на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Он стоял у дверей и озирался с таким видом, будто пытался вспомнить, куда он пришел и для чего пришел. Он был очень не похож на себя, но я его все-таки узнал сразу, потому что мы четыре года просидели рядом в аудиториях Школы, и потом было еще несколько лет, когда мы встречались чуть ли не ежедневно.

– Слушайте, – сказал я бармену. – Его зовут Буба?

– Умгум, – сказал бармен.

– Что же это – кличка?

– Откуда мне знать? Буба и Буба. Его все так зовут.

– Пек! – крикнул я.

Все посмотрели на меня. И он тоже медленно повернул голову и поискал глазами, кто зовет. Но на меня он не обратил внимания. Словно вспомнив что-то, он вдруг судорожными движениями принялся отряхивать воду с плаща, а потом, шаркая каблуками, подковылял к стойке и с трудом взобрался на табурет рядом со мной.

– Как обычно, – сказал он бармену. Голос у него был глухой и сдавленный, словно его держали за горло.

– Вас тут дожидаются, – сказал бармен, ставя перед ним стакан спирта и глубокую тарелку, наполненную сахарным песком.

Он медленно повернул голову, посмотрел на меня и спросил:

– Ну? Чего надо?

Веки у него были воспалены и полуопущены, в уголках глаз скопилась слизь. И дышал он через рот, как будто страдал аденоидами.

– Пек Зенай, – тихо произнес я, – курсант Пек Зенай, вернитесь, пожалуйста, с Земли на небо.

Он все так же слепо смотрел на меня. Потом облизнул губы и сказал:

– Сокурсник, что ли?

Мне стало жутко. Он отвернулся, взял стакан, выцедил спирт и, давясь от отвращения, стал есть сахарный песок большой столовой ложкой. Бармен налил ему второй стакан.

– Пек, – сказал я, – ты что же, дружище, не помнишь меня?

Он снова оглядел меня.

– Да нет... Наверное, видел где-то...

– Видел где-то! – сказал я с отчаянием. – Я – Иван Жилин, неужели ты меня совсем забыл?

Его рука со стаканом едва заметно дрогнула, и этим все кончилось.

– Нет, приятель, – сказал он. – Прошу извинить, конечно, но я вас не помню.

– И «Тахмасиб» не помнишь? И Айову Смита не помнишь?

– Изжога меня сегодня изводит, – сообщил он бармену. – Дайте-ка мне содовой, Кон.

Бармен, с любопытством нас слушавший, налил содовой.

– Дрянной сегодня день, – сказал Буба. – Два автомата отказали, представляете, Кон?

Бармен покачал головой и вздохнул.

– Директор лается, – продолжал Буба. – Вызвал меня на ковер и облаял. Уйду я оттуда. Послал я его к чертовой матери, он меня и уволил.

– А вы заявите в профсоюз, – посоветовал бармен.

– Да ну их, – сказал Буба. Он выпил содовую и вытер рот ладонью. На меня он не смотрел.

Я сидел как оплеванный. Я совершенно забыл, зачем мне нужен был Буба. Мне нужен был Буба, а не Пек... То есть Пек мне тоже был нужен, но не этот... Этот не был Пеком, он был каким-то незнакомым и неприятным мне Бубой, и я с ужасом смотрел, как он выцедил второй стакан спирта и снова принялся заталкивать в себя полные ложки сахара. Лицо его покрылось красными пятнами, он давился и слушал, как бармен азартно рассказывает ему про футбол... Мне захотелось крикнуть: Пек, что с тобой случилось, Пек, ты же ненавидел все это!.. Я положил руку ему на плечо и сказал умоляюще:

– Пек, милый, выслушай меня, пожалуйста...

Он отстранился.

– В чем дело, приятель? – Глаза его совсем уже не смотрели. – Я не Пек, меня зовут Буба, понял? Вы меня с кем-то путаете... Никакого Пека здесь нет... Так что тогда «Носороги», Кон?..

И я вспомнил, где я нахожусь, и понял, что Пека здесь действительно больше нет, а есть Буба, агент преступной организации, и это единственная реальность, а Пек Зенай – мираж, доброе воспоминание, и о нем надо скорее забыть, если я намерен работать... Ладно, подумал я, стискивая зубы, пусть будет по-вашему.

– Алё, Буба, – сказал я. – У меня к тебе дело.

Он уже был пьян.

