home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 1

Был глубокий ночной час, Виргилий и Пьер оказались на причале, заваленном товарами; множество лодок и баржей стояли под погрузкой. От них исходил одуряющий запах плодов земли. Он поразил друзей, привыкших к смраду ран и разлагающихся трупов. Виргилий огляделся. Чуть поодаль стояла харчевня с распахнутыми на реку окнами, из которых доносились крики и обрывки фраз. Друзья направили туда свои стопы. Несмотря на позднее время, харчевня была набита торговцами и матросами, пившими, о чем-то спорившими, жевавшими, срыгивавшими. Трудно было не найти среди этой компании хоть кого-то, кто согласился бы взять их с собой в Венецию. Хозяин указал им на отплывающую в скором времени команду, состоявшую из капитана, его помощника и юнги. Те как раз заканчивали ужинать. Встреча на набережной была назначена через двадцать минут.

Виргилию этого времени хватило на то, чтобы отыскать человека, согласившегося доставить его письмо по назначению во французскую столицу. Барка была пришвартована напротив харчевни. Это была просторная посудина тридцати — сорока метров в длину с несколькими парусами и частично крытой палубой. Стоило друзьям приблизиться к ней, возле них оказался пес.

— Тс-с, Торчеллино, — раздалось за спиной молодых людей с порога харчевни.

Беспородный пес утих и завилял хвостом.

— Торчеллино? — переспросил Виргилий.

— Я откопал этого бастарда в Торчелло, под крыльцом церкви Успения Пресвятой Богородицы, где он подыхал от голода и лихорадки. Там сейчас не очень-то приятно. Как для животных, так и для людей: в болотах вдоль Сили и Дозы[5] малярии невпроворот.

Рассказывая, как он нашел пса, капитан готовил барку к отплытию. Помощник капитана и юнга подвели к ней ялик, полный товаров, и привязали к борту. Пьер и Виргилий подхватили свои пожитки и спрыгнули на палубу.

— Ничего себе скорлупка? — бросил им капитан, с гордостью оглядывая свою собственность. — А до чего остойчива! А сколько всего вмещает!

Он схватил брошенный ему конец и завязал специальным морским узлом, что было знаком немедленного отплытия. Вслед за французами на барку спрыгнули помощник и юнга. Последним на борт вскарабкался Торчеллино и, повизгивая, бросился к ногам Виргилия. Якорь был поднят.

Спуск по Бренте прошел под неустанный говор капитана, знатного рассказчика. Он изъяснялся на необычном для французского уха наречии с венецианским акцентом, в котором то и дело мелькали турецкие, немецкие, славянские словечки, вошедшие в его лексикон от общения с торговцами, путешественниками и моряками разных стран. Привыкшие к городскому итальянскому языку и университетской латыни, друзья были слегка ошарашены его речью. Пройдя по реке несколько лье, капитан приказал поднять паруса. Они наполнились легким бризом.

— Ветерок что надо, — заметил капитан, после чего надолго замолчал.

На барке воцарилась тишина. Кто занялся делом, кто погрузился в свои думы — капитан следил за курсом, помощник управлялся с парусом, а юнга не спускал глаз с нагруженного ялика. Неподвижно сидящий на носу Торчеллино, казалось, превратился в одно из тех изваяний, что украшают суда. Зачарованные лунным светом, убаюканные покачиванием барки, обдуваемые ласковым ночным ветерком, друзья предались каждый своим мыслям. Ни вилла Контарини, ни вилла Мальконтента, вдоль которых они проплывали, ни великолепные дворцы, воздвигнутые по берегам, не вызвали их восхищения. Что делается в Венеции? Здоров ли дядя? Послужит ли ему лекарственная трава из Ботанического сада? Чем они смогут помочь несчастным? Не сгинут ли сами в урагане лихоманки? Вот что томило, не давало покоя Предому и его другу-

По двадцати одному году на брата — вот и все, чем они владели, темноволосый Виргилий и русый Пьер. Один высокий, с незабудковыми глазами, другой пониже, с добрым взглядом. В августовской ночи трудно было различить и цвет волос, и цвет глаз.

В бледном свете занявшейся зари они подошли к лагуне. В центре топкой долины, едва тронутой лучами солнца, стояла Венеция — еще далекая, еще неясная, словно покачиваемая зыбью, похожая на корабль-призрак. По мере приближения марево, заволакивающее крыши, рассеивалось, и вырисовывались благородные очертания розовых домов, дворцов, церквей. Пред ними во всем своем великолепии предстала Светлейшая.

