home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава девятая

Отец Элия, посетив всех приходских священников в городе, на следующее утро явился в аббатство и спросил на капитуле, не случилось ли кому из священников-монахов принимать исповедь у Олдвина, конторщика Литвудов, в канун празднества, ведь тогда было особенно много исповедников: всякий желал облегчить душу и с чистой совестью участвовать в торжественной службе, вновь чувствуя себя умиротворенным и воскресшим для добродетели. Но оказалось, что никто из клириков аббатства не исповедовал Олдвина. Удрученный отец Элия заторопился прочь, тряся спутанными седыми прядками и волоча за собой обтрепанные рукава рясы, словно едва оперившийся птенец свои нетвердые еще крылья.

Брат Кадфаэль, берясь за работу в своем травном садике, никак не мог избавиться от маячившего перед его мысленным взором старичка в ветхом облачении. Уж кто-кто, а отец Элия не успокоится, пока не убедится, что Олдвин умер в состоянии благодати и он вправе вершить над покойным причитающиеся тому церковные обряды, дабы душа его обрела последнее утешение. Старик успел уже опросить всех священников в городе и предместье, но ожидаемого ответа так и не услышал. Однако он был не из тех, кто способен закрыть глаза и притвориться, будто все в полном порядке. Совесть не позволит ему снизить требования и отнестись к грешнику с необоснованным милосердием. Кадфаэль горячо сочувствовал и неподкупному священнику, и его нерадивому горе-прихожанину. Даже Илэйв занимал его мысли сейчас не так, как они. С юношей, пока тот, сидя взаперти, дожидается распоряжения епископа Клинтонского, ничего худого не приключится. Фанатичные преследователи с дубинами до него не доберутся. Раны быстро заживают, синяки почти исчезли. Брат Ансельм — регент хора и библиотекарь — снабдил Илэйва пухлым томом писаний Блаженного Августина. Труд это называется «Исповедь», пусть почитает на досуге. Пусть также узнает, как сказал брат Ансельм, что Августин писал не только о предопределении и закоснелости в грехах. Ансельм был на десять лет моложе Кадфаэля — сухощавый, подвижный, одаренный, с искоркой озорства, которое еще теплилось в нем. Кадфаэль предлагал ему дать почитать Илэйву труд Августина «Возражения Фортунату». Труд этот был написан в ту пору, когда убеждения автора еще продолжали меняться и к самым ортодоксальным опусам Августин даже не приблизился. Там бы Илэйв мог найти следующую фразу: «Не существует греха, пока воля человека не склонится на него, и потому мы заслуживаем награду, когда по доброй воле творим благие дела». Хорошо бы Илэйву запомнить эту цитату наизусть и привести ее себе в оправдание. Тогда бы Ансельм, поймав юношу на слове, снабдил его всяческими приличествующими делу цитатами. Эту игру знал любой, начитанный в святоотческих писаниях студент, но с Ансельмом никто не мог сравниться. Пока Зерло не вернется из Ковентри с ответом епископа, об Илэйве можно не беспокоиться, к тому же необходимо время, чтобы раны вполне зажили. Но с Олдвином, чье тело все еще не предано земле, надо поторопиться.

Кадфаэль не знал, как там у Хью идут дела в городе, насколько успешно ведется следствие. Он не видел его со вчерашнего утра. С известием об убийстве вся активная жизнь переместилась из аббатства в город, на многолюдное мирское поприще. Истоки событий нужно было искать здесь, в этих стенах, в слушании дела о ереси, и подозреваемый тоже был здесь, под замком, однако последние часы Олдвин провел в городе. Кто знает, сколько знакомых он имел в Шрусбери и в предместье среди сотен жителей, сколько врагов — старых и новых? Возможно, убийство никак не связано с делом по обвинению в ереси. Хью сам отлично видел, насколько шатки улики против Илэйва, и не торопился с выводами. Но душа Олдвина ждать не могла.

