home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава IX

Двадцать шестого дня десятой луны (6 декабря 1863 года) из Цукидзи вышел в открытое море и взял курс на запад принадлежавший бакуфу пароход «Банрю-мару» («Свернувшийся дракон»). Ёсинобу снова направлялся в Киото. Казалось, судьба к нему благоволила: в восьмом лунном месяце, пока он был в Эдо, в результате разнообразных политических интриг удалось вытеснить из Киото войска Тёсю и семерых наиболее радикальных сторонников этого клана из числа придворных аристократов, и при дворе практически не осталось сторонников «изгнания варваров».

Но Ёсинобу ждала другая напасть – самураи клана Сацума. Сражаясь рука об руку с воинами из Аидзу, сацумцы изгнали из Киото войска Тёсю, но затем именно их лидеры заняли в Киото все важнейшие посты. Казалось, что в Японию вернулись старинные времена вражды Тайра и Минамото![87]

Практически сразу после того, как Ёсинобу выехал в Киото, в эдосский дом Хираока Энсиро в отсутствие хозяина пришли Сибусава Эйдзиро и его двоюродный брат Кисаку. Потерпев неудачу со своей затеей поднять армию на борьбу за изгнание варваров, братья хотели теперь добраться до Киото и там, в столице, понять, что им делать дальше.

В пути им бы очень не помешало свидетельство о том, что они временно служат у Хираока Энсиро. Хираока согласился дать такую бумагу, причем предупредил, что за ней можно будет прийти и в том случае, если сам он будет в отъезде. Друзья так и поступили, получили документы и отправились в Киото. Добравшись до столицы, они поселились на постоялом дворе в квартале Дзюдзуя, по соседству с храмом Хигаси Хонгандзи, в котором жили многие самураи из дома Хитоцубаси, и сразу же дали о себе знать Хираока.

С этого дня они могли свободно заходить в Хигаси Хонгандзи как обычные воины дома Хитоцубаси. Хираока изо всех сил стремился увеличить число самураев этого дома, поскольку, как известно, глава Хитоцубаси не был настоящим даймё, потому что у него не было ни одного настоящего вассала. Несколько самураев из Эдо, две сотни человек охраны, предоставленных бакуфу, да десяток ратников из дома Мито – вот и вся людская сила дома Хитоцубаси. Как говорил Хираока, «нет у нас ни солдат, ни людей».

«Да, шаткие времена настали», – размышлял, в свою очередь, Сибусава. Совсем непростые времена, если на службу с радостью берут таких, как он, бывших крестьян, которые к тому же замышляют поднять вооруженное восстание против бакуфу и вышвырнуть из страны иностранцев!..

Хираока много рассказывал Сибусава о привычках своего хозяина. Любимым блюдом Ёсинобу была свинина. И как же может человек, которому из открытого порта Иокогама специально присылают эту свинину, говорить о том, что он твердый сторонник изгнания варваров, оскверняющих Землю Богов – Японию?[88]

– А что тебя удивляет? – отвечал на это молодому человеку Хираока Энсиро, который вслед за Ёсинобу тоже приобщился к новым веяниям. – Он и ездить верхом обожает!

Действительно, Ёсинобу каждое утро еще затемно седлал европейским седлом своего коня по кличке «Хидэн» («Вспышка молнии») и два-три часа скакал верхом. Ёсинобу настолько понравилась европейская техника верховой езды, что он даже попросил проживавшего в Киото господина Киси, командующего кавалерией бакуфу и правителя Осуми, поделиться с ним секретами этого искусства, и, как говорили, быстро превзошел мастерством своего наставника.

Словом, в том, что касается кухни или верховой езды, Ёсинобу склонялся к западным веяниям – что, конечно, никак не радовало сторонников изгнания варваров.

Любил Ёсинобу и фотографироваться. Так, на память о въезде в Киото он заснялся в официальной позе на фоне десятка европейских винтовок. Разглядывая эту фотографию, Хираока заметил:

– Да, если бы эту картинку увидели наши «борцы с варварами», то подняли бы бо-о-льшой шум! Но ведь только четырехфунтовыми орудиями горной артиллерии да винтовками и можно спасти империю![89] – И, продолжая рассматривать фотографию, не смог удержаться от похвалы обожаемому Ёсинобу: – Нет, ну разве не орел наш хозяин?!

Сибусава много размышлял о том двойственном положении, в котором он оказался. С одной стороны, бывший крестьянин собирался, что называется, «изгонять варваров, бороться с бакуфу». С другой – он же идет на службу в дом Хитоцубаси! Впрочем, под влиянием рассказов Хираока Сибусава все более склонялся к мысли просто отдать все свои силы служению конкретному человеку – Среднему советнику Хитоцубаси. «Откроют страну, закроют страну – все равно, наверное, никто, кроме Ёсинобу не сможет спасти Японию и вывести ее из нынешней неразберихи», – полагал Сибусава. Было у него и еще одно простое соображение. Став самураем дома Хитоцубаси, на который сейчас смотрит, без преувеличения, вся Япония, ему будет гораздо легче прославиться на всю страну! И Сибусава решил принять предложение Хираока – стать самураем этого дома.

Однако оставалась еще одна сложность: как крестьянина его нельзя было формально представить хозяину – Ёсинобу. Но хитрый Хираока и тут нашел выход. Сначала он, Хираока, сам переговорит с господином о Сибусава. А потом можно будет воспользоваться тем, что Ёсинобу каждое утро совершает конные прогулки, дождаться хозяина в Мацугасаки и, выбежав навстречу, упасть ему в ноги.

«Ну прямо „Тайкоки“![90]– подумал Сибусава, но уже на следующее утро решил этот план осуществить.

