home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава восьмая

Уилл Уортон, старейший по выслуге и опытнейший из сержантов, пришел искать шерифа как раз, когда Кадфаэль и Хью приближались к привратницкой. Уилл был рослый бородатый мужчина средних лет, мускулистый, с обветренным лицом и начинающей седеть шевелюрой. О себе он был очень высокого мнения, но склонен был недооценивать других. К молодому шерифу он отнесся поначалу снисходительно, однако вскоре мнение его о новом начальнике заметно переменилось: ныне их сотрудничество основывалось на прочном взаимном уважении. Борода сержанта самодовольно топорщилась: по-видимому, поиски увенчались успехом, и настроение было соответственно превосходное.

— Господин, мы обнаружили, где его прятали до темноты. Во всяком случае, там кто-то лежал, истекая кровью, и довольно долго. Пока мы топтались у кустов, Мадог надумал поискать в траве под мостом. Там лежала перевернутая лодка: наверное, какой-нибудь рыбак вытащил ее, чтобы законопатить щели. Но вчера он по случаю праздника не спускался к реке. Перевернув лодку, мы увидели, что трава под ней примята и кое-где виднеются пятна крови. Трава там сухая, прошлогодняя — блеклая, как солома. Пятна хоть и небольшие, но их трудно не заметить. Покойник был спрятан под лодкой — и потому никто его не увидел.

— Да, похоже, там он и лежал, — тяжко вздохнув, сказал Хью. — Преступник почти без опаски столкнул убитого в воду в темноте прямо под мостом. Ни шума, ни всплеска, кругом безлюдье. Веслом или шестом тело оттолкнули от берега, чтобы его подхватило течением.

— Да, мы не ошиблись, — заметил Кадфаэль, — когда определили, что искать придется не далее моста. Нож вы так и не нашли?

Сержант покачал головой:

— Если убийство случилось в кустах или под мостом, преступник мог смыть кровь с ножа и унести его с собой. Зачем выбрасывать хороший нож? Или оставлять его, чтобы какой-нибудь сосед нашел и спросил: «О, да это нож Джона Уивера (или кого там еще), но почему на нем кровь?» Нет, не думаю, что нам удастся найти нож.

— Ты прав, только сумасшедший бросит нож на месте злодеяния, — признал Хью. — А преступник, похоже, отлично владел собой. Молодец, Уилл, ты сделал все, как надо. Теперь мы знаем, что убийство произошло у моста или поблизости от него.

— Есть и другие новости, — продолжал ободренный Уилл, — еще более удивительные. Насколько мне известно, конторщик Олдвин, едва вернулся домой, заторопился опять в аббатство, чтобы отказаться от обвинения. Я расспрашивал стражника у городских ворот, выходил ли Олдвин из города. Стражник ответил: да, выходил; он пытался заговорить с ним, но Олдвин ничего не ответил. Шел он, однако, не прямо из дома, это точно. Где-то он провел час, а то и полтора.

— Стражник в этом уверен? — спросил Хью. — Откуда ему знать точно? Вдруг он ошибся?

— Он говорит наверняка. Стражник видел их всех, когда они возвращались после всей этой сумятицы на капитуле. Сначала вернулись Олдвин вместе с пастухом, а потом девица. Все были очень взволнованы. Тогда стражник еще не понимал, в чем дело, но заметил их озабоченность. Вскоре, однако, новость разнеслась по городу — задолго до того, как Олдвин снова вышел из ворот. В привратнике разгорелось любопытство, как только он увидел Олдвина, спускающегося по Вайлю. Он надеялся, что удастся остановить конторщика и посудачить с ним, но Олдвин прошел мимо, не сказав ни слова. Ну конечно же, сомнений у него нет ни малейших! Времени протекло уже довольно много.

Хью задумчиво прикусил губу:

— Значит, все это время Олдвин провел в городе… Однако потом он все же пересек мост и направился туда, куда собирался. Но что его задержало?

— Или кто? — уточнил Кадфаэль.

— Или кто? Ты полагаешь, кто-то догнал его, чтобы отсоветовать идти в аббатство? Из Литвудов никто вслед не пошел, во всяком случае так они говорят. Да никто другой и не знал, что именно он затевает. Что ж! — твердо подытожил Хью. — Придется нам шаг за шагом постучаться в двери всех домов от самого дома Литвудов и до моста. Может быть, кто-то видел, куда свернул с дороги Олдвин.