– А я о делах возле стойки не разговариваю, – заявил он. – И вообще я работу кончил. Все. Больше у меня никаких дел нет. Обратись, приятель, в муниципалитет. Там тебе помогут.

– Я к тебе обращаюсь, а не в муниципалитет, – сказал я. – Ты меня будешь слушать?

– А я тебя и так все время слушаю. Здоровье только порчу.

– Дело у меня небольшое, – сказал я. – Мне нужен слег.

Он сильно вздрогнул.

– Ты что, приятель, обалдел, что ли?

– Вы бы все-таки постыдились, – сказал бармен, – при людях-то... Совесть совсем потеряли.

– Заткнись, – сказал я ему.

– Ты потише, – грозно сказал бармен. – В полицию давно не таскали? А то смотри, раз, два – и высылка...

– Плевал я на высылку, – нагло сказал я. – Не суйся в чужие дела...

– Слегач вонючий, – сказал бармен. Он заметно озверел, но говорил негромко. – Слег ему захотелось. Сейчас позову сержанта, он тебе даст слег...

Буба сполз с табуретки и поспешно заковылял к выходу. Я оставил бармена и поспешил следом. Он выскочил под дождь и, забыв поднять капюшон, стал озираться, ища такси. Я догнал его и взял за рукав.

– Ну, что тебе от меня надо? – с тоской сказал он. – Я полицию позову.

– Пек, – сказал я. – Опомнись, Пек, я – Иван Жилин, ты же меня помнишь...

Он все озирался, то и дело вытирая ладонью воду, струившуюся по лицу. Вид у него был жалкий, загнанный, и я, стараясь подавить раздражение, все уверял себя, что это мой Пек, бесценный Пек, незаменимый Пек, добрый, умный, веселый Пек, все пытался вспомнить, какой он был за пультом «Гладиатора», и не мог, потому что невозможно было теперь представить его где-либо, кроме бара, над стаканом спирта.

– Такси! – завизжал он, но машина промчалась мимо, в ней было полно людей.

– Пек, – сказал я, – поедем ко мне. Я тебе все расскажу.

– Отстаньте от меня, – сказал он, стуча зубами. – Я никуда с вами не поеду. Отстань! Я же тебя не трогал, я же тебе ничего не сделал, отстань, ради бога!

– Ну хорошо, – сказал я. – Я от тебя отстану. Но ты мне должен дать слег и дать свой адрес.

– Не знаю я никаких слегов, – застонал он. – Да что ж это за день такой сегодня, господи!..

Припадая на левую ногу, он побрел прочь и вдруг нырнул в подвальчик с красивой скромной вывеской. Я последовал за ним. Мы сели за столик, и нам тотчас принесли горячее мясо и пиво, хотя мы ничего не заказывали. Буба дрожал, мокрое лицо его стало синим. Он с отвращением оттолкнул тарелку и стал глотать пиво, обхватив кружку обеими ладонями. В подвальчике было тихо и пусто, над сверкающим буфетом висела белая доска с золотыми буквами: «У НАС ПЛАТЯТ».

Буба поднял голову от кружки и тоскливо сказал:

– Можно, я уйду, Иван? Не могу... К чему все эти разговоры? Отпусти меня, пожалуйста...

Я взял его за руку.

– Пек, что с тобой творится? Ведь я тебя искал, адреса твоего нигде нет... Я тебя встретил совершенно случайно и ничего не понимаю. Как ты попал в эту историю?.. Может, я могу помочь тебе чем-нибудь? Может быть, мы...

Он вдруг с бешенством вырвал у меня руку.

– Вот палач, – прошипел он. – Гестаповец... Черт меня понес в этот «Оазис»... Дурацкая болтовня, сопли... Нет у меня слега, понял? Есть один, так я тебе его не отдам! Что я потом – как Архимед?.. Есть у тебя совесть? Тогда отпусти меня, не мучай...

– Я не могу тебя отпустить, – сказал я, – пока не получу слег. И твой адрес. Должны же мы поговорить...

– Я не желаю с тобой говорить, неужели ты этого не понимаешь? Я ни с кем ни о чем не желаю говорить. Я хочу домой... И слег свой я тебе не отдам... Что я вам, фабрика? Тебе отдам, а потом через весь город крюка давать?

Я молчал. Ясно было, что он ненавидит меня сейчас. Что если бы он чувствовал себя в силах, он бы убил меня и ушел. Но он знал, что это не в его силах.