После обеда по монастырскому расписанию было отведено полчаса для отдыха. Кадфаэль же направился в церковь, где под каменными сводами всегда сохранялась благодатная прохлада, и остановился у гробницы Святой Уинифред. Когда ему хотелось побеседовать со святой, он обращался к ней по-валлийски. Впрочем, обычно он стоял перед нею молча, уверенный, что святая и без слов примет его нужды. Юная Уинифред не говорила ни по-английски, ни по-латыни и даже на родном языке навряд ли умела читать или писать, но святая — настоятельница монастыря, совершившая паломничество в Рим, — имела времени вдоволь, чтобы овладеть языками и науками. Однако Кадфаэль всегда представлял ее девочкой. Юная девица, чья красота вошла в легенду и чьей любви домогались принцы…

Постояв несколько минут возле гробницы, Кадфаэль почувствовал спокойствие и уверенность, хотя и не выразил ни единым словом своих тревог. Так всегда бывало с ним, когда он думал о святой. Обойдя алтарь, Кадфаэль прошел в неф и увидел там отца Бонифация, который только что наполнил маслом лампаду и теперь поправлял свечи, чтобы они стояли прямо. Кадфаэль заговорил с ним, желая скоротать время.

— У тебя появлялся сегодня утром отец Элия из церкви Святого Алкмунда? Он приходил на капитул по тому же делу. Бедняга Олдвин, как это грустно!

Черноволосый отец Бонифаций сумрачно кивнул и, как мальчишка, вытер замасленные пальцы о подол рясы. Худой, но жилистый, молчаливый, вроде своего служки, молодой священник терял свою первоначальную робость по мере того, как заслуживал доверие паствы.

— Да, отец Элия подходил ко мне после заутрени. Я не был знаком с Олдвином, пока тот был жив. И покойнику, к сожалению, ничем не могу помочь. Оговорюсь, правда: я видел несчастного на похоронах старого Литвуда. Но на исповедь в канун празднества Олдвин не приходил.

— Элия расспрашивал всех священников в аббатстве и в городе: нет, никто из них не может сказать, что исповедовал Олдвина. Твой приход самый обширный. Отцу Элии предстоит пройти много миль, чтобы добраться до ближайшей церкви. Но думаю, если Олдвин не исповедовался ни в одном из этих храмов поблизости навряд ли он отправился бы ради этого в такую даль.

— Да, мне самому приходится иногда прошагать много миль, чтобы посетить чей-нибудь дом, — признался Бонифаций скорее с гордостью, чем с сожалением. — Что ты, я доволен! Я рад, если нужен им, рад, когда — днем или ночью — меня призывают из самой отдаленной деревушки и верят, что я приду. Счастливая судьба! Я даже спрашиваю себя порой — за что мне такое счастье? Вот только что, всего два дня назад, меня приглашали в Беттон: я пропустил все службы, кроме утренней. Мне не хотелось идти в такой день, но человек умирал, нельзя было откладывать. Вернее, им всем показалось, ему и его семье, что он уже умирает. Я не напрасно пришел: ему стало лучше, и я оставался с ними, пока не было полной уверенности. Вернулся я уже в сумерках… — И вдруг отец Бонифаций замер, ахнул и широко раскрыл глаза. — Ну да! — произнес он медленно. — И как это я раньше не сообразил!

— Что именно? — удивленно спросил Кадфаэль. Доверительный, откровенный разговор, на которые был так скуп отец Бонифаций, — и вот эта внезапная, прямо-таки пугающая заминка… — О чем ты только что вспомнил?

— Здесь был еще один священник, который вскоре ушел. А я забыл сказать отцу Элии! К нам в аббатство на празднество в честь перенесения мощей Святой Уинифред приезжал мой молодой знакомец, его рукоположили всего месяц назад. Приехал он днем, в канун празднества, и пробыл здесь весь следующий день. Когда меня после мессы пригласили к умирающему, я оставил своего друга служить вместо себя. Ах, как он этому радовался! Он дождался моего возвращения и заторопился домой: было уже темно, а ему предстояло пройти четыре мили. Недолго он пробыл тут у нас, но — как знать? Вдруг именно к нему и обратился Олдвин?

— Твой друг ничего не сказал, уходя? — спросил Кадфаэль.

— Нет, он очень торопился, ведь путь неблизкий. Я не успел его расспросить. Он был так доволен, что отслужил вместо меня заутреню. Как знать? — повторил отец Бонифаций. — Вероятность мала, но не мешало бы проверить.

— Да, надо бы проверить, — горячо поддержал его Кадфаэль. — Но где его можно найти? Четыре мили — это совсем недалеко.

— Он племянник отца Эдмера из Аттингема — и назван в честь дядюшки. Надеюсь, он все еще гостит там. Ведь у него пока нет своего прихода. Я бы сам сходил, — поколебавшись, сказал Бонифаций. — Но боюсь, не успею вернуться к вечерне. Знать бы раньше…

— Не беспокойся, — ответил Кадфаэль. — Я отпрошусь у настоятеля и пойду сам. Ради такого случая он разрешит. Ведь речь идет об успокоении души… В такую жару, — добавил он деловито, — стоит поторопиться.


