черная фигура, стоявшая на b5, прикрывала королеву от угрозы белой ладьи с b6. Когда другая белая ладья съела эту фигуру, королева оказалась под непосредственной угрозой. – Он снова взглянул на Муньоса, ища подтверждения своим словам. – Должно быть именно так. Другой возможности нет. – Он еще раз окинул взглядом доску, на сей раз с выражением некоторого сомнения. – Ведь нет, правда?

– Не знаю, – честно ответил шахматист, и у Хулии вырвалось тихое отчаянное «О Господи!». – Вы сформулировали гипотезу, а в этом случае всегда существуют риск, что ее автор начнет подгонять факты под теорию, вместо того чтобы подгонять теорию под факты.

– Значит?..

– То, что я сказал. Пока мы можем рассматривать только как гипотезу, что белая ладья съела черную фигуру на b5. Нам нужно проверить, имеются ли другие варианты, и, если они есть, исключить из них невозможные. – Глаза его снова угасли, весь он как-то померк, посерел и казался ужасно усталым, когда неопределенно развел руками, то ли оправдываясь, то ли сомневаясь. Уверенность, с которой он только что объяснял ходы, исчезла, и Муньос опять выглядел угрюмым и неловким. – Именно это я имел в виду, – его взгляд уклонился от взгляда Хулии, – когда сказал вам, что столкнулся с проблемами.

– А следующий шаг? – спросила Хулия. – Каким он будет?

Муньос с выражением покорности судьбе на лице рассматривал стоявшие на доске фигуры.

– Думаю, это будет медленное и трудное изучение тех шести черных фигур, которые уже выведены из игры… Я попытаюсь выяснить, каким образом и где они могли быть съедены. Каждая из них.

– Но ведь на это может уйти несколько дней, – сказала Хулия.

– Или несколько минут. Все зависит от обстоятельств. Иногда помогает интуиция, иногда просто везет. – Он окинул долгим взглядом доску, потом картину. – Но есть нечто, в чем у меня не осталось ни малейших сомнений, – продолжил он после минутного размышления. – Тот, кто написал эту картину – или придумал эту задачу, – играл в шахматы весьма необычным способом.

– Какое у вас мнение о нем? – спросила Хулия.

– О ком?

– О том шахматисте, которого здесь нет… О котором вы только что говорили.

Муньос посмотрел на ковер под ногами, потом на картину, и Хулии почудилась в его глазах искорка восхищения. Возможно, то было инстинктивное уважение шахматиста к настоящему мастеру игры.

– Не знаю, – тихо и уклончиво ответил он. – Кто бы он ни был, у него какой-то… извращенный ум… Впрочем, как и у любого хорошего шахматиста. Но у этого было нечто большее: особый талант устраивать разные ловушки, наводить на ложный след… И он получал от этого удовольствие.

– Разве это возможно? – спросил Сесар. – Можно ли понять характер шахматиста по тому, как он ведет себя за доской?

– Думаю, что да, – ответил Муньос.

– В таком случае, что еще вы думаете об авторе этой партии, имея в виду, что он сочинил ее в пятнадцатом веке?

– Я бы сказал… – Муньос отрешенно созерцал картину. – Я бы сказал, что он играл в шахматы каким-то дьявольским способом.


4. ТРЕТИЙ ИГРОК | Фламандская доска | 6. О ДОСКАХ И ЗЕРКАЛАХ