– Сволочь, – сказал он с яростью. – Почему ты сам купить не можешь? Денег у тебя нет? На! На! – Он стал судорожно рыться в карманах, выбрасывая на стол медяки и смятые бумажки. – Бери, здесь хватит!

– Что купить? У кого?

– Вот осел проклятый... Ну этот... Как его... м-м-м... как его... А, дьявол!.. – крикнул он. – Провались ты совсем! – Он запустил пальцы в нагрудный карман и вытащил плоский пластмассовый футлярчик. Внутри была блестящая металлическая трубочка, похожая на инвариант-гетеродин для карманных радиоприемников. – На! Жри! – Он протянул мне эту трубочку. Она была маленькая, длиной не больше дюйма и толщиной в миллиметр.

– Спасибо, – сказал я. – И как ею пользоваться?

У Пека раскрылись глаза. Он даже, кажется, улыбнулся.

– Господи, – сказал он почти с нежностью, – неужели ты ничего не знаешь?

– Ничего не знаю, – сказал я.

– Ну, так бы и сказал с самого начала. А я думаю, что он меня изводит, как палач? У тебя приемник есть? Вставь туда вместо гетеродина, повесь где-нибудь в ванной или поставь, все равно, и валяй.

– В ванной?

– Да.

– Обязательно в ванной?

– Ну да! Обязательно нужно, чтобы тело было в воде. В горячей воде. Эх ты, теленок...

– А «Девон»?

– А «Девон» высыпь в воду. Таблеток пять в воду и одну в рот. На вкус они отвратительные, но зато потом не пожалеешь... И еще обязательно добавь в воду ароматических солей. А перед самым началом выпей пару стаканчиков чего-нибудь покрепче. Это нужно, чтобы... как это... ну... развязаться, что ли...

– Так, – сказал я. – Понятно. Теперь все понятно. – Я завернул слег в бумажную салфетку и положил в карман. – Значит, волновая психотехника?

– Господи, да какое тебе до этого дело? – Он уже стоял, надвигая капюшон на голову.

– Никакого, – сказал я. – Сколько я тебе должен?

– Пустяки, вздор! Пошли скорее... Какого черта мы теряем время?

Мы поднялись на улицу.

– Ты правильно решил, – сказал Пек. – Разве это мир? Разве в этом мире мы люди? Это дерьмо, а не мир. Такси! – завопил он. – Эй, такси! – Его затрясло от возбуждения. – И чего меня понесло в «Оазис»?.. Не-ет, теперь я больше никуда, никуда...

– Дай мне твой адрес, – сказал я.

– Зачем тебе мой адрес?

Подкатило такси, Буба рванул дверцу.

– Адрес! – сказал я, хватая его за плечо.

– Вот дурак, – сказал Буба. – Солнечная, одиннадцать... Вот дурак, – повторил он, усаживаясь.

– Завтра я к тебе зайду, – сказал я.

Он уже не обращал на меня внимания. «Солнечная! – крикнул он шоферу. – Через центр! И побыстрее ради бога!»

Как просто, подумал я, глядя вслед его машине. Как все оказалось просто! И все совпадает. И ванна, и «Девон». И орущие приемники, которые так нас раздражали и на которые мы никогда не обращали внимания. Мы их просто выключали... Я взял такси и отправился домой.

А вдруг он меня обманул, подумал я. Просто хотел от меня поскорее избавиться... Впрочем, это я скоро узнаю. Он совсем не похож на агента-распространителя. Он же Пек... Впрочем, нет, он уже больше не Пек. Бедный Пек. Никакой ты не агент, ты просто жертва. Ты знаешь, где можно купить эту гадость, но ты всего лишь жертва. Слушайте, я не желаю допрашивать Пека, я не желаю его трясти, как какую-нибудь шпану... Правда, он уже не Пек. Чепуха, что значит не Пек? Он – Пек... и все-таки... придется... Волновая психотехника... Но дрожка – это ведь тоже волновая психотехника. Что-то слишком просто все получается, подумал я. Я здесь и двух суток не пробыл... А Римайер живет здесь с самого мятежа. Как забросили его тогда, так он здесь и прижился, и все им были довольны, хотя в последних отчетах он писал, что ничего похожего на то, что мы ищем, здесь нет. Правда, у него нервное истощение... и «Девон» на полу. И Оскар. И он не стал умолять меня, чтобы я его отпустил, а просто направил меня к рыбарям...

Я никого не встретил ни во дворе, ни в холле. Было уже около пяти. Я прошел к себе в кабинет и позвонил Римайеру. Ответил тихий женский голос.

– Как больной? – спросил я.

– Он спит. Не надо его беспокоить.

– Я не буду. Ему лучше?

– Я же вам сказала, что он заснул. И не звоните так часто, пожалуйста. Ваши звонки его тревожат.

– Вы будете у него все время?

– Во всяком случае, до утра. Если вы позвоните еще хоть раз, я выключу телефон.

– Благодарю вас, – сказал я. – Вы только не уходите от него до утра. Я больше не буду вас беспокоить.

Я повесил трубку и некоторое время сидел, размышляя, в удобном мягком кресле перед большим и совершенно пустым столом. Потом я достал из кармана слег и положил перед собой. Маленькая блестящая трубочка, незаметная и совершенно безобидная на вид, обычная радиодеталь. Такие можно делать миллионами. Они должны стоить копейки и очень удобны при транспортировке.

– Что это у вас? – спросил Лэн над самым моим ухом.

Он стоял рядом и смотрел на слег.

– А разве ты не знаешь? – спросил я.

– Это из приемника, – сказал он. – У меня в приемнике есть такая. Все время портится.

Я достал из кармана свой приемник, вынул из него гетеродин и положил рядом со слегом. Гетеродин был похож на слег, но это был не слег.

– Не одинаковые, – признал Лэн. – Но такую штучку я тоже видел.

– Какую?

– Вот такую, как у вас.

Он вдруг насупился, и лицо его сделалось сердитым.

– Вспомнил? – спросил я.

– Вовсе нет, – сказал он мрачно. – Ничего я не вспомнил.

– Ну и ладно, – сказал я. Я взял слег и вставил его в приемник вместо гетеродина. Лэн схватил меня за руку.

– Не надо, – сказал он.

– Почему?

Он не ответил, глядя на приемник настороженными глазами.

– Ты чего боишься? – спросил я.

– Ничего я не боюсь, откуда вы взяли...

– Посмотрись в зеркало, – сказал я и положил приемник в карман. – У тебя такой вид, будто ты за меня испугался.

– За вас? – удивился он.

– Ну ясно, за меня. Не за себя же... Хотя да, ведь ты еще боишься этих... некротических явлений.

Он стал смотреть в сторону.

– Откуда вы взяли? – сказал он. – Просто мы так играем.

Я презрительно фыркнул.

– Знаю я эти игры! Одного вот только не знаю: откуда в наше время берутся некротические явления?

Он озирался по сторонам, потом стал пятиться.

– Я пойду, – сказал он.

– Нет уж, – сказал я решительно. – Давай договорим, раз начали. Как мужчина с мужчиной. Ты не думай, я в этих некротических явлениях кое-что смыслю.

– Что вы смыслите? – Он был уже возле дверей и говорил очень тихо.

– Побольше тебя, – сказал я строго. – Но орать об этом на весь дом не собираюсь. Если хочешь говорить, подойди сюда... Я-то ведь не какое-нибудь там некротическое явление. Залезай сюда на стол и садись.

Целую минуту он колебался, исподлобья глядя на меня, и все, чего он опасался, и все, на что он надеялся, появлялось и исчезало у него на лице. Наконец он сказал:

– Я только дверь закрою.

Он сбегал в гостиную, закрыл дверь в холл, вернулся, плотно закрыл дверь в гостиную и подошел ко мне. Руки у него были в карманах, лицо бледное, а оттопыренные уши – красные и холодные.

– Во-первых, ты дурак, – объявил я, подтащив его к себе и поставив между коленей. – Жил-был мальчик до того запуганный, что штанишки у него не высыхали даже на пляже, а уши у него от страха были такие холодные, словно он клал их на ночь в холодильник. Этот мальчик все время дрожал, и так он дрожал, что, когда вырос, у него оказались извилистые ноги, а кожа сделалась, как у ощипанного гусака.

Я надеялся, что он хоть раз улыбнется, но он слушал очень серьезно и очень серьезно спросил:

– А чего он боялся?

– У него был старший брат, хороший человек, но большой любитель выпить. И как это часто бывает, подвыпивший брат был совсем не похож на брата трезвого. У него делался очень дикий вид. А когда он выпивал особенно много, то делался похожим на покойника. И вот этот мальчик...

На лице Лэна появилась презрительная усмешка.

– Нашел чего бояться... Они, когда пьяные, наоборот, добрые.

– Кто – они? – сейчас же спросил я. – Мать? Вузи?

– Ну да. