home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 14

Виргилий очнулся от острой боли в затылке. Открыл глаза: над ним витал ангел-светоносец. Ощупал голову: запекшаяся кровь. Снова закрыл глаза, пытаясь упорядочить мысли, хаотически носившиеся в мозгу. На поверхность всплыли обрывки воспоминаний: перемещение «Пьеты», письмо Фламеля, спрятанное в холсте, следующие из него головокружительные открытия, а потом сразу ангел с факелом в руках. Стало ясно: он получил сильнейший удар по голове. Он медленно поднялся на ноги, каждое движение причиняло боль. Рядом на пыльном полу мастерской были распростерты недвижные тела Пьера и Пальмы. А также Мариетты. Боль пронзила его, он поспешил к подруге и склонился над ней. Она дышала. Он испустил вздох облегчения, проверил, бьется ли пульс у Пьера и Пальмы, и метнулся во двор за единственным известным ему способом приводить людей в чувство — холодной водой. Подняв полное ведро воды из колодца, он вернулся в мастерскую. Нескольких капель хватило, чтобы его подруга в свою очередь открыла глаза и, увидев над своей головой нечто напоминающее ангела с мокрыми руками, улыбнулась. Возвращение к жизни мужчин было менее грациозным: они стонали, охали, чертыхались, но отнюдь не улыбались.

Первым о письме алхимика вспомнил Пальма. Позабыв о синяках и шишках, все бросились на его поиски. Письмо исчезло. Вывод напрашивался сам собой: те, кто их оглушил, завладели ценнейшим документом. Сраженные, без сил все четверо повалились на пол и долгое время лежа приходили в себя, не произнося ни звука. Смачивались в ведре, отжимались и прикладывались к ранам платки — производимые при этом звуки были единственными, раздававшимися в мастерской. Первым нарушил мрачное оцепенение Пальма:

— Любопытно все же, кто такой этот Николя Фламель, из-за которого я получил дубинкой по затылку!

Французы, к которым по преимуществу был обращен его вопрос, с сомнением скривились. Да и то верно: что им, собственно говоря, было известно об алхимике? Совсем немногое: что он жил в Париже и был писцом, что взял за себя некую Пернель, на двадцать лет моложе, что однажды стал владельцем загадочного манускрипта, о чем поведал в своем послании, что в течение двадцати одного года пытался, правда безуспешно, завершить Великое Деяние, что, наконец, получил золото и сделался несказанно богат, что стал жертвовать Церкви, строить больницы и богадельни, создавать фонды помощи неимущим, что заказал роспись на кладбище Невинноубиенных, что скончался в 1418 году в возрасте девяноста лет. И что с тех пор многим привелось повстречаться с ним и с его супругой…

Рассказ заставил итальянцев — Мариетту и Пальму — призадуматься. Подобно тому как поворотом ключа заводятся остановившиеся часы, перечисление фактов из жизни самого прославленного алхимика помогло Виргилию воспрять духом. Молодость, питаемая наивными мечтаниями, упрямством и легко восстанавливаемой энергией, одержала верх над унынием.

Виргилий встал, отряхнулся, подошел к столу и подвинул к себе чернильницу и лист бумаги.

— Если бы у нас стащили документ, о содержании которого нам ничего не известно, вот это было бы непоправимо. Но ведь мы успели прочесть это письмо, будь оно неладно! Причем каждый из нас! Значит, каждый удержал в памяти хоть малую его толику. Соединив наши общие воспоминания, мы сможем восстановить главное. Разве не так?

Отклик Пьера и Пальмы напоминал скорее неуверенный протест. И только Мариетта самым решительным образом поддержала своего друга. То, что не удалось Виргилию, действовавшему силой убеждения, удалось Мариетте с ее ямочкой на подбородке. В конце концов над чистым листом бумаги склонилось четыре лба.

— Фламель пишет, что все должно начаться в определенный день определенного года. Насколько я помню, указания на этот счет были не совсем ясны.

— Не ясны, это верно. А кроме того, речь шла о дьяволе! «В год, когда наше тысячелетие достигнет более-менее обиталища Сатаны».

Там было «менее-более»…

Как ты говоришь?

— «…достигнет менее-более», а не «более-менее обиталища Сатаны». Я запомнил, потому что подумал: не ошибка ли?