Они причалили к Каннареджо, небогатому, удаленному от центра кварталу Венеции. Дебаркадеры были деревянные, улицы немощеные, дома обветшавшие, а берега утопали в грязи.

Чезаре Песо-Мануций, дядя Предома, проживал в Кастелло, одном из шести кварталов города дожей, довольно-таки простонародном, деля дом со своим кузеном, книгопродавцем; там же на первом этаже располагалась книжная лавка.

— Как вышло, что твой дядя стал врачом, а не печатником или книгопродавцем, как все Мануции, начиная с прославленного Альдо[6]? — поинтересовался Пьер.

— Ты о великом Альдо, славе семейства Мануциев! Нет, Чезаре не подхватил семейную эстафету. Его кузен Паоло сделал это за двоих. У дяди в семье репутация чудака. Но будь спокоен, он большой жизнелюб! Больше всего на свете он ценит хорошую выпивку, веселье и возможность почесать язык. Ты с ним легко сойдешься.

Берег, на который они ступили, густо порос травой. По длинной и узкой Дымной улице они вышли к церкви Девы Марии Чудотворицы. Все вокруг них было погружено в странную сторожкую тишину. Виноват ли в том ранний час? Или же обитатели Кастелло попрятались в свои дома с закрытыми ставнями, думая, что там они в большей безопасности, чем на улице?

— Только бы они все не поумирали, — мрачно проговорил Пьер.

На какой-то миг друзья задержались на мосту, связующем Новую площадь Девы Марии с церковью архитектора Ломбардо[7]. Ни малейшего звука, лишь запах, до боли знакомый им по Падуе и забытый за время дороги: запах болезни, гниющего тела и разлагающихся трупов. Морским ветрам, свободно гуляющим по городу, не удавалось развеять смертоносный дух. Под мостом плавали тела, которые уже невозможно было опознать. На поверхности воды виднелись подозрительные пятна, подобные гноящимся ранам, еще не унесенные отливом. Виргилий испытал приступ отвращения. Он отвел взгляд от канала и поднял к абсиде церкви Девы Марии Чудотворицы. Она и впрямь была чудесная, какая-то нездешняя, похожая на шедевр маркетри в своем одеянии из разноцветного мрамора: бело-розово-зеленое видение в тошнотворном и хмуром утреннем свете.

— Пресвятая Дева, — зашептал Виргилий, вкладывая в молитву все свои чаяния, — я не прошу чуда. Сделай только, чтобы был жив дядя Чезаре.

Пьер, сострадая, подхватил друга под локоть, и они зашагали дальше. Обогнув церковь, дошли по Трявяной набережной до площади Святой Марины, а потом и до площади Пресвятой Девы Прекрасной.

— Наш Чезароне неплохо устроился — за церковью, аккурат напротив Рецептурной набережной, что для врача весьма логично! — уточнил Виргилий.

Место, где стоял особнячок с книжной лавкой на первом этаже, было тихое, спокойное. По фасаду дядиного дома карабкался дикий виноград. Стены были выкрашены в цвет незрелого миндаля, от чего Пьер поморщился.

— Что ты хочешь, дядя у нас не такой, как все! — напомнил ему Виргилий и подошел к двери.

Четыре раза ударив кулаком в дверь, он остановился: его рука дрогнула. Он задержал дыхание, ожидая приговора чумы. Чезаре — раздувшийся и агонизирующий или пышущий здоровьем? Живой или мертвый? И тут ставни второго этажа с грохотом распахнулись. В окно высунулась кудлатая голова. Слезы облегчения навернулись Виргилию на глаза.

— Племянник! Погоди, сейчас открою, — прогрохотало наверху.

До слуха оправившихся от страха перед неизвестностью молодых людей донесся шум суеты. Дожидаясь, пока им откроют дверь, Пьер подошел к витрине книжной лавки, где за настоящим стеклом лежали разложенные томики: «Неистовый Роланд» Ариосто, стихотворения Пьетро Бембо, «Открытые страны и новый мир» флорентийца Америго Веспуччи. Больше он ничего не успел рассмотреть, так как дверь с грохотом распахнулась. На пороге появилась приземистая фигура пузатого человека с лицом, заросшим бородой. Виргилий, а вслед за ним и Пьер были в буквальном смысле слова приподняты над землей венецианцем, прижавшим их поочередно к своей груди.

— Друзья моего племянника — мои друзья, — заявил он студенту-медику, слегка ошалевшему от столь пылкого приема. — Прошу в дом!

Чезаре Песо-Мануций был человеком лет сорока необычайной силы. Толстяк необъятных размеров с огромным брюхом, впечатляющими ляжками, мощным торсом и мускулистыми руками. В нем угадывался гурман, жуир, словоохотливый и горячий малый. Его пузатая фигура была увенчана косматой, прямо-таки медвежьей головой. Не задерживаясь на первом этаже среди книг, он повел гостей по узкой лесенке наверх. Там все расселись вокруг прочного стола из долмацкой сосны. Виргилий чуть было не придавил свернувшегося клубком кота. Он взял его на руки; тучный кот был представлен Пьеру:

— Это Занни, назван так в честь шутов из комедии дель арте, поскольку становится непревзойденным комедиантом, стоит ему завидеть пищу! Только не говорите, что откажетесь от бутылки клерета! — прорычал дядя. — Виноградное вино прямо из глубин Италии. Есть у меня и кипрское, если желаете. Еще одна бутылка, которая не достанется туркам!

Ни на минуту не замолкая, он открыл ларь, извлек оттуда две стеклянные бутылки и потряс ими перед молодыми людьми; те обменялись нерешительными взглядами.

— Кипрское… Черт побери, я бы не отказался, — наконец проговорил Пьер.

— Вот это дело, — обрадовался Чезаре. — Что может сравниться с добрым кипрским вином? Вам ведь известно, что наши константинопольские соседи зарятся на остров, да еще как. Чуть было не увели его у нас после бойни в Фамагусте[8]. Надо будет рассказать вам об этом! Но Святая Лига разделала их под орех при Лепанто[9]. Это было грандиозно! И об этом я вам тоже расскажу!

Он разлил вино по чаркам и уселся на скамье, где уже никому не хватило бы места.

— Чокнемся! — предложил он, подняв чарку. — Ваше здоровье, детки! Никогда еще этот тост не был так важен! Охрани нас, Господи, от этой треклятой чумы. За то, чтоб избавиться от нее навеки и начать снова наслаждаться жизнью, да просто жить, черт побери! — Он опорожнил чарку и налил себе еще. — Вот что я вам скажу, детки, — эта бесова эпидемия способна испортить даже вкус вина. А уж это просто последнее дело!

— Многих ли поразила в Венеции чума? — спросил Пьер.

— Насколько я знаю, эта дрянь пришла к нам с материка, а не по морю.

— Я слышал, из Германии?

— Не знаю, когда случились первые заболевания на границе республики, но здесь, в самой Венеции, все началось в прошлом году. Матросы завезли болезнь по Бренте и Бакхольоне. Сперва никто не обратил на нее внимания. «Еще один случай матросской болезни», — говорили меж собой. А потом настало лето, а с летом засуха, а с засухой по всему городу стали обнаруживать мертвых. Зима была лишь недолгой передышкой. С тех пор число заболевших все увеличивается. Десятки новых больных в день, порой доходит до сотни. Точно не скажу. Да и откуда мне знать?

В знак бессилия он уронил руку на стол. От удара стол задрожал, жидкость в чарках затряслась.

— В Падуе с конца весны по пять-шесть умерших в день в лазарете и больше полусотни в домах и на улице, — поделился Пьер тем, что знал от своих друзей-медиков. — В целом уже перевалило за десять тысяч умерших. Упокой, Господи, их души. Просто ужас! Если так пойдет и дальше, в Падуе останется две трети, а то и половина населения, если только осенью еще постоит тепло.

— И здесь открыли лазарет. Даже два, оба на островах, — вздохнул венецианец. — Новый лазарет на острове Святого Эразма — для тех, кого отправляют в карантин, и Старый — неподалеку от Лидо — для тех, кому уж не выкарабкаться. Однако почти ничего не было предпринято, дабы избежать худшего. Наш дож не пожелал знать, что творится. Я бы даже сказал: ему нравится быть слепым. Тому назад два месяца он созвал на консилиум известнейших медиков, но все это превратилось в комедию. Досадный и постыдный маскарад. Тьфу, гадость!

— Я знаком с одним из тех, кто присутствовал на этой встрече в герцогском дворце. Это было десятого июня, верно? — вмешался Пьер. — Этот человек вышел оттуда потрясенным.

— Я сам присутствовал на этой жалкой комедии, — продолжал Чезаре. — Депутат по делам здоровья заказал книги моему кузену. Но тот почел за лучшее покинуть город в начале июня: вот я и взялся доставить заказ. Это были: «Хирургия» Ги де Шольяка, «Консилиум по вопросам чумы» Бернардино Томитано, «Соображения по поводу чумы» Алессандро Бенедетти и «De Contagione et de Contagiosis Morbis et eorum Cautione»[10] Джироламо Фракасторо. Все эти трактаты ничему не послужили, весь консилиум превратился в говорильню, о которой и вспоминать не хочется.

Племянник Чезаре знал, что довольно пустяка, чтобы изменить настроение дядюшки. Поскольку Пьер, которого рассказ об этом собрании у дожа интересовал в высшей степени, буквально впитывал в себя слова дяди, Виргилий подлил тому вина и, подвинув наполненную до краев чарку, просил продолжать. Рассказчик отхлебнул вина.

— Как вы уже слышали, это был спектакль, да и только. Одни декорации чего стоили: заседание происходило в зале Большого совета. Да и костюмы были что надо: красные мантии судейских, черные — врачей, пурпурные — прокураторов, ну и рыцари во всем золотом.

— А кто был в заглавных ролях? — поинтересовался Виргилий. Большому любителю театра, в свободное время балующемуся пером, ему не составило труда поддержать придуманное дядей сравнение.

— Дож Мосениго, конечно же, Меркуриале и Каподивакка.

— Джироламо Меркуриале и Джироламо Каподивакка! Два выдающихся профессора практической медицины из Падуи, — прокомментировал Пьер и смолк, ожидая продолжения рассказа.

— Может, они и выдающиеся, да только преступники, — возразил ему Чезаре. — Этот Каподивакка вполне заслужил свое имя: «коровья башка». Он явился на совет уже заранее уверенный, что в городе нет чумы, и остался при своих взглядах. Его же аргументы не были хоть сколько-нибудь убедительны, вот они: «Пятнадцати мертвых в день недостаточно, чтобы говорить об эпидемии», «смертельные случаи — результат какой-то особой разновидности лихорадки». И наконец просто перл: «Non essere peste ma principio di peste»[11]. Будь я в театре, я бы аплодировал подобным репликам, но в зале Большого совета, понимая, что дож прислушается к мнению этой «коровьей башки», а значит, никаких мер против чумы принято не будет, я испытал приступ тошноты.

Чтобы избавиться от горького привкуса, сопровождающего воспоминание о десятом июня, Чезаре сделал три больших глотка.

— Возможно ли, что никто не возразил падуанцам?.. — недоверчиво спросил Пьер.

— …чтобы убедить в наличии эпидемии, — подлил масла в огонь Виргилий, который не зря был сыном судьи, студентом права и будущим адвокатом.

— Да нет, нашлись двое: венецианец Николо Комаско и врач из евреев Давид де Помис. Они взяли слово и стали доказывать обратное: «Хе vera peste»[12]. Но их выслушали лишь для проформы.

Выражая личное убеждение, вынесенное им из сцены, свидетелем которой он стал, Чезаре заговорил глухим голосом:

— Было впечатление, словно речь шла о деле чести. Два знатока из Падуи не пожелали терять лицо и предположить, что в Венеции чума. Заметьте, они были последовательны и решили довести свою логику до конца. На следующий день с целым кортежем брадобреев и священников они отправились навестить несчастных, взглянуть на их «гнойнички» и даже кое-кого немного полечили.

— Так вот почему до сих пор дож не принял мер к тому, чтобы как-то оградить население от мора, — сделал вывод Пьер.

— Думаю, для Альвиза Мосениго речь также шла о деле чести. В какой-то мере — чести Светлейшей. Признать во всеуслышание, что Венеция больна чумой, значило отпугнуть торговцев, привести торговлю к упадку, обратить в бегство знатные венецианские семьи, посеять панику и безумие среди населения. Это значило рисковать жизнью города. Но ничего не сказать значило подвергнуть город еще большему риску. Увы…

Таково было мрачное умозаключение венецианца, опрокинувшего еще стопку перед тем, как отвести молодых людей в предназначенную для них комнату.

