home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10


Лето окончилось внезапно и резко. Сначала денька три моросил нудный мелкий дождик из тех, о которых с неудовольствием говорят в народе “погода шепчет” – невнятное природное явление, почти неразличимое: то ли идет еще этот дождик, то ли уже прекратился. На четвертую ночь лужи подернулись неровным ломким ледком. К полудню лед стаивал ненадолго, но еще до сумерек поверхность воды вновь делалась мутно-белесой. От земли, густо усыпанной совсем еще зелеными листьями, отчетливо тянуло холодком, однако зябкое осеннее солнце к середине дня все еще кое-как прогревало воздух, и жители Тикури по-прежнему бойко сновали по улицам – в зимней обуви и неплотных осенних накидках. Пожалуй, уличное оживление даже превосходило обычное. Осень – время спокойное, несуетливое. Но за внезапной холодной осенью в здешних краях следует необычно ранняя затяжная зима с краткими несвоевременными оттепелями и неожиданными трескучими морозами. Жителям города-деревни надлежало поторапливаться: хотя всего пару недель назад тяжелые шмели еще вились над поздними цветами, снег мог выпасть со дня на день. И тикуринцы поторапливались. Все созревшие плоды, кроме тех, что собирают только после заморозков, были сняты с деревьев с почти сверхъестественной быстротой. Свадьбы игрались одна за другой. Осенние торги на городских рынках происходили чрезвычайно бурно: нужно успеть расторговаться до холодов – быстрей, еще быстрей! Осень выдалась в этом году короткая и суматошная.

Хэсситаю это было только на руку. Обычное медлительное течение осени не позволило бы ему слишком часто посещать Тикури, а между тем его замысел требовал визитов не просто частых – ежедневных.

Хэсситай был уверен, что первым делом мастер Хэйтан объявится в окрестностях клана. Пусть ненадолго, но объявится. Даже если он потом уйдет куда глаза глядят. Он не может не появиться. Не все еще долги уплачены… да и некуда ему идти, честно говоря. Он придет… а приходить ему как раз бы и не следовало. Укараулить мастера Хэйтана у Хэсситая нет никакой возможности: дорог, ведущих к клану, – бесчисленное множество, а Хэсситай один. Не разорваться же ему! Он было попытался воспользоваться своей магией, но то ли у него что-то не заладилось, то ли смеяться по заказу он еще не научился, то ли смех ему и вовсе в этом деле не помощник… как знать. Главное, что Хэйтана он отыскать не сумел. А просить помощи у мальчиков не собирался. Распоследнее это дело – вмешивать детей в свои взрослые неурядицы. Тем более в такие опасные неурядицы. Хэсситай смутно чуял за всеми действиями Хасами какой-то непонятный замысел – и навряд ли этот замысел сулил что-то хорошее. Нет, мальчишек от всей этой темной истории следует держать подальше.

Но если он не может отыскать Хэйтана в одиночку – зачем тогда даже и пытаться? Пусть мастер-наставник сам его найдет. Навряд ли мастер так уж сразу сунется в клан… с его-то опытом! Наверняка он станет осторожно разведывать обстановку. Значит, надо устроиться на видном месте и принять такое обличье, чтобы мастер Хэйтан не мог не заметить – да притом же чтобы никто посторонний не уразумел, в чем суть.

Чуть подволакивая ногу, Хэсситай добрался до рыночной площади, снял с плеч добротно сколоченный Тэйри легкий деревянный ящичек, уселся на него верхом и засунул руки под мышки. Вокруг немедленно начала собираться публика, но Хэсситай не спешил: раз уж бродячего жонглера и фокусника угораздило так вывихнуть ногу, что он застрял в небольшом городке и торчит там безвылазно уже вторую неделю, то и болеть нога должна не как-нибудь, а на совесть. Жонглер очень долго шел к своему обычному месту на площади, перетрудил поврежденную ногу, и ему сейчас не до заработка. Вот погодите, сейчас он отдохнет, бедолага, самую только малость отдохнет, боль уймется, затихнет… вот тогда милости просим полюбоваться представлением. Да и руки нужно отогреть: денек выдался студеный, пальцы озябли – где уж тут фокусы показывать.

Выждав подобающее время, Хэсситай встал, улыбнулся собравшимся той неторопливой улыбкой, что и заядлого брюзгу заставит невольно улыбнуться в ответ, и раскрыл ящичек со всех сторон сразу, жестом приглашая убедиться, что в этой коробке ну просто ничего нет и быть не может. Потом он вновь соединил стенки ящичка, уставился куда-то вдаль, задумчиво насвистывая, и небрежным жестом опустил в ящик левую руку. Завидев, с каким изумлением он достал из “пустого” ящика целый ворох платков, толпа приветственно загудела: этого фокуса Хэсситай в Тикури еще не показывал.

Привычное обличье, опробованное Хэсситаем не раз, позволяющее как угодно гримироваться или надевать маску, а при необходимости и собственное лицо показать: для бродячего фигляра любой облик сгодится и ни одна причуда не покажется странной. Лицо Хэсситая было сплошь покрыто измалеванными кругами разного цвета и величины. Просто удивительно, насколько меняет внешность такая нехитрая уловка. Никто – даже Хасами – не опознает в нем Хэсситая с первого взгляда – ни даже со второго. Зато мастер Хэйтан не сможет его не узнать – тем более что он-то и придумал для Хэсситая эту раскраску. Конечно, есть риск, что в Тикури забредет ненароком кто-нибудь из Ночных Теней… и мигом сообразит, в чем дело, а то и опознает Хэсситая в лицо. Но ведь теперь, после амнистии, Хэсситаю незачем особо опасаться своих бывших сотоварищей – а сам он при случае сможет разузнать от них, нет ли новостей о мастере Хэйтане.

Когда очередной скомканный платочек “превратился” в шарик и с громким деревянным стуком свалился Хэсситаю прямо на подставленное темечко, в толпе легкой рябью прокатился смешок, и Хэсситай почувствовал, как знакомая волна смеха приподнимает его и уносит за собой. Пучок блестящих шелковых лент он и в самом деле превратил в букет цветов. На большее он пока не отваживался.

Руки его двигались легко, свободно – и на душе у него было легко и свободно. Пожалуй, впервые в жизни. Никогда раньше он не был свободен. Ощущение оказалось новым, непривычным… и в то же время в нем был отзвук чего-то знакомого с самого рождения, а может, и до рождения. Он и не представлял себе раньше, каковы она, свобода… но теперь был твердо уверен, что всегда знал: свобода именно такая. Отвесный солнечный свет, бодрящая осенняя прохлада, легкий парок изо рта, шарики и платки в руках… и мальчики, ожидающие его дома… и бродящий где-то мастер Хэйтан… и негромкий выжидающий смешок в толпе… а ведь раньше Хэсситай побоялся бы принять все это. Он-то ведь думал по молодости лет, что освободиться – значит разом все отбросить. Бросить Тэйри и Аканэ, приемышей, названых младших братьев… бросить их на произвол судьбы… а заодно и человека, который отнял мальчишку Хэсситая у озверевшей своры его сверстников… как он мог раньше верить, что это надменное себялюбивое равнодушие и есть свобода? Хотя не он ведь один такой дурак. Люди зачастую оттого так истово и ненавидят свободу, что верят в эти бредни. Нет бы на собственном опыте проверить! Со стороны ведь кажется, что Хэсситай связан по рукам и по ногам: ведь он вынужден торчать в окрестностях Тикури и ежедневно появляться на городской рыночной площади, не смея даже увольнительной у себя самого испросить, – а между тем он свободен, ибо волен в собственном выборе. Хэсситай почти пьянел от одной только мысли, что он впервые волен выбирать… но опьянение – дурной советчик. Всякий раз Хэсситай принимался взывать к собственному разуму, но пристрожить себя ему удавалось с трудом. Вот и сейчас Хэсситай едва сумел отвлечься от общих рассуждений. Наступал черед последнего номера, самого сложного, самого впечатляющего. Тут одной только наработанной ловкости рук мало – необходима полная, ничем не отвлекаемая сосредоточенность.

Хэсситай убрал все платки, кроме одного, в ящик, а взамен достал несколько гладко отполированных деревянных шариков. Он покидал их немного – просто чтобы размять руки. Шарики замелькали в воздухе, солнечные блики сияли на их выпуклой поверхности, как маленькие улыбки. Хэсситай поймал шарики один за другим, выложил их в ровный ряд на крышке ящика и поднял платок над головой, показывая его зрителям. По толпе прошел сдержанный гул: Хэсситай всякий раз завершал свое представление этим трюком, но он еще не приелся.

На приглашение подойти и проверить платок никто не откликнулся: по прежним выступлениям тикуринцы уже убедились, что парень работает честно, и охотников придирчиво исследовать ткань, задерживая начало трюка, не нашлось. Помедлив немного, Хэсситай подбросил платок в воздух, поймал его, мигом скрутил из него повязку и плотно затянул ее на глазах. Потом он нагнулся, протянул руку и нащупал крайний шарик.

Не велика хитрость жонглировать шестью шариками – на это многие жонглеры способны. Но вот удерживать шесть шариков в воздухе с завязанными глазами… такое искусство доводится встретить нечасто. И по крайней мере половина тех, кто исполняет этот номер, – Ночные Тени. Конечно, никогда нельзя знать наверняка… но при виде жонглера с повязкой на глазах лучше приглядеться к нему повнимательней. Хэсситай намеренно не стал избегать трюка, выдающего его с головой, – посторонний ничего не уразумеет, а наставник Хэйтан мигом все поймет, даже если увидит его издали, даже если всего лишь услышит толки о необычном мастерстве заезжего жонглера.

Долго-долго, пока руки Хэсситая ловили шарики и вновь отправляли их в полет, зрители боялись даже вздохнуть – и лишь когда Хэсситай поймал все шарики и прижал их к груди, толпа выдохнула разом. Хэсситай сдернул с глаз повязку, улыбнулся и склонил голову, благодаря восхищенных зрителей.

Внезапно его словно что-то подтолкнуло. Хэсситай выпрямился и обвел толпу внимательным взглядом. Неужели… нет, не показалось! Позади радостных лиц маячило еще одно, знакомое, неулыбчивое. На Хэсситая смотрел поверх толпы его сотаинник Нэкки. А его-то сюда какая нелегкая занесла?

Покуда зрители расходились, кидая деньги в открытый ящик для фокусов, Хэсситай то и дело взглядывал в сторону Нэкки: отправится тот по своим делам или тоже пройдет мимо ящика, подав бывшему сотаиннику какой-нибудь сигнал?

Нэкки и не думал никуда уходить. Он терпеливо дождался своей очереди кинуть в подставленный ящик несколько медяков и, не оборачиваясь на Хэсситая, повел плечом: мол, следуй за мной. Хэсситай сноровисто собрал ящик и заковылял за Нэкки.

Ломать себе голову, какая надобность привела к нему Нэкки, Хэсситай не стал. Может, он прознал что новое о мастере Хэйтане, а может, помощь бывшему сотаиннику потребовалась. Хэсситай последовал за собратом по Посвящению с прежним бездумным доверием. Былые привычки не так-то просто истребить. Тем более что ничего дурного Хэсситай этому воину не учинял и никакой опасности для себя от него не чаял.

А напрасно! Едва только город скрылся из виду, едва только заскользила под ногами воинов мокрая палая листва, Нэкки нанес удар. Хэсситай скорее угадал, нежели увидел мгновенный блеск сзади и сбоку. Он крутанулся в сторону, заодно исключительно удачно огрев Нэкки ящиком для фокусов, перехватил и заломил устремленную к нему руку, выдернул из нее то самое, тяжелое, блестящее… и лишь тогда запоздало понял, что сжимает в ладони рукоять ножа.

– Ты что, рехнулся? – возмущенно вопросил Хэсситай, отступая на шаг, и перевернул нож в руке навершием рукояти вперед: если дело дойдет до повторной схватки, лезвие ему не пригодится – Нэкки нужен ему живым и способным говорить.

Нэкки недвижно стоял напротив него, молчаливый, готовый к нападению. На его окаменевшем лице жили, казалось, одни только глаза – настороженные, внимательные, злые.

Хэсситай скользнул в боевую стойку тем неуловимым парящим движением, которое долгие годы было предметом откровенной зависти всех его сотаинников и доброй половины воинов постарше. Более откровенно выразить презрительную угрозу невозможно. С мастерством настолько превосходящим обычному воину лучше не связываться.

Безмолвное предупреждение подействовало. Нэкки отвел глаза.

– Что на тебя нашло? – требовательно спросил Хэсситай.

– И ты еще спрашивать смеешь? – злобно поразился Нэкки. – Ты, мразь… предатель!

– Ты, часом, головой в луже не ночевал? Ишь как у тебя мозги льдом свело! – Хэсситай был просто потрясен. – Это я – предатель? Интересно, кто тут кого предал? Позволь тебе напомнить, что клан меня ни за что ни про что в тюрьму законопатил!

– Не твое дело – клану указывать! – отрезал Нэкки. – Твое дело в тюрьме сидеть!

– То есть как? – окончательно растерялся Хэсситай. Он ничего не понимал – а Нэкки и в ум взять не мог, что Хэсситай его не понимает. Должен понимать! И понял бы… до своего ареста, до побега, до встречи с Вайоку… до обретения смеха. Он не понимал того, что само собой разумеется для любого воина из Ночных Теней, – ибо он уже не был Ночной Тенью.

– Клан тебя в тюрьму отправил, – гнул свое Нэкки, – значит, там ты и должен сидеть! Пока клан не сочтет возможным тебя освободить. Или пока тебя не повесят. А ты сбежал. Ты присвоил себе право распоряжаться своей жизнью.

Хэсситая так и подмывало спросить: “А кому же ею еще распоряжаться?” – но он смолчал. Теперь он кое-как уразумел, о чем толкует Нэкки, – а тот нипочем не понял бы ответного вопроса. Поэтому Хэсситай сказал взамен совсем другое.

– Распорядился ею вовсе не я, а король. Меня помиловали, – ехидно напомнил Хэсситай.

– Так почему же ты не вернулся после помилования в клан? – парировал Нэкки. – Почему ты таскаешься невесть где?

Вот это сказанул! По доброй воле вернуться к людям, которые выдали тебя королевским ловчим – по сути, на верную смерть послали!

Удивление на лице Хэсситая было столь неподдельным, что Нэкки несколько смягчился. По всему видать, у сотаинника не все с головой в порядке. Повредился парень в уме малость от перенесенных мучений. Как есть спятил: самых простых вещей не помнит и не соображает. Надо бы с ним помягче, что ли… глядишь, и образумится потихоньку.

– Еще ведь не поздно, – заметил Нэкки, глядя на Хэсситая почти сочувственно. – Ты вернись… вернись, слышишь? Взгреют тебя, конечно… так ведь это дело житейское. Подумаешь, беда какая! Накажут и простят.

Нет, остолоп этот решительно невыносим! Как бы ему так ответить, чтобы и до него дошло?

– Меня, может, и простят, – хмуро отмолвил Хэсситай, – да я-то не прощу.

Ответ возымел даже более сильное действие, чем предполагал Хэсситай. Нэкки до самого нутра проняло. Он замер с открытым ртом и покраснел. Потом с левой половины его лица кровь резко отхлынула, а правая так и осталась красной, будто ему с размаху пощечину залепили. Нэкки выдохнул тяжелым толчком и медленно потер пылающую щеку.

– В тебе нет верности, – хрипло произнес он.

Ну, слава Богам, наконец-то понял! Наконец-то сообразил, что Хэсситай больше не намерен повиноваться тем, кто недостоин даже чтобы ими повелевали – не то что другим приказывать.

– Конечно, нет, – с облегчением подтвердил Хэсситай. – Верность этого мира – ветошь, которой любой себе ноги вытирает.