— Мне кажется, — сказал Кадфаэль, взвесивший в уме все, что он знал об Олдвине, хотя сведения были весьма скудны и картина выходила довольно безотрадная, — Олдвин был не из тех, кто имеет много друзей, да и решительным его не назовешь. Представляю, чего стоило ему собраться с духом, чтобы обвинить Илэйва, и уж подавно — отказаться от обвинения, ведь его самого тогда могли обвинить и в лжесвидетельстве, и в злоумышлении! По пути он — кто знает? — оробел, заколебался. Ему, наверное, захотелось в одиночестве все обдумать. Куда мог направиться такой замкнутый, запутавшийся человек? Где вновь попытается он обрести мужество? Скорее всего, в харчевне… Либо в храме, на исповеди… Стоит обойти все питейные заведения и церкви, Хью. И там, и там человек имеет возможность спокойно поразмыслить.


Обойти все питейные заведения города было поручено одному из стражников. Нельзя сказать, что молодой человек остался недоволен, получив подобное задание. И вот теперь как раз он добрался до очередного звена поисков — до небольшой харчевни, приютившейся в теснине близ верхней площадки крутого, ступенчатого Вайля. Таверна находилась на полпути меж домом Литвудов, близ церкви Святого Алкмунда, и городскими воротами. Тропа, ведущая в харчевню, была зажата между отвесными стенами. В день праздника, не исключено, здесь было довольно пустынно. Если кто-то взялся разубеждать Олдвина или же он сам заколебался, охваченный недобрыми предчувствиями, нетрудно было свернуть с дороги, чтобы поразмыслить в тиши уединенной харчевни за кружкой эля. Так или иначе, юный сыщик не собирался пропускать ни одного из заведений, подлежащих проверке.

— Олдвин? — переспросил хозяин харчевни, расположенный поговорить подробно о столь сногсшибательном трагическом происшествии. — Сам я узнал обо всем только час назад… Да, Олдвин захаживал к нам — и не раз. Все молчком и молчком… Помню, придет, притулится в углу да так и просидит, ни с кем и словом не перемолвится. Он постоянно ожидал худшего — но кто бы мог подумать, что у него сыщутся враги! Ведь он за всю свою жизнь и мухи не обидел, хотя вчерашняя заварушка, конечно, иное дело. Говорят, тот парень, кого он обвинял, — хозяин доверительно понизил голос, — отплатил за все с лихвой. Но если уж попался святошам в когти — стоит ли лезть на рожон?

— А вчера Олдвин сюда не заглядывал? — полюбопытствовал стражник.

— Олдвин? Да заглядывал ненадолго. Он сидел вон там, в углу, на краю скамьи, унылый, как всегда. Мне еще ничего не было известно о слушании в аббатстве, иначе бы я пригляделся к нему повнимательней. Знали бы мы, что сегодня утром его найдут мертвым! Да, смерть — она не ждет…

— Значит, Олдвин здесь появлялся! — с нескрываемой радостью воскликнул молодой сыщик. — В котором часу это было?

— Довольно поздно, надо сказать. Когда они вошли, было примерно около трех.

— Так он был не один?

— Нет, с ним был и другой, он сидел, обняв Олдвина за плечи, и что-то быстро шептал ему на ухо. Вместе они просидели примерно с полчаса, и потом тот, другой, встал и ушел, а Олдвин остался сидеть, размышляя в одиночестве. Надо признать, он никогда не напивался. Еще через полчаса он тоже ушел, трезвехонек, и никому ничего не сказал. Эх, бедняга!.. Да что теперь толку рассуждать!

— И кто же с ним был? — с нетерпением поинтересовался стражник. — Как его зовут?

— Не помню его имени, но хорошо знаю в лицо. Он служит у тех же самых хозяев. Это их старший пастух.


— Конан? — откликнулся Джеван. Он стоял у полок, держа в руках шелковистый лоскут пергамента. — Он сейчас со стадами — возможно, там и заночует: летом он частенько ночует в поле. Вы с какими-нибудь новостями? Ведь Конан все вам рассказал, как и мы сегодня утром. Я и не стал его задерживать. Кто мог знать, что он вам опять понадобится?

— Даже я и сам не знал, — строго заметил Хью. — Но, как оказалось, ваш пастух открыл только половину правды. Он сообщил лишь то, что знали вы все, другую половину он утаил. Он ни словом не обмолвился о том, что пошел вчера за Олдвином и был с ним в харчевне «Три ствола». Там они провели вместе около часа.