Местность под названием Мацугасаки («Сосновый мыс») находилась к северу от столицы, примерно в половине ри севернее Симогамо[91]; она получила свое название оттого, что здесь на холмах зеленел хвоей сосновый бор. Каждое утро Ёсинобу проделывал верхом немалый путь из южной части столицы через центр до этого пригорода. Его свита состояла из полусотни всадников и двадцати пеших воинов. Кавалеристы, вооруженные винтовками, были лучшими преподавателями и ассистентами Школы воинских искусств Кобусё[92] – своего рода военной академии правительства. Сейчас, наверное, это были самые надежные телохранители во всей кавалерии бакуфу, а, может быть, во всех правительственных войсках вообще, исключая, разве что, отряды Новой Гвардии.

Сибусава и Кисаку еще до рассвета укрылись в зарослях бамбука и стали ждать появления Ёсинобу и его спутников. Наконец, когда небо на востоке посерело, они услышали топот копыт, который, казалось, сотрясал всю землю. Сибусава с братом выбежали из укрытия, но было уже поздно: кавалькада успела проскакать мимо.

«Ну и резвые же кони у господина!» – подумал Сибусава и стал ждать нового появления хозяина. Впрочем, и во второй раз им тоже не повезло, и тогда на третьей попытке Сибусава изо всех сил устремился вдогонку за всадниками, крича и размахивая руками. Всполошившаяся охрана споро вернулась и окружила братьев плотным кольцом. Вытащив меч из ножен, Сибусава бросил его на землю, упал на колени и совершил глубокий поклон в сторону Ёсинобу. Тот, натянув поводья, с размаху ударил юношу плеткой. Сибусава показалось, что от господина исходит какое-то сияние; мелькнула мысль, что перед ним буквально исторического значения личность. Словно во сне, Сибусава приблизился к Ёсинобу, словно во сне, обратился к нему со словами приветствия. Ему изо всех сил хотелось сказать что-то очень важное, что-то отвечавшее всей значимости момента. Он и проговорил какие-то слова, но потом не мог вспомнить из них ни единого… Когда он умолк, Ёсинобу кивнул в знак согласия, сказал, что переговорит с Хираока, повернул коня и ускакал прочь. Все произошло очень быстро, но именно в этот момент Сибусава понял, что он готов отдать жизнь за этого человека.

Зайдя на следующий день к Хираока, Сибусава обнаружил, что пунктуальный Ёсинобу уже все решил. Юноша был принят на службу во внутреннюю стражу с двойным окладом жалованья – четыре коку. Кроме того, на время постоя в Киото ему положили еще и денежное довольствие в размере четырех рё одного бу в месяц[93].

Кстати сказать, в начале следующего года, первого года Кэйо (1865), Сибусава получил повышение и право передвигаться в паланкине с длинными ручками в сопровождении копьеносцев…

В целом ситуация в стране все больше и больше напоминала грозовые времена «периода сражающихся провинций».

Прибыв вторично в Киото, Ёсинобу решил поставить под свой единоличный контроль все высшее общество: двор, знать, даймё. Другого способа справиться с нараставшим хаосом, по-видимому, уже не было.

Почти сразу же по возвращению в столицу он переехал из храма Хигаси Хонгандзи в пустовавший особняк Сакаи из Вакаса, который находился у пруда Сада Священного Источника[94]. Ёсинобу часто приглашал к себе Мацудайра Сюнгаку из Этидзэн, Датэ Мунэнари из Иё, Симадзу Хисамицу из Сацума и проводил своего рода совещания, на которых обсуждались самые разные вопросы.

Идейно к ним примыкал также Яманоути Ёдо из клана Тоса, но, как человек исключительно капризный, он на эти собрания почти не ходил.

Ёсинобу предложил назвать эти встречи «собраниями в доме сёгунского регента». Каждый из их участников возглавлял крупный самурайский клан, и, наверное, не было сейчас в Японии других лидеров знатных феодальных домов, которые лучше них разбирались бы в делах страны. В идеале Ёсинобу надеялся превратить участников «регентских собраний» во влиятельную политическую группировку, которая бы взаимодействовала как с бакуфу, так и с императорским двором.

Однако у регента собирались уж слишком разные и своенравные люди. Сразу же начались распри. Даже самый горячий сторонник Ёсинобу, Сюнгаку, и тот начал сомневаться в искренности его намерений:

– Уж не думает ли этот господин, что какими-то вывертами можно изменить положение в стране? – вопрошал Сюнгаку. – Уловок у него много, но ни одному его слову верить нельзя!

В свою очередь, Ёсинобу с большим недоверием относился к Симадзу Хисамицу, подозревая, что тот хочет воспользоваться влиянием императорского двора для того, чтобы сбросить Токугава и самому возглавить бакуфу. Собственно, эти подозрения разделяли все члены правительства; если посмотреть с этой точки зрения, то вся политическая активность этого клана сразу же становилась совершенно прозрачной. Недаром говорили, что три человека, которым император доверяет более других – лидер умеренного дворянского крыла принц Накагава, бывший канцлер Коноэ Тадахиро и нынешний канцлер Нидзё Нариюки – это люди Сацума. Клан Сацума оплачивал большую часть их постоянно нараставших расходов, клан вообще выплескивал на Киото гигантские потоки энергии и денег, что было достаточно странно.

Вскоре коалиция участников «регентских собраний» окончательно рассыпалась, после чего закулисная деятельность клана Сацума стала едва ли не бить в глаза. Симадзу Хисамицу и его люди почти в открытую убеждали принцев и придворных изменить свою позицию и пойти на открытие страны.

Ёсинобу поначалу не придавал этому особого значения. Однажды он даже нарочно обратился к собравшимся в замке Нидзёдзё высшим чинам бакуфу во главе с советником правительства, начальником департамента церемониальной музыки господином Сакаи Тадасигэ с такими словами:

– Сейчас изгонять варваров – дело трудное. Чем выдворять иностранцев и тем вбивать клин между императором и бакуфу, может быть, лучше, наконец, ясно сказать, что мы за открытие страны?

Чиновники замерли.

– Что же вы молчите? – недоуменно спросил Ёсинобу. Он полагал, что министры бакуфу, уставшие от постоянного давления иностранных держав, с радостью примут его план.

– Ваше Превосходительство, а Вы осведомлены о последних действиях клана Сацума? – заговорил, наконец, после долгого молчания Сакаи. Слушая советника, Ёсинобу думал о том, что сацумцы, наверное, весьма преуспели в своих закулисных маневрах, раз уже ближайшее окружение императора вдруг и сразу стало под знамена сторонников открытия страны.

– Вчера Тёсю были за изгнание варваров, – продолжал Сакаи. – Сегодня Сацума позволяют себе выступать за открытие страны. А где же достойное слово самого бакуфу? Нет, если сейчас сменить курс на открытие страны, то авторитет Сацума взмоет вверх, как радуга после дождя, а мы окончательно выпустим из рук власть. Так что если Вы, Ваше Превосходительство, будете следовать своим словам, то нам всем не останется ничего иного, как подать прошения об отставке и вернуться к себе на родину…

Услышав эти слова, Ёсинобу выронил веер и буквально потерял дар речи. В другое время он, наверное, просто бы высмеял глупость и ограниченность чиновников, сказав что-нибудь типа: «Ну что за тупость? Вот потому-то власть бакуфу и дряхлеет!»

Однако сейчас было не время упражняться в уничижительных оценках. Ёсинобу внезапно понял, что ему предстоит исключительно важный выбор. Ведь если он будет ратовать за открытие Японии, то окажется в одном стане с Сацума, что только укрепит подозрения членов бакуфу – в правительстве и так уже давно множились слухи о том, что Ёсинобу вместе с Сацума собирается захватить власть в стране. Иными словами, он предстанет обыкновенным заговорщиком, с которым вообще нельзя иметь дело.

С другой стороны, если он будет противодействовать людям Сацума в их попытках открыть страну, то окажется, в конце концов, под стягами сторонников изгнания иностранцев. Это укрепит доверие к нему в бакуфу и позволит с меньшими усилиями завоевать симпатии членов правительства.

Поскольку Ёсинобу сейчас фактически возглавлял правительство, то остальные члены бакуфу относились к нему со вполне понятным холодком. Ёсинобу же, как и всякий настоящий политик, строил свои отношения с чиновниками, исходя не из каких-то общих принципов, а из особенностей своего положения в данный момент. А сейчас положение было таково, что он как регент продолжал терять доверие бакуфу – и терять очень и очень не вовремя!

Для того, чтобы спасти ситуацию, был нужен какой-то нестандартный ход. «Ну а что, если взять и закрыть Иокогама?» – мелькнула у Ёсинобу мысль. Это требование было излюбленным лозунгом дворцовых экстремистов с тех пор, как в Киото стал хозяйничать клан Тёсю. Но такое решение связывало бакуфу по рукам и ногам. Закрыть открытый порт – значит фактически сбросить в море иностранные консульства и торговые дома, что, несомненно, спровоцирует зарубежные государства на военные действия…

«Да, похоже, войны не избежать! – продолжал размышлять Ёсинобу. – Но противником в ней будет клан Сацума!»

Для решения этой задачи необходимо было заручиться поддержкой императорского двора. Ёсинобу подумал было согласовать свою позицию с Мацудайра Сюнгаку и Датэ Мунэнари, но с удивлением обнаружил, что и до них дотянулись уже руки сацумцев, и оба бывших соратника фактически обращены в клановую веру. Здесь ему тоже нанесли чувствительное поражение…

Тогда Ёсинобу попросил Хираока Энсиро и выходца из Мито по имени Хара Итиносин выяснить детали позиций принца Накагава и других аристократов. Однако, как оказалось, в Киото дело дошло уже до выхода соответствующего императорского указа. От императорского двора его тоже, можно сказать, оттеснили.

«Дожили! Сначала в Тёсю, а вот теперь и в Сацума уже издают собственные императорские указы! – Ёсинобу попытался заглушить горечь поражения, выплеснув свой гнев на даймё „сторонних“ кланов. – Теперь можно прямо сказать – никакого законного правительства в Японии нет!»

Спохватившись, Ёсинобу начал принимать контрмеры против действий императорского двора. Прежде всего, он переманил на свою сторону ярого сторонника клана Сацума принца Накагава и начал с его помощью постепенно создавать такую ситуацию, в которой мог бы выйти указ о закрытии порта Иокогама. Однако против него жестко выступили Мацудайра Сюнгаку, Датэ Мунэнари и, конечно, Симадзу Хисамицу. Сюнгаку в частном разговоре даже предположил, что Ёсинобу тронулся умом. Кончилось дело тем, что все трое – Хисамицу, Сюнгаку и Мунэнари – пришли к Ёсинобу и потребовали объяснений, но неожиданно для себя сами оказались под огнем его красноречия.