Взгляд у Нэкки был такой, словно воин потянулся за своим оружием, а выхватил из ножен змею, которая обозвала его неприличными словами и в ножны нагадила.

– Всего-то и нужно было тебя самую малость в тюрьме за ребра потягать, – сдавленно произнес Нэкки, – и ты уже все позабыл. Мало же тебе, оказывается, надо.

Голос его звучал безгневно – скорее в нем слышалась жалость. Так жалеют слабоумного урода. А кем же еще прикажете считать такого… такое создание? Был когда-то Хэсситай воином, великим, одним из лучших… а теперь от могучего воина остался опасный безумец. Очень опасный… ибо, как и большинство сумасшедших, он намного превосходит силой простых смертных. Нэкки снедала глубокая скорбь по бывшему пусть и недругу, но воину и сотаиннику. И голос его, когда он вновь заговорил, звенел скорбно и отрешенно.

– Человек – это клинок, – произнес Нэкки слова древнего воинского канона, – а рукоять его – верность. Подобно тому, как клинок, лишенный рукояти, – еще не совсем меч, человек, лишенный верности, – еще не совсем человек. – И, помолчав, добавил: – Так бы снялся с рукояти, Хэсситай?

– Правда твоя, – незамедлительно ответил тот. – Видишь ли, за рукоять хватается кто угодно – а я не желаю, чтобы меня лапали.

Казалось бы, предельно ясно. И почему Нэкки так разбушевался? Хэсситай мало-помалу начинал кипятиться. Особых симпатий он к Нэкки никогда не испытывал, но и дураком его не считал. Так отчего же неглупый вроде бы Нэкки ничего не понимает, почему он совершенно однозначные высказывания толкует вкривь и вкось? Почему он взирает на своего бывшего сотаинника с гневным ужасом?

– Ты не воин, – медленно произнес Нэкки. – Ты просто дрессированная обезьяна. Обезьяна – животное сильное, ее можно научить драться и мечом махать… куда там человеку! Но воином она от этого не станет.

– Ты и тут прав, – кивнул Хэсситай. – Я не воин и воином не буду.

Прав парень, прав! Зачем быть воином, когда можно быть обезьяной и кривляться на потеху людям? Зачем убивать, если можно веселить? Зачем быть страшным, если можно быть смешным?

Это простое и спокойное признание повергло Нэкки в изумление – да кем же еще и быть человеку, как не воином? Затем оно понемногу сменилось отвращением.

– На твоем месте я бы себе горло перерезал, – выдохнул Нэкки.

– Зачем? – удивился Хэсситай, мыслями все еще пребывая среди толпы, на ярмарочных подмостках. – Это ведь не смешно.

– Ты рехнулся, – прошептал Нэкки, не вполне уверенный, стоит ли ему верить собственным ушам.

– Да, – кротко согласился Хэсситай. Может, с точки зрения Нэкки он и впрямь рехнулся, отказываясь от пути воина, – зато взамен он приобрел нечто куда более важное. И оружие, разящее вернее меча. Смех – это тоже своего рода меч, и он надежнее того меча, чью рукоять сжимает потная ладонь.

– Таких, как ты, надо уничтожать, как бешеных собак, – тоном, не ведающим сомнений, произнес Нэкки. – Жаль, что мастер Хэйтан не дал нам тогда тебя удавить. Теперь ему, бедняге, придется заняться этим самому.

– Что?! – Вопрос был настолько удивленным, что даже не звучал удивленно. Голос Хэсситая был ровным и невыразительным. Восклицание сорвалось с его уст почти случайно – он и не надеялся, что разъяренный Нэкки снизойдет до ответа. Однако Нэкки все же снизошел: его ярость жаждала выплеснуться в слова.

– Мастер сам слышал, как ты предавал его и всех нас, – процедил Нэкки.

– Где… слышал? – еле шевеля губами, промолвил Хэсситай. Он понял, понял сразу – где… но не хотел понимать. Он хотел надеяться.

– В тюрьме, где же еще? – передернул плечами Нэкки. – Или ты нас еще где-нибудь предавал?

Надеяться было глупо. Глупо и бессмысленно. Так вот оно что… вот, значит… вот почему Нэкки пытался всадить в него нож… вовсе не по собственному почину… вот оно… вот почему на него объявлена охота… охота, говорите?.. а Нэкки – один из охотников?

Рука Хэсситая взметнулась мгновенно, и Нэкки не успел уклониться. Хэсситай схватил его за шиворот и с силой встряхнул.

– Слушай и запоминай, – с яростной отчетливостью произнес бывший воин. – Я вас предавал, предаю и предавать буду. Всем своим существованием.

Он отпустил Нэкки и слегка толкнул его в грудь рукоятью ножа, который он так и не выпустил.

– А теперь иди к мастеру Хэйтану, – совершенно уже издевательски закончил Хэсситай, – и передай ему, что негоже за головой предателя сосунков посылать. Если ему нужна моя голова, пусть приходит за ней сам.

Нэкки уставился на него ошалелыми глазами, потом охнул, развернулся и бросился бежать. Даже про нож свой позабыл. Хэсситай долго глядел бывшему сотаиннику вслед. Когда Нэкки исчез за деревьями, Хэсситай выпустил нож, и тот упал, по самую рукоять воткнувшись в мягкую мшистую землю. Хэсситай пинком выворотил его из земли, но подбирать не стал. Нож валялся у его ног. Лезвие поблескивало во мху, как маленькая стальная лужица.