— Я не думаю, что в этом письме алхимик позволил себе хоть что-то обронить случайно, наугад или ошибочно. «Менее-более», «более-менее»… Пока мы не разгадаем, что это за год дьявола, мы не поймем разницы.

— «Наше тысячелетие»: у нас с Фламелем оно одно, и началось оно в 1001 году, а продолжится до 2001 года. Остается лишь угадать год в этом интервале!

— Я бы легко представил дьявола поселившимся в 666 году.

— То есть 1666!

— Что значит «менее-более» 1666?

— Если бы было «более-менее» 1666, это означало бы 1665 или 1667, но «менее-более»…

— А если это «менее-более», иными словами «приблизительно», касается не единиц, а десятков и сотен?

— А если бы ты выражался яснее?

— Возьмем первую шестерку из даты 1666. «Менее» шести — пять. А теперь вторую шестерку. «Более» шести — семь. У нас выходит тысяча пятьсот семьдесят какой-то, но поскольку больше никаких указаний нет, последняя шестерка остается шестеркой.

— И получается 1576!

Произнесенная вслух дата словно повисла в воздухе, никуда не исчезнув, как будто сила земного притяжения вдруг возросла и не отпустила ее. У кого-то хватило духу выдохнуть то, что было ясно и без слов:

— 1576-й — это как раз тот год, который идет сейчас!

Вино было разлито по чаркам и жадно выпито пересохшими глотками. Оно расковало воображение, придало сил. Восстановление текста и его расшифровка пошли живее.

— Там есть уточнение: 1576, «на солнцестояние».

— Но которое из двух: летнее или зимнее?

— Насколько я помню, «солнцестояние десятого месяца».

Но ведь это лишено смысла! Солнцестояние июньское — в шестом месяце, а декабрьское — в двенадцатом!

— А вот и нет!

— Как это?

— А так! Если Изумрудная скрижаль должна возникнуть в Венеции, то и ориентироваться нужно на венецианский календарь. А год у нас начинается 1 марта. Так что зимнее солнцестояние приходится на десятый месяц!

— Из этого следует, что погоня за философским камнем должна начаться 22 декабря 1756 года, точнее — через сто десять дней.

Так слово за словом Предом с друзьями восстановили загадочное послание Николя Фламеля. За окнами было темно, когда Виргилий закупорил склянку с чернилами. Но обмен мыслями продолжался, а гипотезы и планы на будущее были в самом разгаре.

Двумя часами позже они покинули мастерскую. Луна отражалась в водах лагуны, омывающей Каннареджо, словно в зеркале Мурано. Напоследок четверка друзей решила подытожить все, чем располагала относительно смерти египтянки.

Итак, в Светлейшей в XVI веке живет и творит Тициан Вечеллио, гениальный и знаменитый художник, один из богатейших людей своего времени, владеющий всем, чего только может желать смертный. И вот он проникает в мир алхимии. Как узнать, не преждевременная ли кончина его наставника Джорджоне, унесшая того на заре блистательной карьеры, заставила Тициана задуматься о наиглавнейшей из истин: он человек, а значит, век его не беспределен. И все, чем он владеет — талант, делающий персонажей его полотен живыми, репутация у самых влиятельных людей Европы, состояние, на которое до него могли рассчитывать немногие художники, — ничто без самой жизни. Лишь философский камень и эликсир жизни способны обеспечить бессмертие. Это становится его навязчивой идеей. Бири-Гранде отныне не только мастерская художника, но и лаборатория алхимика. Печь служит ему не только для варки лаков, но и для получения философского камня. В тиглях перетираются пигменты и преодолевается «сухой путь», ведущий к Великому Деянию. Возможно, он преуспел и на этом новом для него поприще… Возможно, полученные результаты позволили ему стареть не дряхлея… Наступает день — ему уже под восемьдесят, — когда он решает, что следует приобщить к своей деятельности духовных наследников, как и положено в алхимии. Он собирает вокруг себя и своего сына Горацио кружок адептов, соблюдая извечные законы герметизма: ими должны стать представители трех великих монотеистических религий и представители трех континентов старого света. Ими становятся: Бонфили (христианин), Рибейра (иудаист), Мустафа (магометанин), Олимпия (уроженка Зары в Европе), Лионелло (уроженец Патары в Азии) и Атика (уроженка Александрии в Египте). Весьма причудливое сборище! Но как еще объяснить, что Зорзи Бонфили переносит присутствие Кары Мустафы, родного брата того, кто замучил его отца? Как иначе объяснить, почему выкрест Рибейра принимает приглашение той, что грозит ему инквизицией? Одному Богу известно, чем занималась эта разношерстная компания, собираясь вместе. Ну, может быть, еще Люциферу. В конце концов, ведь именно с его лба свалилась Изумрудная скрижаль.