– Господа, вы ошибаетесь! Не Вы ли, господин Сюнгаку, еще недавно в Административном совете ратовали за полное закрытие портов и изгнание иностранцев? Ну да что было, то прошло… Поговорим о нынешней ситуации. После открытия трех портов и, прежде всего, Иокогама, цены на все товары резко взлетели вверх, что поставило наших людей в очень трудное положение. Поэтому вред от открытия портов очевиден. И что в том такого, если из трех открытых портов закрыть один – Иокогама? – Ёсинобу пользовался теми же аргументами, которые не далее, как в прошлом году применяли радикальные сторонники выдворения иностранцев – самураи клана Тёсю.

Трое гостей, пораженные полной переменой позиции Ёсинобу, покинули его кабинет в тягостном молчании. Однако Симадзу Хисамицу тут же разработал новый план действий императорского двора, который должен был порушить любые замыслы Ёсинобу. Главная его идея состояла в том, чтобы, пользуясь влиянием принца Накагава, отозвать невыгодный бакуфу указ о закрытии порта Иокогама. Маневры сацумцев удались и на этот раз: принц вторично изменил свою позицию, показав полную беспринципность.

В это время в Киото снова прибыл сёгун Иэмоти, который остановился в замке Нидзёдзё. Ёсинобу разместился в соседних апартаментах. Как-то правитель зашел к Ёсинобу и предложил выпить сакэ. Были приглашены также Мацудайра Сюнгаку, Датэ Мунэнари и Симадзу Хисамицу. Сёгун сам подливал гостям в рюмки вино.

После того, как правитель удалился к себе, Симадзу подсел к Ёсинобу и стал заговорщицким тоном нашептывать ему, что не далее, как сегодня его вассал Такасаки Итиро был у принца Накагава, во время беседы с которым выяснилось, что пресловутый указ о закрытии порта Иокогама не соответствует замыслам Его Императорского Величества и был издан ошибочно.

– Так что можно считать его недействующим, – заключил Хисамицу и добавил: – Я хотел бы, чтобы Вы тоже об этом знали.

– Как?! – уставился Ёсинобу на трех даймё. Такого удара он не получал никогда. И это удар не только по нему, это серьезный удар по всему правительству. Значит, выходит, что полученный при посредничестве бакуфу документ для людей Сацума – действующий, а для бакуфу – недействующий?!

«Нет, с этим пора кончать!» – рассвирепел Ёсинобу. Нужно сейчас же прекратить вмешательство этих «благородных семейств» в дела государства! Прекратить! Пока он, Ёсинобу, не будет нести личную ответственность за все распоряжения, которые император направляет военному правительству, конца у нынешней болезни не будет!

– Я сейчас же еду к принцу! – вскочил Ёсинобу. – Едем вместе! Устроим ему очную ставку!

Остальные тоже заполошенно повскакали с мест и вместе с Ёсинобу устремились из замка Нидзёдзё.

Принц Накагава в юности был рьяным сторонником изгнания варваров, после репрессий годов Ансэй поддерживал бакуфу, а в последнее время возглавлял при дворе просацумскую группировку.

Опытный царедворец, Накагава быстро оценил значимость визита Ёсинобу и его спутников. Увидев, что необходимо спешно разрядить обстановку, принц приказал побыстрее принести напитки и закуски и предложил гостям угощаться. Ёсинобу заметил его суетливость и решил ее использовать:

– Что-то рюмки у Вас, хозяин, маловаты! – развязно заявил он и протянул прислуживавшему за столом самураю крышку от чашки с супом. В то время Ёсинобу не был большим любителем спиртного, однако, к удивлению принца и трех даймё, в этот раз пил невиданно много. Скоро у него покраснели даже руки и ноги, так что Ёсинобу стал походить на законченного пьянчугу. Внезапно он поднял голову и оглядел собравшихся мутными, выпученными глазами:

– И что, это правда? – пробормотал Ёсинобу, имея в виду отзыв указа. Принц начал было говорить о том, что не припоминает, чтобы у него был разговор на эту тему с людьми из Сацума, однако в присутствии Симадзу Хисамицу эта версия выглядела настолько жалкой, что он смешался и что-то невнятно забормотал, подыскивая другие, более правдоподобные и подходящие слова.

– Это непростительно! – перебил его Ёсинобу, переходя почти на крик. – Что, Вашему Высочеству вздумалось поиграть судьбами Японии? – Похоже, Ёсинобу был готов выплеснуть на принца весь запас своего непревзойденного красноречия. Его голос обладал исключительно тонкими обертонами, но одновременно громыхал так, что, казалось, будто от его раскатов вот-вот посыплется пыль с потолочных балок. Все вместе это давало замечательный драматический эффект – Ёсинобу действительно был прирожденным актером.

Подняв голос еще выше, он торжественно произнес:

– Сегодня, когда вся страна уже знает о тайных замыслах клана Сацума… – Все сидевшие за столом как-то сразу посерели. Симадзу Хисамицу так сильно сжал на коленях свои хакама, что на руках у него вздулись и начали учащенно пульсировать вены. Сюнгаку и Мунэнари тоже приняли бранные слова Ёсинобу близко к сердцу – ведь ни кто иной, как они сами вместе с Хисамицу и вынашивали эти «тайные замыслы». Сюнгаку, как всегда в состоянии крайнего возбуждения, периодически прикусывал верхними зубами нижнюю губу. Датэ Мунэнари, весь седой, несмотря на свои тридцать восемь лет, видимо, совершенно не представлял, как нужно реагировать на слова Ёсинобу (который, кстати говоря, был моложе его на десять лет), и потому, отставив в сторону рюмку, сосредоточился на тщательном изучении потайных гвоздей, черневших на боковых стойках ниши токонома. Шляпки гвоздей украшали изображения хризантемы о шестнадцати лепестках[95].

Ёсинобу, казалось, даже не заметил, сколь сильный удар нанес он по присутствующим, и продолжал:

– А Вы, Ваше Высочество, мало того, что верите словам этих лиходеев из Сацума, так еще и двурушничаете, по их наущению берете свои слова обратно! Будете доверять сацумским прислужникам и не считаться с сёгунским опекуном – не выстоять Японии! Думал я было во благо страны нашей зарубить лицемерного принца, да здесь же и себя порешить, даже меч для этих дел припас… Нет, но каков принц! Так юлить, да и якшаться с каким-то Такасаки Итиро из Сацума! Ну да ладно, мараться не буду! Но запомните: пока императорские указы, высочайшие решения, послания Его Величества и тому подобные документы каждый придворный будет перекраивать по своему усмотрению, да еще и походя рассказывать о них какому-то вассалу какого-то даймё – не выстоять Японии! Запомните: с этого момента бакуфу будет строить свою собственную политику, не дожидаясь издания по любому поводу императорских указов и постановлений! Хватит!

Ёсинобу ненадолго остановился. Принц сидел молча, сгорбившись, опустив голову. Ёсинобу пристально посмотрел на него, а затем перевел взгляд на сидевших поодаль Сюнгаку, Мунэнари и Хисамицу.

– А вы трое, – зло выдохнул он, – самые большие дураки и плуты во всей Японии!

Князья встрепенулись. Наверное, никогда за последние триста лет ни одного даймё не поносили так, как эту злосчастную троицу. Причем Ёсинобу не иронизировал и не умничал, а говорил вполне искренне. Говорил о том, что три даймё считают себя грамотными людьми и патриотами, и, к слову сказать, несомненно, могут испытывать подлинные патриотические чувства. Однако они делают совершенно неверный шаг, когда нарушают основной постулат: сейчас именно бакуфу, которое имеет всю полноту власти, отвечает за то, что происходит в стране. А они? Связываются с пустоголовыми придворными аристократами, пытаются с их помощью проводить в жизнь свои идеи, а в результате только впустую колеблют государственный курс. Вся их хваленая мудрость уходит на интриги. Да, в открытую они против бакуфу не выступают. Но их действия серьезно подрывают его изнутри! И самая большая глупость – то, что они всего этого еще и не понимают. По Ёсинобу, сейчас не было другого способа спасти страну, кроме как соединить теорию японского государства с нынешними политическими реалиями. А в этом смысле трое наших «мудрецов» приносят стране больше вреда, чем любые радикалы из Тёсю. Но дело не только в этом…

Ёсинобу поднял взгляд на принца Накагава. Это должно было показать, что именно любимец императора и есть самая главная помеха на пути страны. Ёсинобу готов был и его обругать последними словами и с трудом сдерживался:

– Ваше Высочество, – саркастически проговорил он, – ну почему вы доверяете этой троице? А?.. Ах да, ведь на этой кухне заправляет господин Симадзу… – Иными словами, принцем можно вертеть как угодно, потому что он получает деньги от клана Сацума. – Не потому ли Вы так подыгрываете сацумцам?

– Нет, это…

– Да полно оправдываться! А если завтра я начну подкармливать Вас со своей кухни, пойдете ко мне служить? – с иронией продолжал Ёсинобу, ясно давая понять, что принцем движет исключительно денежный интерес.

– Отныне не вздумайте и пытаться одурачить сёгунского опекуна! – Ёсинобу почему-то стал говорить о себе в третьем лице. – И попрошу не ставить меня в один ряд с этими дурнями! Зарубите это себе на носу! – крикнул он и внезапно рухнул вниз лицом на низкий обеденный столик, круша посуду, разбрызгивая соевый соус и опрокидывая бутылочки сакэ. Долгое время Ёсинобу лежал неподвижно, показывая, что он совершенно пьян. У него не было иного выхода: если сегодняшняя болтливость выйдет ему боком, то всегда можно отговориться тем, что это был пьяный бред.

Четверо сидевших за столом людей озабоченно глядели на упившегося Ёсинобу.

– Ну, что делать будем? – спросил, наконец, сдавленным голосом Сюнгаку. Похоже, придется тащить его до порога дома. Можно, конечно, позвать на помощь сопровождавших каждого даймё слуг… Но Ёсинобу слишком знатная персона, чтобы к нему могли прикасаться какие-то безродные самураи…

В конце концов, его вывели из дома те же самые даймё, которых он только что назвал дураками. Правда, только двое: Симадзу Хисамицу из Сацума, на лице которого отчетливо читалась брезгливость, заявил, что он в этом деле участвовать не будет. Не очень сильному Сюнгаку пришлось подставить своему обидчику плечо и идти рядом с Ёсинобу, перекинув его руку за головой и придерживая ее за запястье. Датэ Мунэнари изо всех сил пытался удержать шатавшегося Ёсинобу за поясницу, отчего его унылое лицо казалось еще более вытянутым…

После этого случая Ёсинобу совсем отдалился от своих соратников. Но он с рождения не боялся одиночества. Не обращая внимания на переживания окружающих, сёгунский регент с головой ушел в работу по упрочению своих политических позиций в Киото.

Вскоре он случайно узнал, что даймё клана Сацума Симадзу Хисамицу собирается выступить перед канцлером по особо важному вопросу: Хисамицу хотел, чтобы ему поручили разработать план обороны Осакского залива. Предлагалось соорудить здесь береговые батареи и развернуть достаточно многочисленный гарнизон для того, чтобы противостоять военным кораблям, на которых иностранцы попытаются подобраться к Киото. Для отражения возможной атаки противника и ведения оборонительных боев планировалось ввести на побережье Осакского залива части клана Сацума. Однако бакуфу и главы кланов быстро разгадали подлинный замысел сацумцев: расквартировав свои соединения в Осака, неподалеку от Киото, они хотели дождаться удобного момента, войти в столицу, взять под контроль императорский дворец и, таким образом, совершить государственный переворот.