Ровные темные брови Джевана чуть приподнялись, и даже рот приоткрылся от изумления.

— В самом деле? А он заявил нам, что отправляется на пастбище и пробудет там до вечера. Я был уверен, что именно так он и поступил.

Джеван медленно приблизился к массивному столу, на котором фальцевал кожи, и, положив лоскут, бесстрастно разгладил его узкой ладонью. Джеван был на редкость аккуратен, и в лавке его был наведен исключительный порядок: неразрезанные шкуры были растянуты на рамах, нарезанные лоскуты сложены на полках по размерам, ножи блестели на стене ровным рядом, всегда под рукой. Лавка была довольно тесной, окна ее выходили на улицу и по случаю жаркой погоды не были закрыты ставнями.

— Хозяин харчевни утверждает, будто Конан пришел туда вместе с Олдвином примерно в три часа дня. Они пробыли там больше получаса, причем Конан постоянно что-то нашептывал Олдвину на ухо. Так рассказывает мой посыльный — и я хочу знать, что скажет об этом Конан: может быть, мы услышим от него что-то новое.

Джеван, призадумавшись, почесал длинный, гладко выбритый подбородок.

— После того что вы мне сейчас сообщили, я иначе гляжу на вчерашние события. Когда Олдвин вчера заявил нам всем, что желает исправить зло, которое причинил юнцу, обвинив его в ереси, и отправиться в аббатство, чтобы отказаться от обвинения, Конан посоветовал ему не быть глупцом: мол, он и парню не поможет, и себе навредит. Конан очень горячился, стараясь разубедить Олдвина. Тогда я подумал, что он попросту внемлет голосу здравого смысла и пытается предостеречь человека от неприятностей. Услышав мой совет держаться в стороне и отпустить Олдвина восвояси, Конан пожал плечами и отправился на пастбище. Или, точнее сказать, это я так подумал, что он идет на пастбище. Но теперь я просто теряюсь в догадках… Вы говорите, что он полчаса просидел в таверне, пытаясь отговорить беднягу Олдвина от пагубной затеи? Он что-то внушал Олдвину шепотом, а тот слушал? И потом, как вы говорите, Конан ушел, а Олдвин сидел еще полчаса, размышляя, что же ему предпринять?

— Да, это было так, — подтвердил Хью. — И можно предположить, Конан ушел в уверенности, что ему удалось переубедить приятеля. Если уж он так старался сделать это, он бы не ушел, не добившись своего. Но одного я не понимаю, почему Конан был так сильно встревожен? Что им руководило: преданность другу или страх за чужую репутацию?

— Нет, он не из тех, кто беспокоится о друзьях или соседях. А что своего не упустит — это верно, хотя работник хороший, надо признать: даром хлеба не ест.

— Тогда к чему все эти хлопоты? — допытывался шериф. — К чему было идти за беднягой в харчевню и там продолжать склонять его на свою сторону? Или Конан только и мечтает, чтобы Илэйва казнили либо похоронили заживо, заточив в тюрьму? Парень едва успел вернуться домой: они и поговорить-то толком не успели. Олдвин, как выяснилось, опасался, что из-за Илэйва окажется на улице… Но чем Илэйв помешал Конану?

— Спросите у самого Конана, — отозвался Джеван, медленно и озадаченно покачивая головой. Хью показалось, будто ответ прозвучал несколько растерянно, и шериф насторожился.

— Спрошу непременно. Но сейчас я спрашиваю у вас.

— Что ж, — осторожно начал Джеван, — возможно, вам покажется, я ошибаюсь. Но у Конана имеются довольно веские основания для вражды. Сам Илэйв, конечно, не подавал ни малейшего повода для раздора и весьма бы удивился, узнав об этом. Вы же видели нашу Фортунату? За то время, пока Илэйв и мой дядюшка путешествовали в Святую Землю, девочка выросла и превратилась в привлекательную молодую особу. До того, как Илэйв покинул дом, они несколько лет были накоротке. Илэйв был привязан к ребенку, и она по-детски обожала миловидного юношу хотя ее привязанность могла Илэйва только позабавить. Но вот Илэйв вернулся — и, представьте, даже не узнал Фортунату. Так вот Конан…

— Позвольте, на глазах у Конана Фортуната выросла, — скептически возразил Хью. — Что же мешало ему к ней посвататься, если девушка так ему нравилась? Ведь Илэйв был далеко!

— Совершенно верно, — подтвердил Джеван, натянуто улыбнувшись. — И однако, Конан не выражал желания на ней жениться. Иное дело теперь. Ведь до сих пор Фортуната, несмотря на свое славное имя, была бесприданницей. Дядюшка Уильям, умирая, — да успокоит Господь его душу! — завещал девушке приданое, которое доставил вернувшийся из паломничества Илэйв. Конан, конечно же, не подозревает, что именно содержится в шкатулке, ставшей теперь собственностью девушки. Ее откроют, только когда Жерар вернется с пастбищ. И все же парень сообразил, что завещал шкатулку щедрый человек, который, лежа на смертном одре, пожелал облагодетельствовать бедную сироту. За последние несколько дней я стал замечать, что Конан довольно неясно поглядывает на Фортунату: парень вообразил, будто она предназначена ему вкупе с приданым, Илэйв здесь — досадная помеха, которую необходимо устранить.

— Убить, если понадобится? — с сомнением предположил Хью. Непохоже было, чтобы в голову этой неотесанной деревенщине могли закрасться столь дерзкие, отчаянные мысли. — Ведь это не он выступил с обвинением.

— Полагаю, они были в сговоре. Обоим казалось выгодным избавиться от Илэйва — с тех пор как Олдвин решил, что останется из-за него без места. Да, Олдвин был не слишком хорошего мнения о нас с братом — впрочем, и о других ближних тоже. Нет, конечно, они не жаждали, чтобы дело кончилось смертным приговором… Но парня могут перевести отсюда в Ковентри, поближе к епископу, или так измотать, что он уедет из Шрусбери туда, где легче дышится. Однако Конан плохо знает женщин, — заметил циник, никогда не состоявший в браке. — Он воображал, что угроза, нависшая над Илэйвом, отпугнет Фортунату. Напротив! Девушка сражается сейчас за него зубами и когтями. Священникам с нашей Фортунатой не сладить!

— Так вот оно что… — протянул Хью и тихо присвистнул. — Вы даже не представляете, насколько вы близки к истине. Конечно, пастух здорово перетрусил, когда Олдвин заявил, что намерен вытащить парня из трясины, куда они оба его толкнули. Вот почему он поторопился догнать Олдвина, повел его в харчевню и там горячо убеждал оставить все так, как есть. Но мог ли он решиться на большее?

Джеван, вопросительно взглянув на шерифа, неторопливо опустил края пергамента, который только что собирался сложить пополам.

— На большее? Что вы имеете в виду? Ведь он покинул харчевню в уверенности, что убедил Олдвина. Ничего другого он и не желал.

— Но допустим, он не чувствовал полной уверенности. Что тогда? Олдвина мучила совесть, его трудно было разубедить. Не спрятался ли Конан где-то поблизости от харчевни, желая проследить, куда именно направится сообщник? Представьте его страх и ярость, когда он увидел, что Олдвин молчком вышел из харчевни и спустился вниз по дороге, направляясь к городским воротам? Уговоры оказались бесполезны, надо было что-то срочно предпринять. Не позволить Олдвину осуществить свое намерение — эта мысль грызла Конана! Навряд ли Олдвин заподозрил неладное, когда Конан догнал его во второй раз: старый приятель, которого он знал много лет… Возможно, он поддался на уговоры, и они опять свернули в какое-нибудь укромное место, чтобы еще разок все обсудить. Под мост, например, — добавил Хью. — Именно там Олдвин был убит и до сумерек пролежал под перевернутой рыбацкой лодкой… А потом его потихоньку столкнули в воду.

Джеван долго молчал, раздумывая. Потом отрицательно покачал головой — энергично, но не вполне убежденно:

— Нет, на такое Конан бы не отважился. Хотя, конечно же, неспроста он утаил, что виделся с Олдвином в харчевне. Примитивные люди чувствуют неглубоко: они не способны на из ряда вон выходящие поступки. Впрочем, — заключил он, — глупейшая вспышка гнева может привести к кровопролитию: миг — и сожалеть уже поздно… Да, так оно и бывает!

— Пошлите же скорее за Конаном, — поторопил Хью. — Только ни о чем его не оповещайте заранее. Если его зовут к себе хозяева, он ничего не заподозрит. Надеюсь, он будет достаточно благоразумен и выложит нам все начистоту.


Жерар Литвуд вернулся домой к вечеру — двумя днями позже, чем собирался, но зато чрезвычайно довольный поездкой. Благодаря задержке он обрел двух новых поставщиков, которые продали ему отличную шерсть да еще радовались, что после многих лет не слишком удачной торговли познакомились с честным посредником. Всю купленную шерсть Жерар взвесил и оставил храниться на складе близ Форгейта. Рассчитавшись с крестьянами, которых он нанимал для ежегодной поездки по окрестностям вместе с вьючным скотом, Жерар отпустил их домой. Это был деловой человек, у которого все шло своим чередом. Счета он всегда оплачивал вовремя — и от должников своих ожидал той же обязательности. К концу июня — началу июля, когда начнется летняя стрижка овец, в Шрусбери приедет фламандский торговец. Жерар знал свои скромные возможности. Он довольствовался тем, что скупал шерсть в своем графстве и у соседей-валлийцев, не замахиваясь на большее.

Жерар был на полголовы ниже своего младшего брата, но шире в плечах и крупней; дородный, неунывающий здоровяк, веселый, круглолицый, с жесткой рыжеватой шевелюрой и коротко стриженной бородой. Даже внезапные неприятности не могли испортить ему настроения, и однако, Жерар был огорошен, когда, вернувшись домой после недельной поездки, узнал, что отправившийся в паломничество дядюшка Уильям умер и уже похоронен, а его юный спутник Илэйв, благополучно переживший опасности путешествия, схвачен и ожидает суда; конторщик Олдвин убит, и тело его лежит в одном из сараев, пока не подготовлены похороны, причем приходской священник из церкви Святого Алкмунда весьма озабочен, не умер ли его подопечный нераскаявшимся грешником; а пастух Конан сидит, потея от страха, под караулом в лавке у Джевана по приказу шерифа. Джеван, Маргарет и Фортуната, все разом, наперебой, безуспешно пытались растолковать Жерару, как и почему произошла такая неразбериха за ту неделю, пока он отсутствовал.

Но Жерар понимал, что каждому делу — свой черед. Дядюшка Уильям умер — тут уже ничем не поможешь; похоронили старика как подобает, о чем еще говорить? Смерть Олдвина — большая неожиданность, загадку эту еще предстоит решить, но подобными делами ведает шериф. Другое дело — сомнения отца Элии в том, успел ли Олдвин раскаяться перед смертью. Здесь еще будет время поразмыслить. Илэйв сидит под замком в аббатстве, слава Богу, он жив и здоров, могло быть и хуже. Что касается Конана, он парень крепкий — ему не помешает немного попотеть. Если понадобится, хозяин замолвит за него словечко. А вот лошадь Жерара изрядно вымоталась после дня пути: надо отвести ее в стойло и насыпать овса. Да и сам он, Жерар, не прочь поужинать.

— Пойдем, милая, — бодро сказал Жерар, обняв жену за талию и подталкивая к дому, — Джеван, будь любезен, отведи лошадь в стойло, а я пока попытаюсь разобраться в этой путанице. По-моему, плакать уже поздно, но предаваться панике не стоит. Мы еще успеем поправить дело. Как говорится, тише едешь — дальше будешь. Фортуната, детка! Принеси мне эля — в горле сухо, точно в пустыне. И позаботься об ужине, а то от меня проку не будет.

Все заторопились выполнять его поручения. Опора семьи, столп существования, Жерар Литвуд прибыл домой. Женщины шумно выражали свою радость, а что касается Джевана, он степенно и молча уступил бразды правления старшему брату — главе семьи и хозяину дома, — спокойно удалившись к себе, в царство пергаментов. Расседлав и накормив лошадь, Джеван вернулся в залу, где семья собралась за столом. Конана уже увели в замок на допрос к шерифу. Закрывая окна ставнями, Джеван увидел пастуха вместе со стражником на улице и хотел улыбнуться, но улыбка вышла недобрая.

— Просто удивительно! — проговорил Жерар, откидываясь на спинку кресла. — Стоит только человеку раз в год уехать из дома на неделю, как тут же происходят невероятные вещи. И все же хорошо, что Конан меня не нашел, не то бы я упустил этих двух новых поставщиков. Я побывал еще в двух деревнях и скупил шерсть, настриженную с четырехсот овец… Но, конечно, жаль, дорогая, что меня не было здесь с вами, чтобы взять на себя все эти неприятные хлопоты. Давайте-ка поразмыслим, что требуется предпринять… В первую очередь — Олдвин. Что бы он там ни затевал против Илэйва — уж очень он был подозрителен и робок. Хватило бы ему только духу спросить — и все бы его сомнения рассеялись… Так вот, что бы он там ни затевал, он наш домочадец — и мы должны позаботиться о его похоронах.. Отец Элия, что вы нам скажете?

Отец Элия, приходской священник из церкви Святого Алкмунда, сидел с ними за столом. Гостеприимный Жерар пригласил его поужинать и отвлечься от горестных размышлений над телом усопшего. Сухонький, седенький, но пылкий в своей набожности, отец Элия кушал как птичка, когда изредка вспоминал, что надо поесть. Он неустанно хлопотал о своей пастве, наподобие наседки, которая тщетно пытается собрать под крыло непослушных птенцов. Заблудшие души норовили ускользнуть, но каждая из них была для него единственным сбившимся с пути ягненком. И о каждой он молил Господа, часами простаивая на коленях. Мог ли столь благочестивый пастырь решиться на подлог, верша похоронный обряд над нераскаявшимся грешником!

— Олдвин был мой прихожанин, — говорил священник слабым голосом, в котором звучала, однако, нотка раздраженности. — Я скорблю о нем и буду о нем молиться. Но он погиб от руки преступника, незадолго до того он по злому умыслу обвинил своего ближнего. В каком состоянии была его душа? Он уже несколько недель не ходил к мессе и не исповедался. О молитве забывал, а ведь каждому надлежит прилежно молиться. Я не предам его анафеме за малое усердие. Но когда он последний раз был на исповеди? Как я могу принять его, не зная, покаялся ли он и получил ли отпущение грехов?

— Будет достаточно, если он покаялся хоть однажды? — мягко предположил Жерар. — Ведь он мог пойти к другому священнику. Где-то в другом месте, а не в Шрусбери? Он мог, поддавшись порыву, зайти в любой храм…

— Вне городских стен существует четыре прихода, — не слишком охотно допустил отец Элия. — Я спрошу. Хотя человек, который так часто пропускает мессу… Что ж, я поспрашиваю и в городе, и в окрестностях. Возможно, он боялся идти ко мне. Люди слабы и прячутся, чтобы не обнаружить своих слабостей…

— Вы правы, святой отец, так оно и бывает! Наверное, он не осмелился идти к вам. Он часто пропускал мессу. И предпочел, возможно, исповедаться другому священнику, который не так хорошо его знал и проявил бы меньше строгости. Поспрашивайте, святой отец, непременно что-то узнаете. Теперь о Конане… Он также наш домочадец, что бы он там ни натворил. Насколько я понял, он выступал как свидетель против Илэйва, который наболтал всяких глупостей о Церкви. Как ты считаешь, Джеван, они были в сговоре?

— По-видимому, да. — Джеван неопределенно пожал плечами. — Хотя, осмелюсь сказать, оба не ведали, что творят. Олдвин по глупости воображал, будто Илэйв собирается его подсидеть.

— Увы, это похоже на Олдвина! — со вздохом подтвердил Жерар. — Он повсюду находил только мрачные стороны… И все же после стольких лет службы ему следовало бы больше полагаться на нас! Наверное, он думал, что соперник ударится в бега, как только почувствует опасность. Но почему Конан хотел избавиться от Илэйва?

Все сидели молча, с недоумением покачивая головами. Наконец Джеван, кисло усмехнувшись, проговорил:

— Думаю, Конан также считал Илэйва опасным соперником, но только не в работе… Пастух имел виды на Фортунату.

— На меня?! — Девушка с изумлением взглянула через стол на Джевана, — Мне это и в голову не приходило! Во всяком случае, я не подавала никакого повода.

— Конан полагал, что Илэйву, — продолжал Джеван, и улыбка его потеплела, — внешне более привлекательному, окажут предпочтение. Но кто скажет, что его опасения были беспочвенны? — Джеван с нежной усмешкой поглядел на племянницу. — Он попал в самую точку!

— Конан никогда не обращал на меня внимания, — заметила Фортуната, все более удивляясь. Впрочем, девушка понимала, что это могло быть и так; просто она сама оказалась недостаточно наблюдательной. — Я была уверена, что он обо мне и не думает!

— Да, на влюбленного он не очень-то походил, — согласился Джеван. — Но за последние дни все переменилось. Ты смотрела в другую сторону и потому ничего не видела.

— Ты говоришь, он стал умильно поглядывать на нашу девчушку? — расхохотавшись, спросил Жерар.

— Умильно? Нет, я бы сказал — расчетливо. Маргарет сообщила тебе, что Фортуната получила приданое от Уильяма?

— Да, только надо открыть какую-то шкатулку… Но почему все думают, что я не снабдил бы девочку приданым, если бы ей захотелось выйти замуж.? Хотя, конечно, спасибо старику… Приятно, что он ее не забыл. Если бы ей приглянулся Конан, я бы не стал возражать — он неплохой парень! Я не оставлю ее бесприданницей, кого бы она ни выбрала. Хотя, конечно, — сказал Жерар, оценивающе взглянув на Фортунату, — наша девочка достойна лучшего жениха!

— Обещания обещаниями, а денежки-то, вот они — под рукой! — язвительно вставил Джеван.

— Ты к нему несправедлив! Где были его глаза, ведь девчушка наша выросла и стала красавицей хоть куда! А она у нас к тому же не только красавица, но и умница! И что с того, если он свидетельствовал против Илэйва и уговаривал Олдвина не отказываться от обвинения! При чем тут расчет? С соперниками бывает и похуже… И все, однако, с рук сходит. А вот Олдвина убили… Нет, это не Конан, я уверен!

Жерар устремил взор на отца Элию — сухонького, с редкой седой растительностью вокруг тонзуры, который сидел, зорко поглядывая вокруг и вбирая в себя каждое слово.

— Мне давно ясно, — проговорил старенький пастырь, — что человек способен на любое злодеяние. Как и на любой добрый поступок, впрочем. А жизнь — она так хрупка, ее трудно поддерживать, но ничего не стоит разрушить. Достаточно одного дуновения! Вспышка гнева, лишний стакан вина или просто лошадь взбрыкнет: одно мгновение — и все кончено…

— Конану не следует скрывать, где он провел эти несколько часов, — сдержанно напомнил Джеван. — Возможно, кто-то встретил его, когда он направлялся на пастбище. Пусть назовет имена свидетелей, которые подтвердили бы его непричастность. Если на сей раз он не ограничится полуправдой, все завершится благополучно.

Напоследок осталось поговорить об Илэйве. Оскорбленный и раздосадованный, он внезапно встретил своего врага в роще, с глазу на глаз. Юноша был слишком раздражен, чтобы выслушивать его оправдания. Так судачили о нем в Шрусбери: развязка, по общему мнению, и не могла быть иной. Он еретик — он же и убийца. Весь день до вечера он разгуливал на свободе, а беднягу Олдвина уже никто не видел живым, с тех пор как тот вышел за городские ворота. До вечерни, когда Илэйва наконец взяли под стражу, оставалось два с половиной часа: достаточно времени, чтобы расправиться с врагом. Возражение, что Олдвина убили в спину, легко отметалось в сторону. Олдвин шел в аббатство, намереваясь покаяться. Вдруг из рощи с перекошенным от ярости лицом выскочил еретик. Олдвин испугался и бросился бежать, но преследователь догнал его и воткнул нож. в спину. Говорят, что в узле с пожитками, которые он оставил в странноприимном доме, нашли большой нож. Однако это ничего не доказывает: убийца мог взять с собой другой нож, который потом швырнул в реку. Вот почему нож так и не обнаружили…

— Отец, — вдруг сказала Фортуната, вставая из-за стола. — Открой, пожалуйста, сейчас мою шкатулку. Мне хочется узнать, каким состоянием я обладаю. А потом мы вернемся к Илэйву…

Маргарет достала из конторского шкафа шкатулку и поставила перед мужем на стол, предварительно протерев его. Жерар с изумлением приподнял кустистые броня и взял в руки шкатулку, не скрывая восторга.

— Шкатулка и сама по себе хороша! Ты могла бы за нее выручить пару лишних монет, если б имела в том нужду.

Жерар вставил в замок позолоченный ключик. Ключ повернулся легко и беззвучно. Жерар приподнял крышку: под ней была аккуратно вырезанная полоса войлока, которая прикрывала содержимое. Под нею лежали плотно прижатые друг к другу шесть войлочных мешочков. Жерар улыбнулся Фортунате, склонившейся над шкатулкой так, что лицо девушки оставалось в тени.

— Это все тебе! Открой один, — предложил он.