Во второй половине того же дня в дверь книжной лавки постучала женщина — она пришла просить Чезаре навестить больную. Однако он незадолго до того отправился к одному из своих пациентов, чтобы испробовать на нем падуанскую траву, привезенную Пьером. И потому Пьер предложил женщине свои услуги.

По перечисленным женщиной симптомам Пьер догадался, о какой болезни идет речь, но на всякий случай прихватил с собой некоторые хирургические инструменты и отправился вслед за ней по сплетению узких улочек квартала. На мгновение мелькнул величественный силуэт церкви Святых Иоанна и Павла. Женщина свернула в Конскую улочку, больше напоминающую тупик, и вошла в небольшой дом. Стоило Пьеру перешагнуть порог, как в ноздри ему ударил тошнотворный запах.

— Моя дочь в спальне, — проговорила венецианка.

По землистому цвету лица и состоянию крайней слабости больной Пьер понял, что подтверждаются его наихудшие опасения. Девочке было лет двенадцать, волосы ее слиплись от пота, взор потух. У изголовья стояла тарелка с манной кашей, к которой едва притрагивались.

— Ты не хочешь есть? — ласково спросил Пьер. Девочка отрицательно помотала головой.

— Ничего не ест. А если что-то и проглотит, то ее тут же выворачивает, — подтвердила мать.

«Отсутствие аппетита и тошнота: два классических признака чумы», — отметил про себя Пьер. Но промолчал. Он осторожно поднял простыню, укрывавшую больную, и ее рубашку, чтобы взглянуть на живот. Этого-то он и боялся. Вот они, черные пятна вокруг пупка. Пьер подавил вздох. Затем сунул руку в разрез рубашки, чтобы пощупать подмышку больной. Под его пальцами был бугорок размером с чечевицу. «Зарождающийся бубон», — отметил он про себя, с трудом сглотнув слюну и не смея встретиться взглядом с тусклыми глазами ребенка. Он поправил рубашку, простыню и только тогда заговорил:

— Не стану лгать. Если это не чума, то очень на нее похоже.

Женщина, у которой глаза и без того были полны отчаяния, беззвучно заплакала. Пьер постарался найти слова, чтобы успокоить ее.

— Диагноз не окончательный. Нужно подождать, посмотреть, как будет развиваться болезнь, как поведут себя бубоны. Если они лопнут сами по себе, остается надежда. Если нет, я их вскрою. Завтра вернусь.

Чтобы придать обещанию больше веса, он взял женщину за локоть и крепко пожал его.

— Были ли другие случаи болезни в вашем доме?

— Да нет, мы живем одни. Муж погиб при Лепанто пять лет назад, сыновья перебрались в Джиудекку на другом конце города. Но дочка хаживала в дом маэстро Вечеллио, там один подмастерье за ней приударял. В том доме заболели многие.

— Маэстро Вечеллио?

По тону, каким женщина произнесла имя, Пьер понял, что речь шла о важной персоне.

— Художник, Тициан, — пояснила она.

Пьер был потрясен. Тициан! Портретист сильных мира сего! Воплотивший на полотне образы Франциска I, папы Павла III и императора Карла V! И он болен чумой?

— Болен, да еще как! — подтвердила женщина, нагнувшись за тарелкой. — Его сына Горацио отправили в лазарет, а сам маэстро остался, лежит в одиночестве. Может, вы бы его навестили? Он живет в нескольких улицах отсюда.

— Может быть. Завтра, после того, как еще раз загляну к вам. Вы покажете мне путь, — пообещал Пьер, поднимая сумку с инструментами, которые не пригодились.

Женщина кивнула, смахнула слезу со щеки, поблагодарила его и довела до двери.

Выйдя на улицу, Пьер сделал несколько шагов, прежде чем отважился на глубокий вздох. Но запах болезни был повсюду. Тошнотворным зловонием тянуло от каналов. Вскоре он вышел на площадь Меравеге, которую по пути к больной миновал слишком быстро. Теперь можно было оглядеться: над площадью возвышалась гигантская постройка красного кирпича — церковь Святых Иоанна и Павла — Зан-Заниполо, как называл ее на венецианский манер дядя Чезаре. Однако у Пьера не хватило духу полюбоваться готической архитектурой, а уж тем более войти в храм — настоящий пантеон, где покоились несколько венецианских дожей. Он лишь присел в тени конной статуи, воздвигнутой посреди площади. Стоило ему прислониться к пьедесталу, как вдали замаячил силуэт дяди, которого трудно было с кем-то спутать. Чезаре окликнул Пьера.