Слухи об их тайных планах ввергли обитателей замка Нидзёдзё в состояние сильнейшей паники.

Ёсинобу тоже считал, что за сацумским планом таится злой умысел. И чтобы разрушить этот план и вообще дать сацумцам по рукам, он решил взять ответственность за оборону Осакского залива на себя. В императорский дворец был направлен верный Хираока Энсиро, который провел переговоры с принцем Накагава (вскоре после того, как Ёсинобу обругал принца и заявил, что тот мог бы кормиться и от кухни Хитоцубаси, Накагава согласился сотрудничать с Ёсинобу). Одновременно близкий к императору принц получил от монарха некий приказ, о котором не знал даже канцлер двора.

Для того, чтобы воспрепятствовать сацумским планам переворота, Ёсинобу примерно в это же время испросил себе новый пост начальника охраны императорского дворца, который пышно назывался «Генерал-губернатор и хранитель Запретного города»[96]. Пост, введенный императорским указом, фактически совмещал в себе посты начальника охраны императорского дворца и командующего береговой обороной Осакского залива. Назначение должно было упрочить влияние Ёсинобу в важном районе Киото-Осака.

Однако не всем в стране это назначение пришлось по душе. Некоторые говорили, что августейший поступок не совсем понятен; ведь в Киото уже есть пост Генерал-губернатора, который занимает Мацудайра Катамори, правитель Аидзу. В самом бакуфу тоже были сильны голоса тех, кто порицал Ёсинобу за это самовыдвижение. А когда эти сведения дошли до кабинета министров в Эдо, то там в открытую заговорили о том, что Ёсинобу готовит антиправительственный заговор.

Неприязнь к нему была настолько сильна, что практически никто не называл его «господин Хитоцубаси» – в ходу было обидное прозвище «Двурушник», поскольку считалось, что он собирается сбросить сёгуна и править страной вместо него.

В бакуфу Ёсинобу называли также «Его Свинейшество». Эта кличка была особенно грязной. Она не только указывала на то, что ее обладатель имеет омерзительную склонность к поеданию свинины – плоти убиенных четвероногих. Прозвище как бы говорило, что от человека с такими противоестественными замашками можно ожидать чего угодно, словно от мерзкого животного.

По существу, во всем правительстве лишь один человек испытывал к Ёсинобу теплые чувства. Это был советник Итакура Кацукиё. Все остальные члены бакуфу теперь видели в Ёсинобу только заклятого врага. Люди из Сацума тоже распространяли о нем самые разные слухи, на все лады повторяя, что Ёсинобу вечно чем-то недоволен, что это человек с огромными амбициями, что это интриган, каких свет не видел и т.п. Впрочем, многие сацумцы были свято уверены в том, что никакие это не слухи, а голая правда. К примеру, именно так думал Окубо Итидзо, командующий войсками клана, расквартированными в Киото. Однофамилец командующего, губернатор Эттю Окубо Тадахиро, или, как все его называли, «старик Окубо», тоже сразу заподозрил что-то неладное, когда в Нидзёдзё прибыл «хитрый Хираока со товарищи». Горячий Окубо неустанно нашептывал обитателям сёгунских покоев замка, что «если не остановить интриги этого Хираока и его подчиненных, то для сёгунского дома это ничем хорошим не кончится».

Кстати сказать, Хираока Энсиро снова стал вассалом дома Хитоцубаси: сначала он наследовал место того самого Наканэ Тёдзюро, которого убили в Эдо у ворот Кидзибаси, а затем получил повышение и занял следующую после губернаторской должности Ёсинобу должность хранителя провинции Оми. Его влияние возрастало вместе с властью Ёсинобу, и скоро Хираока фактически поставил под свой контроль всю центральную часть Киото.

Получив новую должность, Ёсинобу прежде всего вызвал к себе Хираока и приказал ему спешно заняться набором и подготовкой собственных воинских частей. Конечно, у дома Хитоцубаси были свои отряды самураев, однако Ёсинобу на его новом посту нужны были не отряды, а настоящие вооруженные силы, которые по численности превышали бы войска основных кланов, расквартированные в Киото. Иными словами, рано или поздно предстояла крупномасштабная мобилизация. Однако Хираока, не дожидаясь формального решения о ее начале, немедленно перебросил в Киото две сотни солдат из Мито, что еще более углубило в обществе подозрения в заговоре: уж не собирается ли Ёсинобу с помощью клана Мито – цитадели движения за изгнание варваров – оккупировать Киото и провозгласить себя сёгуном? Даже принц Накагава, который был теперь на стороне Ёсинобу, предостерегал двор: «Если в Киото войдут в большом числе самураи из Мито, резко настроенные против „варваров“, то это только усугубит общее неспокойствие в обществе».

Между тем пребывавшие в Киото представители знатных самурайских домов по разным причинам один за другим покидали город. К началу пятого лунного месяца вернулись в свои провинции Сюнгаку, Мунэнари, Хисамицу… Постепенно начинало спадать напряжение, которое столица испытывала все годы Бункю (февраль 1861 – февраль 1864). К лету первого года Гэндзи (1864) Киото уже казался тихим и пустынным. Именно этого и добивался Ёсинобу. Однако неугомонные сацумцы поговаривали, что и это не к добру: «Столица прямо вымерла. А не этого ли хотели в Тёсю?»