Впервые за всю неделю погода выдалась пасмурной, но к вечеру тучи разошлись. Кадфаэль с позволения аббата отправился в путь. Он шел не торопясь через Форгейт, предвкушая приятную прогулку. Бродяга, дремлющий в монахе, ожил, едва Кадфаэль, дойдя до развилки близ Святого Жиля, свернул налево, направляясь в Аттингем. По временам в Кадфаэле просыпалась былая тяга к странствиям, и то, что ему три месяца назад, в марте, довелось попутешествовать в пределах графства, только разожгло аппетит. Нелегко было сохранять обет оседлости: так же нелегко, как обет послушания — главный камень преткновения для Кадфаэля. С упоением он предавался своей нежданной свободе — дозволенной и освежающей, как стакан хорошего вина в праздник.

Дорога по обочинам широко заросла травой, будто мягким ковром, облачность смягчала жару, по обеим сторонам от дороги расстилались луга, пестреющие цветами, где копошились и жужжали насекомые, в кустах и на непаханых окраинах полей порхали птицы, щебетавшие или пронзительно кричавшие на соперников: первые выводки уже оперились и пробовали крылья. Кадфаэль неторопливо брел по зеленой обочине, шелковистые травинки ласково щекотали ему лодыжки. Идти оставалось недолго, и ему хотелось сполна насладиться каждым шагом путешествия.

Прямо перед ним над полями возвышался лесистый хребет Врекина, и чуть погодя на некотором расстоянии, слева, заблестела гладь реки, которая поворачивала все ближе и ближе и наконец потекла рядом с дорогой, тихая и безобидная меж отлогих зеленых берегов, но она не могла обмануть местных жителей, которым было ведомо ее коварство. На пастбищах у реки пасся скот, а в зарослях тростника обитали водоплавающие птицы. Вскоре Кадфаэль увидел за излучиной Северна прямоугольную, приземистую колокольню церкви Святой Эаты и невысокие крыши деревенских хижин, сбившихся в кучу подле нее. Неподалеку, если свернуть налево, был деревянный мост, но Кадфаэль направился прямо к церкви и домику священника за ней. Река тут разбивалась на несколько рукавов, и перейти ее летом вброд по желто-зеленому мелководью не составляло особого труда. Кадфаэль, подоткнув рясу, зашлепал по воде, и сонная гладь тут же покрылась рябью, на которой закачались плотики водяных кувшинок. Каждое лето, год за годом, столько народу переходило здесь реку вброд, оставляя в стороне мост, что от реки через берег и лужайку пролегла узкая песчаная тропка, ведущая прямо к дому священника. За церковью, сложенной из красноватого камня, и за поблекшим от непогоды деревянным домиком священника старые деревья, росшие полукольцом, ограждали от ветров и отчасти затеняли небольшой, разбитый при доме огород. Наполовину он был засажен овощами, которых хватало и для хозяйского стола, и даже для беднейших соседей. На второй половине росла мелкая травка, вся усеянная цветочками: волнообразный бугор приспособили под скамью, покрытую диким тимьяном. Там и восседал отец Эдмер во славе своих преклонных лет, тучный, но все еще мощный старик, с раскрытым требником на коленях. При каждом движении его могучего тела вокруг скамьи распространялся пряный аромат тимьяна. Перед ним — без шляпы, несмотря на солнце, — молодой человек деловито мотыжил капустные ряды, по блеску его обведенной курчавым кольцом тонзуры Кадфаэль понял, что пришел сюда не напрасно. По крайней мере есть кого порасспросить, и ничего, если ответы окажутся разочаровывающими.

— Ого-го! — сказал Эдмер-старший, выпрямляясь и едва не роняя с колен книгу. — Да ты, старина, вновь собрался в путь!

— На сей раз не дальше Аттингема, — ответил Кадфаэль.

— А как поживает тот молодой нечестивец-монах, с которым ты путешествовал весной? — И тут же он через гряды обратился к племяннику: — Положи мотыгу, Эдди, и угости брата Кадфаэля элем. Принеси кувшин и прочее.

Эдмер-младший вскочил и весело зашагал в дом, проворный и длинноногий. Кадфаэль присел на скамью рядом со стариком священником, всколыхнув вокруг себя волны тимьянового аромата.