— Виргилий сказал мне, где ты. Я шел справиться… Видать, ничего хорошего?

Пьер кивнул:

— Не знаю почему, но эта бедняжка всю душу мне перевернула. У нее такой светлый, непорочный взгляд. Я чувствую себя опустошенным.

— Коллеони придаст тебе мужества. — Эти слова Песо-Мануций сопроводил энергичным хлопком по плечу Пьера. Тот вопросительно взглянул на него. — Коллеони, кондотьер, весельчак на коне над твоей головой! — И прибавил с игривым огоньком в глазах: — Говорят, его фамилия происходит от слова coglioni — яйца, которых у него было не два, а три! — и загоготал.

На следующий день, 27 августа, Пьер проснулся с мыслью о больной девочке. Он поделился с Виргилием своим намерением вернуться к ней, а также навестить Тициана. Виргилий решил составить ему компанию. После завтрака — целой миски теплого молока и горы оладий, — разделенного с дядей и котом, они вместе вышли на улицу. Увидев, как кот расправляется с пищей, Пьер больше не поражался его размерам.

Друзья без труда нашли дорогу к больной. Как и накануне, когда они высадились в Каннареджо, улицы были пустынны и тихи. Казалось, горожане позапирались, чтобы избежать опасности заражения. Дож Мосениго и его ученые советники могли сколько угодно утверждать «поп хе peste», у венецианцев при виде бубонов и трупов уже не оставалось иллюзий. Единственное живое существо, которое встретилось друзьям по пути, была выскочившая на них крыса. Взъерошенная, грязная, она, покачиваясь, перебежала дорогу. На мордочке у нее красовалось пятно крови. Внезапно ее всю затрясло, она отвратительно завизжала и скатилась в канал. Виргилий увидел, как она бьет кольчатым хвостом и розовыми лапками по воде, затем ее не стало. Предома перекосило от отвращения — не то чтобы он так уж не терпел крыс, он ведь был вовсе не неженка, — но сцена агонии показалась ему чрезвычайно отталкивающей.

— Обожду тебя на улице. Если нужна помощь, зови, я буду здесь, в конце тупика.

Пьер кивнул и вошел в дом. Виргилий приблизился к каналу и стал разглядывать зеленоватую воду. Под водой плавало нечто трудноопределимое и мерзкое. Никому не пришло бы в голову вылавливать что-либо в водах канала. «Дохлые крысы, отбросы, тряпье, в которое заворачивали покойников», — подумалось ему.

В эту минуту страшный вопль, нечеловеческий по боли и отчаянию, разорвал тишину. Виргилий подскочил и стал озираться. Может, это кричит пациентка Пьера? На секунду прервавшись, вопль возобновился с новой силой, и тут Виргилий понял, что он исходит из дома по другую сторону канала. Он поднял голову и увидел у одного из окон растрепанную женщину в разодранной рубашке. Не замолкая ни на минуту, она устремилась к балюстраде и собралась броситься вниз, но кто-то помешал ее намерению.

Завязалась борьба, после чего женщина исчезла в глубине комнаты. А ее вопли так и повисли над водами канала. Потрясенный этой сценой Виргилий с трудом приходил в себя. Когда его коснулась чья-то рука, он вздрогнул, краска отлила у него от лица, он обернулся. Это был Пьер.

— Что-то случилось?

— Женщина… там… — Он указал дрожащей рукой на здание и окно напротив. — Она так зашлась в крике, что можно было рехнуться. Мне кажется, она пыталась утопиться.

— Ну, рехнулась-то скорее она. Когда три дня подряд выворачивает наизнанку, а боль во всем теле нестерпима, только и остается, что желать скорой смерти. — Пьер обнял друга за плечи.

— Как больная?

— Бугорки увеличились в размерах, их разнесло по всему телу. Теперь они с орех. Я их вскрыл. Бедное дитя! Она не плакала, не жаловалась, только судороги пошли. Головная боль тоже не проходит. Надежды почти никакой.

— Идем к Тициану?

— Если не страшно, пошли. Однако боюсь, его состояние еще хуже. Мать девочки объяснила мне, как пройти к дому на Бири-Гранде. Если я правильно понял, это в двух шагах отсюда, на границе прихода Святого Канциана, сразу за площадью Пьета.