Самураи из Тёсю, которые в результате прошлогодних политических интриг потеряли значительную часть своего влияния на государственные дела, сейчас снова пытались обосноваться в оставленной ими было столице. Под видом ронинов, торговцев и прислуги они в большом числе начали тайно проникать в город и постепенно развернули там бурную деятельность. В начале пятого месяца в Киото было совершено несколько кровавых преступлений, которые молва приписывала Тёсю. Неизвестно кем и за что были убиты такие крупные деятели, как Мацуда Канаэ из клана Аидзу и Такахаси Кэннодзё, помощник принца Накагава.

В ходе расследования этих преступлений, которое проводилось силами бакуфу, выяснилось, что пятого числа шестого лунного месяца лазутчики из числа ронинов планируют собраться на сходку на постоялом дворе Икэдая, что у моста Сандзё Охаси. В Икэдая был направлен отряд Новой Гвардии, которому в результате внезапного налета удалось уничтожить множество заговорщиков (так называемый «инцидент Икэдая»). Это событие всколыхнуло радикальных «патриотов» по всей стране; для них было совершенно ясно, что за налетом стоит Ёсинобу, и именно на него обрушилась вся ненависть сторонников изгнания варваров. В самых людных местах столицы появились листовки, которые пестрели прямыми обвинениями: «Средний советник Хитоцубаси вынашивает коварные замыслы, хочет истребить верных поборников государя и справедливости. Да за такие преступления мало сжечь его вместе с тем постоялым двором!» В другой листовке говорилось: «Знайте: последние события – дело рук Хитоцубаси, и теперь именно он стал злейшим врагом империи. Да свершится справедливое возмездие!»

Прошло десять дней после событий в Икэдая.

Вечером шестнадцатого числа из ворот усадьбы клана Вакаса, в которой жил Ёсинобу, вышел Хираока Энсиро. Свернув в переулок Анэгакодзи, он пошел в восточном направлении. Несмотря на удушающую жару, Хираока был одет по всей форме: воротник кимоно поднят, веер закрыт[97]. Его сопровождали двое слуг и телохранитель по имени Кавамура Кэйдзюро. Кавамура был сыном самурая невысокого ранга из Кофу. Он пошел на службу к Хираока, когда тот находился в ссылке в этих местах, а затем, когда хозяин с вернулся к власти, был взят по его рекомендации в дом Хитоцубаси. Кавамура лучше владел мечом, чем словом, и потому повсюду сопровождал Хираока в качестве охранника.

Когда они вышли к мосту Хорикава, слева кто-то крикнул:

– Хираока!

Хираока непроизвольно взглянул влево. В тот же миг справа, из кустов, перекрывая дорогу, выскочили какие-то люди. Один из них ударом меча мгновенно раскроил его грудь от правого плеча до левого бока, словно набросив на жертву накидку кэса[98]. Густо-алая кровь фонтаном брызнула влево от жертвы, на дощатую ограду храма. Удар оказался смертельным.

Кавамура Кэйдзюро молниеносным выпадом в живот смел с пути убийцу господина и ударом сверху успел раскроить голову еще одному нападавшему, однако за эти мгновения остальные зарубили двух слуг Хираока и бросились врассыпную. Раненый Кавамура кинулся по темным улицам за двумя головорезами, но догнать их не смог. Нападавшие пробежали по улицам Хорикава и Сэмбон и остановились без сил у цветочной лавки «Сибадзю». Здесь, на улице, они и остались лежать, одновременно сведя счеты с жизнью: один из них мечом вспорол себе живот, другой – перерезал горло. Для убийц это была просто великолепная смерть, и ее подробности еще долго обсуждали в городе.

Ёсинобу узнал о случившемся той же ночью, в час Крысы[99].

В ту ночь в спальне его услаждала черноглазая эдосская девушка по имени О-Ёси. Услышав шум и голоса, Ёсинобу прямо под москитной сеткой быстро накинул одежду и схватил меч. Он быстро сообразил, что такой шум вряд ли могли поднять его приближенные.

– Самми-сама! – окликнула его О-Ёси. Так называли Ёсинобу все подобные женщины. – Что случилось? – Она тоже вскочила и теперь торопливо завязывала пояс.

Ёсинобу промолчал. Содержание листовок, сулившее ему все кары небесные, легко позволяло себе представить, что именно должно было случиться. В первый момент он подумал, что в особняк ворвалась банда убийц, и только выбежав в соседнюю комнату, понял, что произошло.

Убили Хираока Энсиро.

– Кто эти подлецы?! – закричал Ёсинобу. Но пока никто ничего не знал. Что-то определенное можно будет сказать только поутру, после осмотра трупов.

Ёсинобу вернулся в спальню. Он все еще тяжело дышал, и чтобы успокоиться, зажег две свечи. Боясь помешать хозяину, О-Ёси собралась уходить.

– Останься! Побудь со мной! – Он не скрывал растерянности, которую дочь эдосского мещанина никогда бы не увидела на его лице при свете дня. – На месте Хираока должен был быть я! – Ёсинобу закрыл лицо руками и разрыдался.

Но уже следующие слова Ёсинобу были словами аристократа:

– Наверное, именно так он и хотел умереть! – сказал он, свято уверенный в том, что самое большое желание самурая – погибнуть за своего господина.

«Да, но чьи же это были люди?» – продолжал размышлять Ёсинобу. В обеих киотосских группировках было немало самураев, люто ненавидевших Ёсинобу и Хираока. Среди них были и хатамото, которые считали, что Ёсинобу плетет заговор против правительства, и сацумцы – политические противники этого правительства, и люди из Тёсю – главные военные противники бакуфу.