Наступает 1574 год. Король Генрих III, следуя из Польши во Францию через Венецию, тайком навещает Атаку. Они обговаривают детали галло-оттоманского альянса, чьи интересы противоречат интересам Республики Льва. В знак признательности он преподносит куртизанке болонку и старинный манускрипт. Сам монарх не воспринимает всерьез все эти черные премудрости. Он собирался подарить его матери, Екатерине Медичи, но передумал и преподнес шпионке Атике. Речь в нем идет о получении философского камня: она как раз увлекается алхимией. Там говорится об иероглифических фигурах: она родилась в Египте. Там упоминается Венеция: она как раз живет в этом городе. Лучшего подарка не придумать. Ему и в голову не приходит, что какая-то замшелая рукопись, на его взгляд не представляющая никакой ценности, сыграет в судьбе куртизанки роковую роль. Двадцать седьмого июля король покидает Венецию со всеми ее чудесами.

Неделю спустя Атика решает открыть членам кружка малую часть — пока только ее — невероятных указаний, содержащихся в послании. Она просит карлика семь раз скопировать рисунки, иллюстрирующие загадки Фламеля. Седьмого августа в ночь она отпускает слуг. Видимо, только Эбено воспользовался своим свободным вечером. Фаустино, сраженный болезнью, тайком остается дома, проведя ночь на соломенном тюфяке. Являются гости: Олимпия, кадорец с сыном, Лионелло с Зорзи, Кара Мустафа и Жоао эль Рибейра. Египтянка возвещает им о необычном документе, попавшем ей в руки, и в доказательство раздает рисунки. Предположительно, на этом же вечере Атика тайно передает сам документ тому, кто приобщил ее к алхимии, — Тициану. Колокол Сан-Тровазо бьет одиннадцать раз. Гости расходятся. Среди них маэстро со своим сыном либо без оного добирается до Бири-Гранде, где запрятывает ценный документ в тайник. Его ассистент Пальма-младший, направляясь на галантное свидание, видит маэстро у окна.

В то же время Фаустино со своей мансарды слышит, как в дверь дома Атики вновь кто-то стучится. Отпустив слуг, она сама открывает тому или той, кто станет ее убийцей. Но почему она не настороже? Разве ей нечего опасаться? Не нужно бояться «часа льва»? Все ее гости имеют отношение к царю зверей и потому подпадают под подозрение: Лионелло — из-за своего имени, Олимпия — знака зодиака, под которым родилась, Фаустино — из-за своего волкодава по имени Лев, Жоао — своего настоящего имени, Эбено — болтающегося на шее украшения: львиной головы из слоновой кости, Зорзи — из-за места жительства, Мустафа — торгового знака. По мнению Пальмы, знаком льва отмечено и полотно маэстро 1570 года, на котором в качестве аллегории времени он изобразил себя (прошлое), своего сына (настоящее) и своего юного племянника (будущее), придав каждому определенное животное: себе — волка, Марко — пса, а Горацио — льва.

Как бы там ни было, убийца, воспользовавшись эффектом неожиданности, привязывает несчастную к постели. Затем совершается неслыханное по жестокости преступление. Кто и почему поступил с ней таким образом? Лионелло, которому она грозит выдачей его властям как содомита? Зорзи, в смерти отца которого она косвенно виновата? Олимпия, ревнующая ее к прекрасному Зену? Рибейра, опасающийся ее угроз выдать его инквизиции за тайное следование вере отцов? Кара, желающий через свою жену Камару прибрать к рукам ее состояние? Эбено, для которого ее смерть равносильна обретению свободы? Фаустино, которому предстояли вечные муки неразделенной любви? А почему бы и не Горацио? Причина расправиться с Атикой есть у всех, у каждого своя. Но есть еще одна причина, общая для всех: желание завладеть посланием Николя Фламеля. Это объясняет, почему жертву не просто отравили или закололи, а так долго и жестоко мучили. Преступник требовал у нее выдачи письма. Возможно, Атика испустила дух, не назвав имени Тициана, которому успела доверить письмо. Но написала на стене имя убийцы, которое, однако, было слизано псом Вавелем, любителем свежей крови. Если бы Нанна, расставшись с Тинторетто и прогуливаясь под окнами подруги, все же поднялась в ее спальню, невзирая на то, что та не отвечает на зов, она наверняка еще застала бы болонку за этим отвратительным занятием. Но было поздно, и Нанна прошла мимо. Когда же в дом вернулся Эбено, на стене от имени осталась лишь одна буква — то ли «Z», то ли «N», и эта буква могла указывать на кого угодно: и на Зорзи Бонфили, и на Кару Мустафу, и на Зани эль Рибейру, и на Горацио Вечеллио, и на Олимпию да Зару, и на Лионелло Зена, и на Фаустино с Эбено.