— Хэлвин вернулся к своим перьям и кистям — и работает весьма успешно. Путешествие принесло ему пользу: он воспрял духом. И ходит он уже не так плохо: заметно постепенное улучшение. Как ты тут поживаешь? Я слышал, что твой племянник, вот этот самый молодой человек, недавно стал священником.

— Да, месяц назад, сейчас он ждет, что предложит ему епископ.

Кадфаэль поглядел, как юный Эдмер стремительными шагами подошел к ним, неся на деревянном подносе кувшин с элем и стаканы, с какой ловкостью он обслужил и дядюшку, и гостя, и подумал, что трудно не запомнить этого молодого священника: высокий, прекрасно сложенный, он обладал завидной внешностью, но, к счастью, не осознавал своих преимуществ. Молодой Эдмер, поставив на стол кувшин и стаканы, устроился в ногах у стариков. Упоминание о благосклонности епископа он встретил с почтительностью, но без подобострастия. Счастливец, перед которым открываются все двери и дороги ложатся прямые, как стрела. Но как знать, раздумывал Кадфаэль, станут ли счастливей люди, с которыми сведет его судьба?

— Хорошо мне тут с вами сидеть за чаркой эля, но боюсь, я не вправе терять время, — с сожалением сказал Кадфаэль. — Ведь я пришел сюда по делу. Мне нужно поговорить с твоим племянником и поскорей возвращаться назад.

— Со мной? — удивился молодой человек.

— Ты навещал отца Бонифация в день празднества перенесения мощей Святой Уинифред, верно? И пробыл в аббатстве с половины кануна и вплоть до вечера праздничного дня, отслужив за отца Бонифация повечерие?

— Да, мы с отцом Бонифацием еще недавно служили вместе дьяконами, — уточнил молодой Эдмер и, протянув длинную руку, не приподнимаясь с земли, подлил в стаканы эль, — А что случилось? Я, наверное, что-нибудь потерял, когда разоблачался? Надо бы зайти в аббатство, прежде чем уезжать отсюда.

— Ты заменял его весь день от утренней мессы вплоть до повечерия? Приходил ли к вам кто-нибудь за советом или с исповедью?

Темно-карие глаза Эдмера-младшего смотрели на Кадфаэля открыто и серьезно. Кадфаэль прочел, предугадал ответ, прежде чем услышал:

— Да. Один человек приходил.

О полном успехе говорить было рано, поэтому Кадфаэль спросил с осторожностью:

— Что за человек? Какого примерно возраста?

— Лет пятидесяти, с поредевшими седоватыми волосами. Немного сутулый, морщинистый. Он был очень подавлен я озабочен, когда пришел ко мне. Нет, не ремесленник. Судя по рукам, скорее, мелкий торговец или чей-нибудь слуга.

«Еще теплее», — подумал Кадфаэль и продолжал расспрашивать:

— Ты хорошо его рассмотрел?

— Это было не в церкви, он пришел ко мне в дормиторий над галереей. Спрашивал он отца Бонифация, но вместо него оказался я. Мы столкнулись лицом к лицу.

— Итак, он не был тебе знаком?

— Нет, я мало кого знаю в Шрусбери. Я был там впервые.

Ясно было, что юный Эдмер не присутствовал утром на капитуле, иначе бы он узнал Олдвина. Кадфаэль даже не стал уточнять. Молодой человек осознавал свои скромные права и не пытался выйти за их рамки.

— Ты выслушал исповедь и отпустил грехи?

— Да. И тем помог ему. Разумеется, ты понимаешь, что о содержании этой исповеди я ничего не могу сказать.

— А я и не спрашиваю. Мне нужно только убедиться, что это тот самый человек и что душа его очистилась через покаяние. Ибо, видишь ли, — продолжал Кадфаэль, уважительно воспринявший серьезность юного Эдмера, — если только здесь нет ошибки, этот самый человек уже мертв. И приходской священник, пекущийся о заблудших душах, хочет утвердиться, что он вправе приступать к похоронам в соответствии с ритуалами и правилами церкви. Вот почему он обошел всех приходских священников в городе.

— Как! Тот человек умер? — переспросил потрясенный Эдмер-младший, — Он выглядел довольно крепким для своих лет… Как такое могло случиться? И потом — он ушел от меня такой радостный… Почему он вдруг умер? Не понимаю…

— Ты, наверное, слышал, что на следующее утро после праздника в реке нашли мертвеца? Не утопленника, но убитого ножом в спину. Шериф ведет следствие.