Фортуната вытащила один из мешочков, и серебро мягко зазвенело под ее пальцами. Шнурка не было: верх мешочка был просто загнут. Девушка вытряхнула содержимое на стол. И из мешочка полился поток серебряных пенсов… Столько денег сразу она и не видывала! И все же, как ни странно, Фортуната испытывала разочарование… Шкатулка была необыкновенной красоты — настоящее произведение искусства, а монетки, хоть и имели ценность, были столь обыденны! Заурядное средство торгового оборота. И все же они ей пригодятся: в случае опасности она обязательно их использует.

— Взгляни, малышка! — сказал Жерар, лучась от восторга. — Королевская монета, их тут около сотни… Ай да дядюшка Уильям! В каждом мешочке, думаю, около ста пенсов. Если хочешь, давай посчитаем.

На миг задумавшись, Фортуната кивнула. Взяв со стола горстку серебряных кружочков, она, пересчитывая, стала класть их обратно в мешочек. Набралось девяносто три монетки. Закрыв мешочек девушка положила его назад, в угол шкатулки. Жерар тем временем пересчитывал деньги из следующего мешочка.

Отец Элия слегка отстранился от стола и отвел глаза от нежданно явленного богатства со смешанным чувством алчбы и неприятия: за всю жизнь ему не доводилось держать в руках более десяти серебряных пенсов.

— Пойду-ка спрошу об Олдвине в церкви Святого Юлиана, — сказал он бесцветным голосом и тихо шагнул за порог. Только Маргарет заметила, что он уходит, и любезно проводила его на улицу.

Всего в шкатулке было пятьсот семьдесят серебряных пенсов, разложенных по шести войлочным мешочкам. Фортуната втиснула кошельки обратно в шкатулку и закрыла крышку.

— Запри ее и спрячь для меня, — попросила девушка. — Ведь это мои деньги, верно? Я могу их использовать как хочу.

Домашние обернулись к ней, и во взглядах их читались любовь и благосклонность, словно перед ними была все та же маленькая девочка, какой они привыкли ее видеть.

— Я хочу, чтобы вы все знали: как только Илэйв вернулся, я поняла, что люблю его. Это случилось еще до того, как он попал в беду. Я и раньше по-детски любила его, но сейчас я уже взрослая — и полюбила его совсем иначе. Деньги, что он принес, предназначены мне в приданое, но я не хочу другого мужа, кроме Илэйва. Если тому быть не суждено, по крайней мере, я использую эти деньги, чтобы выручить его из беды. Можно устроить побег, подкупить стражников… Я во что бы то ни стало попытаюсь его спасти!

— Девочка моя, — нежно и одновременно с твердостью ответил Жерар. — Не сама ли ты говорила мне, что предлагала ему бежать, пользуясь случаем? И однако, он отказался. И опять откажется: ты его не принудишь. И на мой взгляд, будет прав. Во-первых, он дал слово. Но главное, он считает себя правым и не хочет, чтобы его побег истолковали как признание вины. Ведь только виновный боится суда.

— Да, — согласилась Фортуната. — Он уверен, что и Церковь, и государство будут судить его по справедливости. Но я в этом сомневаюсь. И уж лучше я выкуплю его жизнь против его воли, чем буду смотреть, как ее отнимают.

— Как заставить бежать человека, который сам того не хочет? Ведь он уже отказал тебе однажды, — вслед за Жераром напомнил девушке Джеван.

— Это было до того, как убили Олдвина, — настаивала Фортуната. — Тогда его обвиняли только в ереси. А теперь на него еще пало обвинение в убийстве. Я убеждена, что это не он убил: он не может никого убить. Но они схватили и заперли его — раненого, беспомощного. Теперь его жизнь в опасности.

— На жизнь его пока еще никто не покушается, — грубовато заметил Жерар и, обняв девушку, прижал ее к своему толстому боку. — Хью Берингар — парень не промах, его на кривой не объедешь. Если Илэйв не виноват, он скоро выйдет из передряги целым и невредимым. Погоди! Наберись терпения — и мы скоро узнаем, что выявит следствие. Я не стану впутываться в дело об убийстве. Откуда мне знать наверняка, что человек невиновен, будь то Илэйв или Конан? Но если выяснится, что он не убивал и что его обвиняют только как еретика, тогда — обещаю тебе — я использую все свое влияние и постараюсь вызволить парня. Он будет твой: место конторщика, которое занимал бедняга Олдвин, перейдет к Илэйву, я стану его поручителем. Но убийство — это совсем другое дело. Я ведь не провидец: я не могу, едва взглянув на человека, сразу определить, виновен он или нет.


Глава седьмая | Ученик еретика | Глава девятая