Утром восьмого августа Нанна застала Эбено недвижным перед постелью хозяйки. Она сообщила в полицию, африканца задержали. Из того, что произошло той ночью, кое-что стало известно Тициану. Однако присутствовать при совершении преступления он не мог, поскольку в это время Пальма видел его стоящим у окна его комнаты. Но ему откуда-то стало известно о невиновности Эбено, и он, не колеблясь, явился в Авогадорию, свидетельствуя в его пользу. Того освободили. Кадорцу также было явно известно, что Фаустино в тот вечер был дома. Ведь иначе он не изобразил бы карлика в виде юного сатира на полотне. В «Истязании Марсия», как и в «Пьете», двух своих последних творениях — своих завещаниях, — он воспроизводит трагедию со всеми действующими в ней лицами. А перед смертью открывается Предому. Известно ли убийце, что художник знал, кто он? И если да, то не мог ли он расправиться и с ним? Не исключено, что именно так он и поступил, заразив чумой и отца, и сына Вечеллио… Очевидно, что члены кружка догадывались: Атика передала письмо Тициану. Стоило душе того отлететь, как укрывшийся было в Константинополе эль Рибейра спешит в Венецию, а все остальные, словно гиены, бродят вокруг мастерской, периодически перерывая там все вверх дном. Олимпия оставляет там один из своих ярких бантов. Рыщут и Лионелло с Зеном, спрятавшись за масками комедии дель арте, и Мустафа.

Вмешательство французов-студентов и итальянцев-художников очень не по нраву участникам этого дела. Они раздражают, мешают им. И потому предпринимаются попытки их устранения: Мариетту сталкивают в канал, влюбленной парочке подсылают записку с угрозами, на Пьера натравливают пса, на двери дома Чезаре распинают ворону. И безжалостно расправляются с ними, когда они находят тайник Тициана. Кроме того, грозят донести о присутствии Тинторетто на улице Терпимости в вечер убийства. Обвинение, от которого художник может отмыться лишь одним способом — покрыть себя еще большим позором.

Промыв раны и еще раз пройдясь по всем обстоятельствам дела, Виргилий, Мариетта, Пьер и Пальма пришли к единственно возможному выводу. Для того чтобы узнать, кто пошел на преступление ради получения философского камня, и окончательно снять подозрение с отца Мариетгы, им самим следовало стать подмастерьями дьявола, приобщиться черной магии и герметических тайн. Фламель назначил им свидание в «солнцестояние десятого месяца», «в год, когда наше тысячелетие достигнет менее-более обиталища Сатаны». Значит, двадцать второго декабря им предстоит отправиться к той точке Венеции, куда приведет их разгадка первой картинки.

Когда вечером этого дня друзья объявили Чезаре о своем намерении взяться за поиски камня Гермеса, они ожидали, что он высмеет их. Но не тут-то было.

— Вы спасете семейство Робусти от бесчестия, а венецианцев от чумы, если этот камешек окажется волшебным. — Он тяжко вздохнул, на его обычно неунывающей физиономии обозначились морщины глубокой печали. — И чего я только не перепробовал, чего только не прописывал и кого только не призывал на помощь: и окуривание можжевельником, и полоскание рта лавровым настоем, и нюхательный табак, и испарения алоэ, и омовение мочой, и камфарные ингаляции, и натирание стрекательной травой, и гвоздичная настойка, и терияк змеиный, и ношение янтаря и амулетов из настоящего рога, и мышьяк в малых дозах, и собирание газов в бутыль, и носовые платки с серой, и свежее молоко, и экскременты, и колокольный звон, и колье из ящерицы, и пережевывание березовой коры, и глотание бумаги с записанной на ней молитвой, и стрельба из пушек, и вычерпывание ложками гноя из зрелых фурункулов… Вплоть до прокалывания семенников! Так чем хуже философский камень! — И, помолчав, мудро добавил: — К тому же, если ваши попытки окажутся не более чем шутка, никто не сможет упрекнуть вас за это…

Мнение дяди укрепило друзей в их решимости, и вскоре, бредя алхимией, с шишками на затылках, они уснули.

Наступило утро четвертого сентября, дядя отправился навещать больных. Но перед этим накрыл стол. Когда Пьер и Виргилий проснулись, он ломился от пахнущего чем-то приятным вина, оладий, тартинок с сухой треской, фруктового компота и обвалянных в сахаре лепешек. За завтраком к ним присоединились Пальма и Мариетта. Развернув лист бумаги с восстановленным текстом Фламеля, они перечли относящееся к картинкам и задумались. Фламель предостерегал: «Не принимайся за дело, не ищи, не находи, не касайся камня ранее того дня, о котором я говорю». У них и в мыслях не было нарушать его запрет. А вдруг за это было уготовано наказание? Но и сидеть сложа руки было негоже. Ведь они обладали подсказками, где именно в Венеции запрятаны камни. Стоило уже сейчас, не дожидаясь равноденствия, пролить свет на загадки и попытаться распознать тайники.

Этому они посвятили все утро. Затем разделились на группы. Виргилий отправился помочь Мариетте управиться с делами.

— Поможешь мне приготовить масло для красок. Если преуспеешь в этом, просись к отцу в ученики. — Она проговорила это, словно дулась на кого-то, при этом ее ямочка больше обычного обозначилась на подбородке.

Виргилий от всего сердца рассмеялся:

— Вряд ли ты найдешь кого-нибудь более бесчувственного, чем я, когда речь идет о высоких материях. Ни играть на музыкальном инструменте, ни сочинять стихи, ни лепить, ни рисовать я не умею. Видно, музы прокляли меня при появлении на свет.

— Речь вовсе не о высоких материях, а скорее об оборотной стороне искусства, о его кухне. Следуй моим указаниям, и все получится.

Усадив Виргилия в глубине мастерской, она стала наставлять его. Зародившись во Фландрии, техника масляной живописи проникла в Италию благодаря Антонелло да Мессина[100] веком раньше. И быстро прижилась среди живописцев Чинквеченто. Благодаря маслу их полотна стали сиять. Они клали краски на грунтованную поверхность тонкими прозрачными слоями, причем нижние слои просвечивали сквозь верхние и таким образом заставляли полотна светиться изнутри. Очищение чудодейственного масла представляло собой процесс, этапы которого были один деликатней другого. В чем и предстояло убедиться Предому. Сперва под наблюдением своего учителя он смешал в широком сосуде неочищенное масло с горячей водой и ждал, пока одна жидкость отделится от другой. В осадок при этом выпала первая грязь. После промывания масла горячей водой то же следовало сделать с помощью холодной. Затем наступил черед мелового порошка, песка и хлебных крошек, которые были призваны поглотить остававшиеся примеси. Далее масло выставлялось на свежий воздух до тех пор, пока не вбирало в себя кислород и не бледнело. Требовалось не только терпение, но и тщание, так как нужно было его все время перемешивать, не давая образовываться на поверхности пленке.

— Осталось прокалить его, — заявила Мариетта, не спускавшая с Виргилия своих лукавых глаз. — А затем проверить с помощью перышка на чистоту. Если перо не обуглится, можно пропускать масло сквозь льняное полотно. Если обуглится, тебя высекут и прогонят вон.

Тинторетта налила масло в керамический горшок со свинцовым дном и разожгла под ним огонь. Церемонно протянула перо своему ученику и кивком головы предложила провести испытание. Виргилий опустил перо в янтарную жидкость и стал водить им. Увы, вскоре по мастерской распространился запах чего-то подгорелого.

— Ай, — всплеснула руками Мариетта, — масло недостаточно чисто. С пигментами его смешивать нельзя. Если ты не можешь приготовить масляные краски, что же говорить о темпере на яичных желтках или об оттеночной краске на детской моче. Они требуют еще большего тщания, ловкости, терпения и умения.

— На детской моче?

У Виргилия мелькнула трусливая мысль, что, слава богу, первого испытания он не выдержал и других, еще менее приятных, ему удастся таким образом избежать.

— Так меня высекут? — прикинулся он испуганным.

— А как же! Немедленно и на глазах у всех!

Сидя подле Мариетты на ступенях моста Богородицы в Садах, Виргилий хотел своей рукой, еще пахнущей маслом, завладеть ручкой Мариетты в пятнах краски. Но она не позволила ему этого сделать. Подняв на него влюбленный взгляд, полный тревоги и еще чего-то непонятного, она проговорила:

— Я люблю тебя, Виргилио, но отец не допустит, чтобы я вышла замуж за человека не нашего цеха.

Эти слова как ножом по сердцу резанули Виргилия. У обоих на глаза навернулись слезы. Он обнял девушку и потерянно прижал к своей груди. У нее было не меньше, а может быть, и больше причин отчаиваться, чем у него. Ведь именно она будет принесена в жертву на алтарь изящных искусств. Это она родилась в семье художника в Венеции, где по традиции профессия художника передавалась от отца к детям, от сестры к брату, от дяди к племяннику[101]. Это она будет вынуждена выйти замуж за рисовальщика либо скульптора, архитектора либо золотых дел мастера. Его же никто не принудит к браку с кем бы то ни было. И вдруг тут же, на ступеньках моста, под сенью церкви Пресвятой Девы, второй раз в жизни потеряв надежду на счастье с любимой, Виргилий ясно осознал, что не женится никогда. Прижавшись к нему, Мариетта подняла на него глаза. Он провел рукой по ее волосам, дотронулся до ямочки и потонул в ее взгляде.

— Пойдем, Виргилио, спрячем нашу грусть в саду Заффо. Я не выйду замуж до тех пор, пока ты насовсем не уедешь во Францию. Клянусь.

Минула осень. Для Пьера и Виргилия наступил последний учебный год. Мариетта вернулась к своим любимым краскам: лиловой, индиго, лимонной, черной сиене, ультрамарину, Пальма — к росписи часовен и ризниц. В Старом лазарете два месяца спустя после смерти отца скончался Горацио. Чезаре не оставлял заботами своих пациентов, число которых значительно поубавилось с наступлением холодов.

А кот Занни стал верным стражем восстановленного письма и пяти картинок, спрятанных в набитом соломой сиденье стула, на котором он любил спать.

Двадцать второго декабря Пьер, Виргилий и Мариетта достали бумаги из стула. Пальма, слишком занятый заказом, который должен был принести ему и деньги, и почести, не смог быть с ними. «Надеюсь, в следующий раз двадцать первого марта мы будем вместе», — сказал он Тинторетте. Она передала эти слова Предому. Спеша свидеться со своей любимой и стремясь подольше побыть с ней, он прибыл из Падуи на два дня раньше срока и явился к ней с апельсином, утыканным бутонами гвоздики, — в память об их прогулке по Риальто. Туман, висевший над каналами, размывал все очертания, затушевывал краски, делал нечеткими линии. Они отправились гулять по холодному и мокрому городу. Взявшись за руки, не отрывая друг от друга глаз, они поведали один другому, как долго тянулось время, как им друг друга не хватало. Поцелуи вперемежку с туманом, объятия под дождем. Их встреча двадцать второго декабря была не лишена торжественности: Мариетта надела платье, чтобы нравиться своему возлюбленному, а Виргилий не мог удержаться от того, чтобы не обнимать ее без конца за талию. Пьер, делая вид, будто ничего не замечает, вынул из кармана лист бумаги.

— Я написал Лизетте с просьбой побывать на кладбище Невинноубиенных и перерисовать фреску Фламеля. Вот что я получил.

Виргилий и Мариетта с любопытством склонились над рисунком.

— По моему мнению, а его разделяет и рабби Леви, у которого я побывал вчера, только эта часть фрески имеет отношение к нашим поискам. Важны только эти пять сюжетов. Вспомните-ка, до чего мы договорились четвертого сентября, когда обсуждали первый.


На первой из картинок Фламеля были изображены два странных существа, чьи тела были переплетены. То, что было больше на виду, представляло собой нечто фантастическое с точки зрения зоологии: голова верблюда, уши бесенка, крылья ангела, торс кошачий, хвост как у сирены. Словом, урод, сросшийся с другим уродом: круглые уши, кошачьи лапы и неопределенная морда.