— Так это его убили! — воскликнул потрясенный молодой человек.

— Да, и необходимо заверить, что он был на исповеди незадолго до смерти. Однако я не вполне еще убежден, что именно он был у тебя.

— Я не знал его имени, — поколебавшись, сказал молодой человек.

— Но ты бы узнал его в лицо, — коротко заметил дядюшка. Дальнейших слов не требовалось: Эдмер-младший, оперевшись ладонью о землю, вскочил на ноги и наскоро отряхнул полы рясы.

— Я иду с тобой, — обратился он к Кадфаэлю. — Искренне надеюсь, что смогу свидетельствовать о покойном.


Над телом Олдвина, прилично уложенным на козлах в ожидании похорон, собрались четыре человека: Жерар, отец Элия, Кадфаэль и молодой Эдмер. В тесном сарае, чисто выметенном и украшенном зелеными ветками, не нашлось места для других. Но и этих четырех было достаточно

По дороге в Шрусбери Эдмер и Кадфаэль почти не разговаривали. Эдмер, стремившийся сохранить тайну исповеди, не желал даже упоминать о ней, поскольку не был уверен, что покойный и приходивший исповедоваться верующий — одно и то же лицо. К тому же это был первый человек, который ему исповедовался — смиренно и благоговейно.

Они сразу же направились к отцу Элии, чтобы вместе с ним идти в дом Жерара: если освидетельствование окажется действенным, суровый духовник со спокойной совестью может приступать к похоронам. Старик с охотой заторопился к покойному. Встав в изголовье гроба, как ему и полагалось, старческой рукой, дрожавшей от волнения и напоминавшей птичью лапку, он отвернул край савана и открыл лицо усопшего. В изножье стоял Эдмер, молодой священник, и глядел на старика — ветхого, но стойкого и изведавшего, как непросто исцелять человеческие души.

Эдмер молча смотрел в лицо покойного, которое, по мнению Кадфаэля, лишилось присущего ему при жизни выражения испуга и подозрительности. Мышцы щек и челюсти расслабились, отчего исчезла унылая гримаса и лицо стало казаться безмятежным, почти юным. Эдмер, смотревший на покойного с изумлением и жалостью, выдохнул:

— Да, это он.

— Ты уверен? — спросил Кадфаэль.

— Да.

— Он пришел к тебе на исповедь и получил отпущение грехов? Хвала Господу! — Отец Элия закрыл лицо покойному. — Теперь можно отбросить все колебания. Перед самой смертью он облегчил свою душу. Сказал ли он все, как должно?

— Да, мы оба произнесли все, что требовалось, — заверил старика Эдмер. — Пришел он ко мне в большой тревоге, но уходил утешенным. Не было нужды в епитимье. Человек этот, как мне показалось, из числа тех, кто слишком усердно кается: иные предъявляют к себе слишком большие требования. И потому, думаю, надо относиться снисходительно к их мелким прегрешениям.

Отец Элия бросил на Эдмера неодобрительный взгляд, но промолчал: юности, как известно, свойственна нетребовательность, граничащая с легкомыслием. Эдмер, однако, совершенно искренне ничего не заметил. Подняв на старика свои честные темно-карие глаза, он продолжал:

— Как я рад, святой отец, что брат Кадфаэль успел прийти ко мне! И еще больше рад тому, что оказался на месте, когда этот человек пришел ко мне со своей тяготой. Бог свидетель, какой я дурной священник! Ведь я был раздосадован, что этот человек, спотыкаясь на лестнице, поднялся ко мне. Я едва не сказал ему, чтобы он пришел в другое время, — и все потому, что боялся опоздать к вечерне, но, по счастью, взглянул ему в лицо…

Эдмер сказал это так просто, что поначалу Кадфаэль не придал особого значения его словам. Жерар уже вышел во двор, и Кадфаэль повернулся, чтобы выйти вслед за ним. Солнце было подернуто облаками, и сумерки казались жемчужными. Прозрение явилось столь внезапно, что он даже споткнулся о порог. Оглянувшись, он уставился на молодого священника.

— К вечерне? Ты боялся опоздать к вечерне?!

— Ну да, — беззаботно подтвердил Эдмер. — Я уже почти взялся за дверную ручку, чтобы спуститься вниз по лестнице, когда он пришел. Вечерняя служба была уже на середине в то время, как исповедь закончилась и исповедник ушел от меня, утешенный.