Хэсситай вздохнул, губы его судорожно дернулись, пытаясь сложиться в улыбку, – и замерли, когда слеза угодила ненароком в уголок рта.

Это не смешно – так он, кажется, сказал Нэкки? Вестимо дело, не смешно. Если бы было смешно, разговор совсем бы по-другому обернулся. Этот болван еще о верности вздумал разглагольствовать! О том, что он называет верностью. Да Хэсситай само это слово почел бы запачканным, вздумай он назвать верностью то же, что и Нэкки! И как только он помыслить посмел, что Хэсситай способен предать Хэйтана? Неужели он не понимает, что Хэсситай связан с Хэйтаном долгом превыше того, что наивно именует долгом сам Нэкки, и верностью превыше верности?

Хотя при чем тут Нэкки? Нэкки – всего лишь бывший сотаинник, по-своему неглупый, но и только. Мало ли что он там себе думает… пусть его… страшно, что так же точно думает и мастер Хэйтан.

Не смешно… он бы и рад засмеяться… только саднит в груди… так саднит, что и не вздохнуть… кажется, старая пословица гласила: “Мечом без рукояти под силу владеть лишь тому, кто не боится им пораниться”… вот он и поранился… мало не насмерть поранился смехом и свободой… а чего он, собственно, ожидал? Так оно и должно быть, если хватаешься за клинок голыми руками… крепче держать надо было, крепче… а теперь клинок вспорол их до самых костей… больно, Боги, до чего же больно… мастер Хэйтан поверил – поверил! И назвал своего ученика предателем. И охоту на него объявил.

Хэсситай не мог рыдать, ни даже всхлипывать. Он дышал ровно и размеренно – только слезы так и катились по его замершему лицу.


* * *


Ветер ворошил палые листья, они вздыбливались и стряхивали с себя снег. Снег – задолго до окончания листопада! Не подвела примета: за ранней осенью последовали не менее ранние заморозки. Мелкие снежинки ложились одна к одной. Жухлая, но еще зеленая трава топорщилась сквозь тонкий снежный покров. Конечно, это лучше, чем раскисшая от бесконечных дождей грязища… и все же нелегко вонзается лопата в промерзшую до звона землю. Работа подвигалась медленно – а ведь надо отрыть землянку, в которой можно не просто укрываться сутки-двое, а жить. Хэсситай и сам не разгибался, и мальчикам отдыху не давал. Когда землянка была готова, все трое просто с ног валились. Однако Хэсситай и тут себе спуску не дал.

Работа бок о бок с Тэйри и Аканэ настроила его на более или менее веселый лад: эта парочка кого хочешь рассмешит, если возьмется смешить всерьез. Даже и недавнее горе не то чтобы забылось или померкло, но притаилось где-то в глубине души и хоронилось там, выжидая своего часа. Некогда Хэсситаю горевать. Не горевать ему сейчас надо, а мальчишек прятать. Вот когда он укроет их так, что ни одна живая душа не сыщет… тогда он вспомнит о своей душевной боли. А до тех пор у него работа так и горит в руках… и руки тоже горят от непривычно быстрой работы. Нипочем бы не подумал, что Ночная Тень может сбить руки до волдырей. А хоть бы и до крови! Мальчики будут укрыты надежно. Только одно это и имеет значение. Хэсситаю было радостно от этой мысли – и на сей раз ему не составило труда засмеяться, хотя и несколько принужденно. А завидев удивленные рожицы мальчиков, он рассмеялся уже от души. Так, смеясь, он и обошел вокруг землянки.

Обвести укрытие крутом смеха он надумал еще раньше, чем выбрал место для землянки. Он опасался, что ничего у него не получится, но напрасно. Словно безмолвный ветер колыхнул невидимый круг – колыхнул и бережно опустил вновь на землю.

– Готово, – объявил Хэсситай и устало оперся о дерево. – Вот теперь полезайте туда и ничего не бойтесь. Никто, кроме вас и меня, этой землянки не увидит.

– А если прямо по ней пройдет и внутрь провалится? – деловито поинтересовался Аканэ.

– Не провалится, – успокоил его Хэсситай. – Никто по ней поверху не пойдет. Ноги сами понесут мимо, а человек даже и не заметит, что крюка дал.

– А нам нельзя?.. – встрял было Тэйри.

– Нельзя, – отрезал Хэсситай.

Он ожидал если и не яростного протеста, то по меньшей мере ожесточенного нытья. Однако Аканэ так взглянул на младшего брата, что тот мгновенно примолк, нагнулся и безропотно полез в землянку. Аканэ посмотрел на Хэсситая долгим пристальным взглядом, отдал ему воинский поклон – сжатые кулаки сведены на уровне груди, голова почти не опущена – и последовал за братом.

Хэсситай повернулся и зашагал прочь. На душе у него было смутно, он постоянно ощущал рядом с собой некую пустоту – так и хочется окликнуть кого-то. Он то и дело оборачивался – и всякий раз мысленно чертыхался, сообразив, что недостает ему рядом Тэйри и Аканэ. До чего же он привык, оказывается, к этим пострелятам. А может, вовсе и не в привычке дело. Просто плохо ему… так худо, что выть в пору… вот и хочется, чтобы рядом был кто-то близкий. Не затем, чтоб разделить с ним свою боль, – ни за что Хэсситай не стал бы взваливать на мальчишек свои тяготы. Он им всей правды и не поведал; сказал лишь, что надвигается опасность и им необходимо спрятаться и пересидеть в укрытии некоторое время без него. А без них тоскливо… один он остался… один против всего мира, который и мог бы его понять, да не хочет. И не ему, Хэсситаю, винить этот мир в столь злостном непонимании.