— Гидра, — предположил Пьер.

— Химера, — заявил Виргилий.

— Дракон, — несмело проговорила Мариетта.

— Точно, дракон, — подтвердил Пальма. В руках он держал восстановленный текст письма, спрятанного Тицианом в «Пьете». — Комментарий к этой картинке почему-то написан по-французски: «Стены чертогов сплошь покрыты золотом, тоже и спален, а еще серебром, и повсюду драконы, звери, птицы, рыцари, сценки и зело много всякого другого».

— Это собор Святого Марка. «Стены чертогов сплошь покрыты золотом…» — так можно описать лишь его стены, украшенные смальтовой мозаикой на византийский манер!

На площади Святого Марка не царило обычного оживления. Ранний час и декабрьский ветер были тому причиной. Ну и чума, конечно. Хотя в море напротив пшеничных амбаров стали мало-помалу появляться рыбачьи челны. Вскоре они должны были выставить свой товар на продажу на Терранова, где была разрешена торговля рыбой. Троице было сейчас не до сардин и моллюсков. Их притягивал сверкающий сквозь туман в розовом бледном свете зари собор. Его купола, такие родные и горделивые с их луковицами и чеканным крестом, его колонны с капителями из редких пород мрамора делали его изящным и хрупким. Молодые люди задрали головы, силясь разглядеть барельефы капителей, доставленных с Востока.

Сплошная растительность, драконов нет и в помине. Единственными животными, которые сразу же бросались в глаза, были четыре лошади Лоджии над центральной аркой, бронзовые, с темно-красным отливом, готовые «заржать и бить копытами», по выражению Петрарки. Освобожденные от какой-либо узды, они символизировали свободу Республики. Оторвав взгляд от квадриги, похищенной крестоносцами на ипподроме Константинополя с лишком триста семьдесят лет назад, Виргилий с друзьями вошли в собор. Мариетта указала на мозаику «Апофеоз святого Марка» над центральным порталом: покровитель Венеции представлен на ней глядящим ввысь с поднятыми к небу и руками.

— Отец рассказывал, что набросок принадлежал Тициану в бытность его учеником Себастьяно Зуккато.

Виргилий остановился, чтобы полюбоваться произведением, к которому был причастен великий мастер, но Пьер позвал его:

— Мы сюда не любоваться пришли, мы ищем дракона. Думаю, нам следует разделиться. Пусть тот, у кого самое острое зрение, займется сводом. У кого зрение похуже, тому потолок. А оставшемуся — стены.

Так каждому досталась своя часть из четырех тысяч квадратных метров мозаик собора. Мариетте с ее острым зрением достался свод, Виргилию пол, а Пьеру — стены. Полчаса спустя они вновь сошлись. На всех лицах была написана озабоченность. Первым заговорил Виргилий:

— Павлины, орлы, грифоны, аист со змеей в клюве, два петуха, несущие связанного волка, сарыч с кроликом и даже один африканский носорог. Дракона нет.

— В арке, посвященной Ною, и на перегородке, отделяющей паперть от притвора, много изображений животных: кролики, медведи, пантеры, лани, волки, голубка. Но ни одного дракона.

— На своде купола, представляющем сцены сотворения мира, животных больше, чем в зверинце: львы, лошади, дромадеры, слоны, вепри, быки, олени, ящерицы, ослы, зайцы, газели, бараны, медведи, оцелоты, собаки, пантеры, ежи, козлята, фазаны, змеи, дикие утки, голуби, лебеди, совы, павлины, сардины, щуки, дорады, крабы… и одно животное, которое мне очень напоминает дракона!

При виде изумленных физиономий друзей Мариетта рассмеялась, ее смех отозвался эхом под сводами собора. Друзья устремились к куполу «Сотворение мира»: задрав головы, вытянув шеи и прищурив глаза, стали рассматривать его. С десяток птиц летало по нарисованному небу, четырнадцать водных тварей плавало в море, и среди них одна, похожая на дракона.

— «И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ея, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо»[102], — на память процитировал Виргилий и обернулся к Мариетте. — Что вы думаете о моем драконе?

— Это не дракон, это морской гад, согласно Книге Бытия, первой главе, стиху двадцать четвертому, сотворение пятого дня.

— Что это значит?