— Боже милостивый! — с благоговением произнес Кадфаэль. — А я даже спросить не догадался, когда это было! В самый день праздника, говоришь? Не накануне?

— Да, в самый день праздника, в тот самый день, когда уехал отец Бонифаций. А почему тебя это так удивляет? Я что-то не то сказал?

— Едва тебя увидев, юноша, — с радостью признался Кадфаэль, — я понял, что ты способен принести счастье. Ты помог сразу двоим, да благословит тебя Господь. Идем, идем же скорей. Как раз за углом, на площади Святой Марии, живет шериф, и ты расскажешь ему все, что только что рассказал мне.


Хью вернулся домой после долгого, изнурительного дня, который весь прошел за бесполезными расспросами рассеянных горожан и за бесплодными попытками добиться истины от испуганного, покрытого испариной Конана. Пастух признался, поскольку все равно это уже стало известно, что он провел час с Олдвином, пытаясь разубедить конторщика идти в аббатство, но после этого, утверждал Конан, оставив упрямца, он отправился на пастбище. И это вполне могло быть правдой, хотя никто из знакомых не повстречался ему на пути. Однако нельзя было исключать и того, что пастух опять недоговаривает: кто может поручиться, что он не решился еще на одну, отчаянную попытку убедить человека, чья душа так склонна к сомнениям?

Да, для одного дня хлопот было более чем достаточно. Хью, соскучившись по жене и сыну, заторопился домой и вместе с семьей сел ужинать. Когда Кадфаэль пришел, шериф, стащив с себя верхнюю одежду и устроившись на чистом половике, помогал трехлетнему Жилю строить замок. Кадфаэль с шумом ворвался в открытую дверь: лицо его сияло и с губ вот-вот готовы были сорваться удивительные новости. С собой он тащил, держа за рукав, незнакомого молодого человека, пребывавшего в явном недоумении.

Хью, оставив замок недостроенным, мигом вскочил на ноги.

— Где ты бродишь?! Только что я был в твоем саду… Где ты пропадал все это время? И кто это с тобой?

— Я совершил небольшое путешествие в Аттингем, — пояснил Кадфаэль. — Навестил отца Эдмера и привел с собой его племянника — его тоже зовут отец Эдмер. Всего только месяц, как он рукоположен в священники. Сей молодой человек в день празднования перенесения мощей Святой Уинифред навещал своего друга, отца Бонифация, священника церкви Святого Креста. Ты ведь знаешь, отец Элия беспокоился, вправе ли он совершать над телом покойного все обряды церкви, ведь Олдвин давно уже не ходил к мессе и никто из приходских священников в городе не мог за него поручиться. Отец Элия опросил всех священников не только в городе, но даже в аббатстве. Однако Бонифаций сказал мне, что еще один священник находился в аббатстве в тот день, хотя казалось маловероятным, что Олдвин обратился именно к нему. А оно так и случилось. Вот сейчас сам обо всем услышишь!

Юный Эдмер охотно рассказал обо всем, что знал, недоумевая, впрочем, какое значение имеет его рассказ для шерифа.

— Я сопроводил брата Кадфаэля, чтобы самому взглянуть на покойного и убедиться, тот ли это человек, который приходил ко мне на исповедь. И оказалось, это тот самый, — заключил он просто. — Но отчего брат Кадфаэль сразу же привел меня к вам, милорд шериф, я, право, не понимаю. Наверное, он сам сейчас это пояснит.

— Вы забыли упомянуть, — сказал Кадфаэль, — в какое именно время приходил к вам этот человек.

— Колокол звонил к вечерней службе, — все еще недоумевая, ответил Эдмер-младший. — Исповедь так задержала меня, что я пришел почти к концу.

— К вечерней службе! — Догадка блеснула столь неожиданно, что Хью на миг замер от изумления. — Вы уверены? В тот самый день?!

— Да, да, именно в тот самый день! — торжествующе заключил Кадфаэль. — И мне доподлинно известно, что со звоном колокола Илэйв вошел в монастырские ворота и был сбит с ног и схвачен приспешниками Герберта. Парня тут же перевели в карцер, где он и сидит до сих пор. Олдвин, пока шла потасовка, исповедовался — живой и невредимый… Неизвестно, кто убийца, но только не Илэйв.


Глава восьмая | Ученик еретика | Глава десятая