А «своих» во всей стране можно было пересчитать по пальцам. Слепо, безрассудно следовать за Ёсинобу, не думая ни секунды о том, кто прав, кто виноват, могла, наверное, одна лишь О-Ёси, да, может быть, ее отец, старый добрый эдосский пожарный по имени Симмон Тацугоро…

Перед отъездом из Эдо Ёсинобу приказал Хираока Энсиро и другому своему помощнику, Курокава Кахэй, «подобрать такую женщину, чтобы не скучать по Эдо». Конечно, направлять подчиненных на поиск подруги для «постельных дел» было вне обычных правил, но у Ёсинобу не было иного выбора: его законная жена Микако была до крайности ревнива, и если бы его выбор пал на кого-то из домашней прислуги, то она обязательно бы об этом прознала, а чем бы это все закончилось – один бог ведает. Курокава Кахэй знал, что Ёсинобу без женщины ночью глаз не может сомкнуть; очевидно, он унаследовал эту особенность от своего отца Нариаки. При том хозяин был страшно разборчив, в частности, терпеть не мог женщин из Киото, может быть, потому что оттуда родом была его супруга, и он столичными дамами уже пресытился. Так или иначе, когда Ёсинобу сказал «пусть лучше это будет простая горожанка из Эдо», то Курокава обратился к своему старому знакомому по имени Симмон Тацугоро. Этот случай навсегда связал судьбу эдосского пожарного с Ёсинобу: когда даймё прибыл в Киото и ему потребовалась собственная пожарная команда, он приказал вызвать в столицу Тацугоро. Выразив готовность служить господину до гробовой доски, тот быстро набрал команду человек в двести, погрузил на принадлежавший бакуфу пароход и вывез в Киото. Теперь люди Тацугоро охраняли резиденцию Ёсинобу, занимались снабжением, а два десятка наиболее способных уже обучались в отряде пехоты европейского образца…

На рассвете с места происшествия прибыл дознаватель со сведениями о нападавших. Как ни странно, ими оказались самураи из Мито – Хаяси Тюгоро и Эбата Тэйситиро, известные в клане как ярые сторонники изгнания варваров.

Ёсинобу растерялся. Неужели они действительно из Мито? Если уж от него отвернулись люди из его родного клана, тогда пиши пропало – во всей Японии не найдется ни единого человека, на которого он мог бы положиться!

После убийства Хираока Энсиро среди самураев дома Хитоцубаси пошли толки о том, что эти события – проявление кармы.

Все пошло с того, что группа особо рьяных противников иноземцев начала искать предателя в доме Хитоцубаси. В его поисках они прежде всего пришли в особняк Хара Итиносин. Хара в бытность свою начальником канцелярии дома Мито находился под сильным влиянием Такэда Коунсай и (руку можно было давать на отсечение!) сам тогда был радикальным сторонником изгнания варваров. Ёсинобу понравились твердый характер и ясный ум Хара, и он обратился в дом Мито за разрешением сделать этого самурая своим личным советником, что в данном случае значило просто то, что Ёсинобу сам становился его наставником.

Хара Итиносин не был простым исполнителем и не перенимал взгляды Ёсинобу. Напротив, уже на десятый день своего пребывания в новой должности он ясно продемонстрировал, что остается твердым сторонником выдворения из страны иноземцев. Но чистая теория «изгнания варваров», несмотря на всю свою эстетичность, не годилась для управления государством, и Хара мало-помалу переходил к признанию необходимости открыть страну. Об этом быстро пронюхали находившиеся в Киото «патриоты», которые тут же решили, что «хитрый лис Итиносин собирается переметнуться к Ёсинобу»; по другому непредсказуемые повороты и извивы политики Среднего советника им было понять не дано. Поэтому бывшие соратники явились в дом Хара и обрушились на него с нападками. Припертый к стенке Итиносин неосторожно обронил:

– Да ведь лис-то вовсе не я!

– А кто же? – продолжали наседать фанатичные последователи Рэцуко Нариаки, пригрозив снести Хара голову, если он не назовет имена предателей. Хара долго отпирался, но в конце концов почти прокричал:

– Хираока Энсиро!..

На следующий день после убийства Хираока Энсиро на одном из деревьев в саду усадьбы Вакаса, где жил Ёсинобу, появился листок бумаги, на котором женской рукой было написано древнее стихотворение:

Ё но нака ва

Фумай инга но

Огурума я

Ёсиаси томо ни

Мэгури хатэнуру[100]

Когда-то из-за оговора Хираока Энсиро погиб у ворот Кидзибаси замка Эдо самурай Наканэ Тёдзюро. Сегодня та же карма настигла Хираока. Как Хираока пошел в гору после смерти Наканэ, так, и Хара, скорее всего, выдвинется после убийства Хираока. Но старинное стихотворение, написанное женской рукой на клочке бумаги, ясно предупреждало, что и Хара Итиносин никогда не будет застрахован от такого же удара неумолимой Судьбы.

«Неужели это действительно судьба?» – Ёсинобу разглядывал листок и размышлял о том, не несет ли он предупреждение и ему самому. Но, в конце концов, он отбросил эту мысль. Такой властитель, как он, не должен испытывать никаких сомнений. Во всех поражениях и провалах виноваты подчиненные – это главный принцип отношений господина с вассалами, и феодализм расцвел только благодаря тому, что люди этому принципу неукоснительно следовали. Родившийся и выросший в этой системе, Ёсинобу, несмотря на всю свою проницательность, так и не смог разгадать одной простой загадки. Он так никогда и не понял, почему на обочинах его извилистого жизненного пути осталось столько трупов верных соратников.


Глава VIII | Последний сёгун | Глава X