Случилось то, что и должно было случиться. Так оно всегда и бывает. Раньше Хэсситай об этом не задумывался: он менялся, рос – но ведь и мир менялся вместе с ним. Он взрослел – а тем временем недавние воины старели, вчерашние малыши подрастали… не быстрее и не медленнее, чем он. Мир внутри него и мир вовне изменяли свой облик с равной скоростью, и он полагал, что так всегда и должно быть. А сейчас он сам себя опередил, и мир внутри него, мир, каким он его себе мыслил, изменился почти мгновенно и бесповоротно – а внешний мир остался прежним. Хэсситаю попервоначалу это было невдомек: то, что ты уже понял, кажется тебе таким простым, таким естественным, само собой разумеющимся… так и чудится, что остальные это поняли вместе с тобой. Ну, если и не все, то многие. Не один же ты такой умный. И поумнее тебя люди найдутся. Уж если ты, самый обычный человек, смог сообразить – неужто те, кого ты уважал и почитал, не сумеют? И начинаешь ты с ними говорить так, будто они уже все поняли… м-да, лучшего способа добиться, чтоб они не поняли этого никогда, и не придумаешь.

Так что нечего винить мироздание… и даже молодого обалдуя Нэкки… уж он-то на свой лад совершенно прав… а вот мастер Хэйтан – это совсем другое дело.

Но он, он-то сам хорош! Ему о мальчиках заботиться нужно, а не счеты с наставником сводить. Ишь что затеял Хэсситай – отношения выяснять. Да тебе в пору удирать во все лопатки, котеночек ты безмозглый! Удирать куда подальше и мальчиков с собой прихватить…

И все же – нет.

Он просто не сможет с этим уйти.


* * *


Проследить от того места, где Нэкки неудачно пытался расправиться с предателем, до его нового обиталища для такого мастера, как Хэйтан, совсем не сложно. Конечно, Хэсситай и сам умелец, каких мало, и явных следов за собой не оставлял – но и прятать их не дал себе труда. Подобная наглость приводила Хэйтана в бешенство. Подлец, грязный подлец… но какова самоуверенность! Совсем неподалеку от прежнего места устроился. Перетащил дом и полагает, что его не найдут. Задумано неглупо: любой, узрев, что там, где он собственными глазами видел дом, ни следа не осталось, решит, что спятил. А как же иначе! Вот тут, вот прямо здесь дом стоял… а теперь никакого дома нет, и даже трава не примята, будто всегда тут росла. Любой с воплями ужаса бросился бы ощупывать пустоту дрожащими руками, любой… но не Хэйтан. Кому, как не Хэйтану, знать: вот она, плата за предательство. Король тебя помиловал, придворный маг перенес твой дом на новое место… с тобой расплатились честь по чести… все расплатились, со всех ты дань собрал… со всех, кроме преданных тобой. О них-то ты и позабыл… да, Хэсситай? А они тебя не забыли.

Ты ведь не ждёшь меня в гости, Хэсситай? Конечно, не ждешь. Не то после встречи с Нэкки улепетнул бы, куда глаза глядят. А ты остался, остался в открытую, не таясь: вот он, дымок над крышей твоего дома. Ты не ждешь меня, хоть и передал с Нэкки свой немыслимо дерзкий вызов. Ты посмел не только предать, но и оскорбить меня – и все же ты меня не ждешь. Иначе ты встретил бы меня еще на подходе к дому… если, конечно, в тебе осталась хоть капля разума… а ведь ты никогда не был глупцом, Хэсситай…

Но нет, Хэсситай все же ждал своего наставника.

Дом остался точно таким, каким запомнил его Хэйтан. Он стоял на склоне холма, обнесенный невысокой оградой. Калитка была распахнута настежь. Возле открытой калитки неподвижно замер Хэсситай – в полном воинском облачении, но безоружный.

Его длинные волосы, скрепленные на обычный воинский манер, ниспадали на плечи, и ветер осторожно шевелил их. Снежинки опускались на синий хайю и медленно таяли, оставляя маленькие темные крапинки. Этих крапинок совсем немного, значит, и простоял тут Хэсситай недолго… так почему же Хэйтану кажется, что он давным-давно стоит на ветру и смотрит безмолвно, как Хэйтан поднимается вверх по косогору?

– Вы все-таки пришли, – произнес Хэсситай совершенно ровным голосом.

– А ты, значит, все же ждал меня? – медленным от гнева голосом сказал Хэйтан. – Что ж ты не сбежал, гаденыш?

– Зачем? – прежним бесцветным тоном промолвил Хэсситай. – Я за собой никакой вины не знаю.

Подобного бесстыдства Хэйтан даже от предателя не ожидал. Правду сказал Нэкки – это уже не человек, а бессмысленное животное. Такого и убивать нельзя… ведь он не понимает, за что… совсем как свинья – она тоже не понимает, за что ее режут… неужели Хэйтану доведется заколоть воина, как свинью… пусть и бывшего, но воина?!

– По-твоему, предательство – не вина? – брезгливо поинтересовался Хэйтан.

– Вина, – бесстрастно ответил Хэсситай, – и самая тяжкая. Только предатель вовсе не я.

Последняя фраза прозвучала несколько странно. Не “я не предатель”, а “предатель не я”. Но хотя Хэйтан и отметил мимолетно эту странность, задумываться над ней он не стал.

– Можно подумать, я не слышал собственными ушами, как ты в допросной камере выбалтывал такое, о чем мне и помыслить страшно. – Кровь бросилась Хэйтану в лицо при одном воспоминании.

– Можно подумать, – в тон ему подхватил Хэсситай, – что и я собственными ушами не слышал, как вы в той же допросной камере выдавали меня и мальчиков со всеми потрохами.

Хэйтан в ответ даже вскрикнуть не смог – дыхание стеснилось, внезапная дурнота подступила к горлу.

– Понравилось вам говорящее зеркало? – Мнимое бесстрастие покинуло Хэсситая, глаза его пылали гневом. – Я в него тоже заглядывал… только я в этот морок не поверил!

Голова его откинулась назад, губы дернулись в злой улыбке.

– Я не поверил, слышите? – Он уже почти кричал. – Ни вот на столечко не поверил! А вы… вы – поверили!

Нет… быть того не может… нет!

– Мне и в голову не могло прийти, что вы предатель! А еще меньше – что вы назовете предателем меня. Да меня просто-напросто сдали… и все же я был верен и клану, и вам даже в мыслях… а вы меня предали…

Эти слова повергли Хэйтана в остолбенение. О каком предательстве речь, если сам Хэсситай только что говорил, что услышанное им – всего лишь морок?

– Вы знали меня, вы столько лет были моим наставником… и все же так легко поверили в мою неверность!

Хэсситай остановился и перевел дух, засматривая Хэйтану в лицо, словно умоляя возразить, сказать, что Хэйтану нелегко было поверить, что не сразу, не вдруг усомнился он в ученике… а Хэйтан смятенно молчал, не зная, что и ответить на эту лихорадочную бессловесную мольбу.

– Вы не выбалтывали моих тайн, – со жгучей горечью произнес Хэсситай. – Но как наставник вы меня предали.

Он отступил на шаг и начал медленно развязывать пояс. Потрясенный Хэйтан смотрел, как Хэсситай зачем-то снимает пояс и вешает его на калитку.

– Я не хочу. – Голос Хэсситая внезапно сделался тихим, словно силы разом покинули его и говорить громче ему невмочь, – но в ушах Хэйтана этот голос отдавался пострашней звенящего гневом крика. – Я больше не хочу…

Он сдернул с себя хайю и швырнул его на снег.

– Говорят, что связь детей и родителей – на одно перерождение, – негромко и зло произнес Хэсситай, – связь господина с вассалом – на три, а связь ученика и учителя – на все воплощения…

Он шагнул навстречу Хэйтану и оказался совсем рядом с ним, почти вплотную.

– Я не хочу больше видеть вас ни в одном воплощении, – выдохнул он. – Мне даже думать мерзко, что я в другой жизни окажусь вашим учеником. Вы ведь за моей головой пришли? Так снимите ее, и покончим с этим. Возьмите мою голову – и разорвите эту связь! – Голос его сделался от гневного исступления совсем тихим. – Сделайте то, зачем пришли. После того, как вы меня предали, вам это будет совсем нетрудно! – И хрипло, сорванно добавил: – Возьми мою голову и убирайся вон!

Хэйтан вскинул голову, посмотрел на оцепеневшего от ярости Хэсситая, безмолвно развернулся и побрел прочь.

Хэсситай смотрел ему вслед невидящим взглядом. И продолжал смотреть, когда Хэйтан скрылся с глаз долой. Рубашка на плечах уже изрядно отсырела, крохотные снежинки сыпались за шиворот… Хэсситай не замечал ничего. Он стоял, привалясь к ограде; пальцы его намертво вцепились в штакетину. Мерзлое дерево слегка оттаяло под его руками, и из-под них, словно слезы из-под век, засочились наружу капли воды. Хорошо быть забором – он хотя бы плакать может. А Хэсситай и на это не способен. Пусто у него внутри. Гнев его угас – и сам он словно дотла выгорел. Только и осталось ему, что стоять у ограды, смотреть в никуда и слушать ничто…

И тут внезапно пустота раскололась на части. До слуха Хэсситая донесся звук, который он не спутал бы ни с чем и никогда. Где-то там, внизу, у подножия холма, шел бой.

– Мастер! – вскрикнул Хэсситай и опрометью бросился вниз по склону.


* * *


Хэйтан всегда говорил ученикам, что воин в любом состоянии тела и духа должен замечать, что творится вокруг него, – иначе он не воин – а теперь он сам брел, ничего кругом не видя, не чуя под собой. Он не заметил укрывшихся в засаде воинов. Это его тело исторгло меч из ножен и взметнуло клинок навстречу нападавшим. И засады Хэйтан не только не заметил, но и не ожидал… иначе, пожалуй, не стал бы сопротивляться. Но если разум его не видел причины оставаться в живых, то тело его привыкло не давать себя бить. Куда уж разуму против привычки! Хэйтан мощным ударом рассек ослепительную дугу падения клинка раньше, чем сообразил, что обороняется. А когда он понял, кто на него напал, времени сдаваться своим убийцам уже не было – только защищаться и нападать. Ясно, мрачно подумал Хэйтан, орудуя клинком. Все ясно. Кигирэ посчитал его знание опасным. О да, отступник Хэсситай должен быть уничтожен – но и Хэйтан не смеет остаться в живых. Он должен убить Хэсситая или быть убитым – а потом его недавние помощники прикончат уцелевшего. Сопротивляться бессмысленно… их слишком много… и все же Хэйтан не отступал ни на шаг. Яростный азарт схватки, предсмертная свобода приговоренного – да что ему могут сделать его враги, раз он все равно умрет с минуты на минуту? А вот он может успеть очень даже многое. Он может так основательно обескровить нападающих, что даже у самых добросовестных убийц и мысли не возникнет подняться на холм и самолично убедиться, доподлинно ли Хэсситай убит… Хэсситай, который никого не предавал… и которого предал Хэйтан… предал дважды, если уж быть точным…

Хэсситай врезался в схватку, как метательный нож – тяжело и страшно. Он недолго орудовал голыми руками: для такого бойца, как Хэсситай, обезоружить противника невелик труд. Но даже самый великий воин может не все. Особенно если противников слишком много.

– Беги! – невольно вырвалось из уст Хэйтана. – Спасайся!

– Заткнись! – свирепо рявкнул Хэсситай, и воздух взвыл под ударом его меча. – Я ведь и обидеться могу!

Безнадежная, заранее проигранная схватка. На узкой тропе их не могли окружить: склоны холма поросли густым колючим кустарником – прорубиться сквозь него, чтобы зайти преследуемым с тыла, у убийц не было ни времени, ни возможности. Тропу оборонять несложно… и что с того? Достаточно загнать двоих обреченных наверх, туда, где их можно обступить со всех сторон, – и исход боя не вызывает никаких сомнений. Наверх их и гнали, вынуждая пядь за пядью подыматься по склону холма. Хэсситай и Хэйтан отступали. Несколько раз они плечом к плечу пытались прорваться и даже выиграли было пару шагов, но ненадолго. Их сосредоточенно и неуклонно теснили вверх по скользкой тропинке. Даже двое великих воинов могут не все.

Внезапно сизый вечерний снег выблеснул алым и золотым сиянием. В рядах нападавших возникло некоторое подобие смятения; кто прикрыл глаза ладонью, кто отвел взгляд, кто просто сощурился… мастер с учеником успели даже отвоевать с десяток шагов, прежде чем убийцы опомнились.

– Что это? – выдохнул Хэйтан, вновь отступая.

– Дом, – не оборачиваясь, уверенно ответил Хэсситай. – Дом горит… чертовы сопляки!

Не очень понятно сказано… и все же Хэйтан понял. Мальчики которых Хэсситай перед решающим разговором где-то спрятал, не усидели в укрытии. Они вернулись. И сделали то единственное, что было в их силах. Подожгли дом, чтобы хоть на миг отвлечь внимание убийц… чтобы хоть мгновение выиграть для Хэсситая и его наставника… подожгли собственный дом, возведенный собственными руками… страшная и бесполезная жертва…

– Доберусь до них – уши оборву, – яростно пообещал Хэсситай, мерно орудуя мечом.

– Даже и не надейся, – выдохнул Хэйтан, отбив нацеленный прямо ему в лицо выпад. – Оставить их без сладкого тебе уже не удастся. Похоже, на это они и рассчитывали.

Невеселая вышла шутка – и все же Хэсситай мрачно усмехнулся в ответ. А потом, к изумлению Хэйтана, закинул голову вверх и в голос расхохотался.

Хэйтану и на миг не пришло на ум, что Хэсситай рехнулся. Не было в его смехе безумия – только горделивый в своей дерзости вызов, ярость бойца и сила… безудержная сила!

– Наверх! – крикнул Хэсситай, и Хэйтан подчинился. Нападающие ничего не поняли – они лишь заметили, что натиск начал ослабевать, и принялись теснить своих жертв к вершине холма с удвоенным упорством. Впрочем, их и винить не в чем: Хэйтан тоже ничего не понял, хоть и выполнил приказ ученика.

– Что на тебя нашло? – взмолился он, когда ревущее пламя жарко дохнуло ему в спину. Он медлил; медлили и убийцы, не зная, что предпочтут преследуемые – броситься в огонь или рвануться вниз по склону на обнаженные мечи.

Хэсситай посмотрел на толпу убийц и оскорбительно засмеялся. Хэйтан почувствовал, что его забирает за живое. Только благополучные баловни судьбы избирают смерть предметом своих шуток. Те, кто живет со смертью бок о бок в такой тесноте, что не раз говорил ей “а ну-ка подвинься”, к подобному веселью не склонны. Воин не боится смерти, но и не смеется над ней: слишком уж часто он ее видел. Хэйтан не ожидал от Хэсситая столь неуместного веселья, и его покоробило. Да, Хэсситай всегда был готов смеяться над чем угодно… но неужто он настолько утратил чувство меры и пристойности?

– Опять ты за свое? – рассвирепел Хэйтан. – Нашел время! Да Боги, на землю с небес глядя, слезы проливают с горя, а ему хиханьки!

– Ты полагаешь? – ухмыльнулся Хэсситай. – А по-моему, так они просто животики со смеху надрывают.

Он метнул в толпу убийц уже ненужный ему меч, свистнул коротко и переливчато и втолкнул оцепеневшего от ужаса Хэйтана прямо в горящий дом.


Глава 9 | Меч без рукояти | Глава 11