— Стихия дракона — огонь, стихия морского гада — вода. Тут вмешался Пьер. Указав на мозаику над их головами, он заметил:

— Я плохо себе представляю, чтобы кто-то мог так высоко забраться и что-то спрятать там. Нужно иметь крылья либо уж строительные леса.

У них заломило затылки. Понурив головы, они разочарованно поплелись к выходу.


По их расстроенным лицам Песо-Мануций догадался, что дракона в Святом Марке они не нашли.

— Мы были уверены, что речь в письме о базилике! — проговорил Виргилий.

Чезаре поставил на стол тарелку с пирожными из Смирны и кувшин молока с корицей.

— Не нужно впадать в отчаяние, — заявил он. — У вас впереди целый день. Сосредоточимся на первой картинке. Итак, что мы видим?

— Двух страшных драконов, — пробурчал Виргилий.

— Ты родилась здесь, — обратился Чезаре к Мариетте, — где бы ты стала прежде всего искать драконов в нашем городе?

Не задумываясь Мариетта ответила:

— В здании братства Святого Георгия в Скьявони. Там есть два полотна Витторио Карпаччо со святым Георгием и драконом. На одном он поддевает дракона на пику, на другом приканчивает его на площади. Это самые любимые мои картины.

Пока Мариетта описывала полотна Карпаччо, созданные в начале века, Виргилий вскочил со скамьи и опрометью бросился к лестнице, ведущей в книжную лавку. Вернулся он оттуда с «Золотой легендой», изданной в 1475 году. Перелистав труд Якопо да Варацце[103] в переводе Николао Манерби, он открыл главу, посвященную святому Георгию.

— «Георгий был уроженцем Каппадокии…»

Турция, откуда родом Мустафа! — воскликнул Пьер.

— «…и служил в римской армии…»

— Сражался, как Зорзи!

— «…имея чин трибуна…»

Возможно, он был патрицием, как Лионелло!

— «Однажды во время путешествия…»

Как Рибейра!

— «…он попал в окрестности одного города в провинции Ливия…»

— Африка, Эбено!

— «…назывался этот город Силен…»

— Силен, Марсий! — На этот раз чтение прервала Мариетта.

— «…В огромном пруду неподалеку от этого города поселился страшный дракон».

Тут не выдержал Чезаре:

— Вы забыли об одном. Есть причина, по которой первая картинка не может относиться к святому Георгию из Скьявони, потому как…

— Его еще не было в 1399 году! — вырвалось у Предома. Дядя подтвердил и вновь обратился к Мариетте:

— Ну а помимо Карпаччо, где еще в Венеции можно увидеть драконов?

На этот раз она задумалась.

— Парочка драконов у входа в Сан-Лио и еще один дракон во дворе Розария. Но я не знаю, когда они появились.

Дядя захлопал в ладоши.

— Драконы Сан-Лио такие же старые, как и сама церковь, а дракон двора Розария относится к четырнадцатому веку. И то, и другое подходит.

Одной рукой взявшись за бороду, другую положив на живот, Чезаре отдал распоряжения:

— Виргилий сопровождает Мариетгу во двор Розария, а Пьер отправляется в Сан-Лио. Советую тебе, дружище, бросить взгляд на соседку драконов — Горгону, донельзя непристойную. — И расхохотался, да так, что живот его заходил ходуном.

— А ты остаешься? — бросил ему Виргилий.

Не переставая смеяться, дядя с вызовом ответил:

— Угадал! Спущусь вниз, устроюсь в кресле с оладьями, а Занни мне почитает. Надо кое-что проверить.

Они расстались на пороге. Дядя остался дома, Пьер помчался в Риальто, влюбленная парочка перешла на другую сторону канала и двинулась вдоль его зловонных вод. Вскоре они оказались на треугольной площади Святых Филиппа и Иакова.

— Там! — указала Мариетта на узкий проход между домами. Они вошли в маленький дворик.

— Барельеф в самом углу.

И впрямь, над двумя дверьми на высоте второго этажа кирпичная стена была украшена драконом из белого камня. Кольчатый хвост, завязанный двумя узлами, перепончатые крылья, вывалившийся язык, острые зубы и бородка. Его круглый с потеками глаз, казалось, уставился куда-то вниз, как раз туда, где, словно кукла, валялся в луже крови Зорзи Бонфили с раскроенным черепом и разбрызгавшимися мозгами.


Глава 13 | Завещание Тициана | Глава 15