Пьер понемногу осваивался в городе. Оставив позади площадь Меравеге, церковь Святых Иоанна и Павла, статую Коллеони и здание братства Святого Марка, они перешли канал Нищих и углубились в квартал Каннареджо. В этом небогатом квартале улицам традиционно давалось название «бири», и та, на которой стоял дом художника, звалась Бири-Гранде. Мезонин выходил на улицу Коломбины. Дом, выстроенный лет сорок назад, был большим и удобным. Тициану требовалась просторная мастерская с высоким потолком. Помимо размеров дома, главной его гордостью был сад, где художник задавал пиры и изысканные празднества. Из сада открывался вид на северную часть лагуны с островами Мурано, Святого Михаила и Святого Христофора. Однако друзьям было недосуг задерживаться в саду и в симпатичном дворике с колодцем, закраина которого была резной.

Они напрямую прошли в спальню художника и со всей возможной учтивостью представились ему. Тициан встретил их лежа. Из-под простыни виднелась лишь его исхудавшая голова, мертвенно-бледное лицо с обострившимися чертами и большой белой бородой, ввалившимися щеками, огромным лбом и крупным носом. Лихорадочно блестели глаза.

— Вы проявили милосердие, навестив меня, но всем своим существом я чувствую, что дни мои сочтены, — проговорил он глухим, задыхающимся голосом. От усилия, сделанного, чтобы заговорить, он закашлялся и стал харкать кровью. — Несколько дней спустя после праздника Успения Пресвятой Богородицы[13], благословенна она между женами, я ощутил первые приступы лихорадки. Она сделала меня таким слабым, что я не могу стоять. Живот мой испещрен черными точками, а под мышками и в паху — бубоны. Они раздражают все внутренности, и я харкаю кровью.

— Позвольте мне взглянуть на ваши фурункулы, маэстро, — предложил юный врач.

Обескровленной худой рукой художник откинул простыню. Иные из вздутий были величиной с яйцо, другие — с яблоко. При виде их Пьер побледнел.

— Они так болят, что у меня горят все внутренности, — добавил Тициан, икая.

Видя, как сотрясается тело старика и насколько бессилен его друг, Виргилий бросил на того вопросительный взгляд. Пьер незаметно шепнул ему на ухо:

— Бубоны таких размеров испортили ему кровь и вызвали внутренние гнойники в легких. Увы! Конец его близок. — Повысив голос и обращаясь к художнику, он спросил: — Маэстро, кто-нибудь ухаживает за вами?

Больной отрицательно покачал головой, и это простое движение вызвало новый приступ кашля и прилив кровавой пены к губам.

— Мои помощники покинули Бири-Гранде и даже Венецию. Племянники Вечеллио вернулись в родные места в Пьеве ди Кадоре[14]. Юный грек Доменико Теотокопулос[15] собирался отправиться в Испанию. Я же не хочу покидать ни свою мастерскую, ни город. Я слишком стар. Мне девяносто девять лет[16].

— А ваши дети? Где они? — воскликнул Виргилий.

— Помпонио заперся в монастыре и не кажет оттуда носа. А Горацио, мой Горацио, попал к ним в руки! — Задыхаясь и кашляя, он поведал: — Сюда вошли могильщики и увели его. Прошу тебя, Господи, простри над ним твою чудодейственную длань, сделай так, чтобы он вышел живым из этого ада!

Горячность, с которой Тициан адресовал свой призыв к Богу, обессилила его. Он упал на подушки и замер. Друзья не осмеливались ни сказать, ни сделать что-либо. Он сам заговорил вновь. Звуки, слетавшие с его обескровленных губ, были такими слабыми, что друзьям пришлось низко склониться к нему.

— Пусть один из вас подаст мне набросок, тот, что упал у изголовья.

Друзья осмотрелись, Виргилий первым заметил листок. Поднимая его с пола, он машинально взглянул на него. Это был этюд к «Поклонению Святой Троице». Его внимание сразу приковал к себе изображенный справа внизу мужчина с взглядом, завороженным святым сиянием. Он понял почему, только когда выпрямился и увидел лицо Тициана на подушке. Это был автопортрет! Фигура художника была представлена в толпе, наполнившей небесный двор; среди других лиц Виргилий узнал еще одно. Разве этот коленопреклоненный и молящийся человек, в одеянии, напоминающем белый саван, — не Карл V, а женщина за ним с характерной прической — не его жена Изабелла Португальская, а юноша, молитвенно сложивший руки, — не их сын, ныне правящий Испанией Филипп II? Взяв листок в руки, Тициан подтвердил догадку Виргиния.

— Это полотно заказал мне император Карл Пятый. Я представил его со всем семейством во время молитвы. Он никогда не расставался с ним. И восемнадцать лет назад скончался перед ним. Я хочу последовать его примеру.

Предом припомнил некий слух: будто после своего добровольного отречения от престола в пользу сына в 1556 году Карл V удалился в монастырь Святого Иеронима в Эстремадуре и увез туда два полотна Тициана. Как раз в этот момент художника затрясло со столь неистовой силой, словно смерть услышала его слова и пришла за ним. Пьер обнял старика за плечи, чтобы облегчить ему предсмертные минуты. Конвульсии сменились икотой, изо рта вновь пошла кровь. Виргилий схватил первую попавшуюся тряпку и поднес к его губам.

— Останься с маэстро, я побегу за священником, — шепнул Пьер.

— Приходской священник должен жить где-то неподалеку, — подсказал другу Виргилий.

Пьера уже след простыл. Кризис миновал. Умирающий был распростерт на постели: веки полуприкрыты, дыхание едва ощущалось. Белизна бороды сливалась с белизной простынь. Предом стер со своей руки пену и сделал несколько шагов по направлению к окну. Оно выходило в сад. Зачахшая зелень, пожелтевшая трава, поникшие цветы, засохший кустарник — эта картинка природы, умерщвленной солнцем, напомнила ему о его собственном саде на улице Блан-Манто в Париже, когда там свирепствовала жара, в 1572 году. В тот год умер его отец. Он перевел взгляд на лагуну. Простирающееся до горизонта стоячее болото: где-то серовато-бурое, где-то зеленоватое от водорослей. Вдоль топких берегов гниют на корню камыши. Там-сям раскиданы соломенные хижины, служащие укрытием для лодок жителей прибрежной полосы. В поле зрения Виргилия попал паром, он вздрогнул, осознав вдруг, что паром набит трупами, которые доставляет к острову-кладбищу. Мертвые тела, мертвые кусты, мертвая лагуна… вскоре умрет и Тициан. Обернувшись, он встретился с ним взглядом. Было ясно: тот хочет что-то сказать. Он поспешил к его ложу и склонился над ним. Дрожащей рукой умирающий ухватился за камзол Виргилия, чтобы быть ближе.

— Чувствую, расстаюсь с жизнью, — прошептал он и закрыл глаза, словно держать их открытыми было делом непосильным и отбирало всю энергию, необходимую, чтобы говорить. — Я не смогу дождаться отца Томазини. Однако я должен сделать признание. — Он замолчал. Виргилий не осмеливался выговорить ни слова. Легким пожатием руки он подбодрил умирающего. — Убийство, — выговорил тот, — я присутствовал… при убийстве.

Хрипы раздирали его грудь. Он поднял веки, и Виргилий прочел отчаяние в затуманенных зрачках художника.

— Я не могу предстать перед судом Господа с подобной тяжестью на совести. Это было ужасающее убийство. Я желал бы исповедаться… Отец Томазини… переход в иной мир… поздно…

Речь его была затруднена, слова загадочны. Чтобы придать смысл едва долетающему до его слуха бессвязному лепету, Виргилий отважился задать вопрос:

— Вы никого не ставили в известность о преступлении, совершенном на ваших глазах?

— Я изобразил его… на одном из моих полотен… неслыханное убийство…

Это были его последние слова. Видя, как соскользнул на пол листок с «Поклонением Святой Троице», Виргилий понял, что художник испустил дух.

«Неслыханное убийство» — таковы были последние слова великого Тициана, скончавшегося в среду 27 августа 1576 года. Он обмяк в руках Виргилия, тот уложил его почти столетнюю голову на подушку и закрыл глаза, отныне навсегда лишенные света и красок мира. Буквально мгновение спустя в сопровождении человека в сутане вошел Пьер. По скорбному выражению лица друга он понял, что опоздал. Священник осенил умершего крестом и завел низким голосом молитву. Позднее он сделает запись в приходской книге:

Я, нижеподписавшийся отец Доменего Томазини, приходской священник церкви Святого Канциана, удостоверяю, что в год 1576-й, 27 августа, умер художник мессир Тициано Вечеллио, проживавший в моем приходе на улице Бири-Гранде.


Пролог | Завещание Тициана | Глава 2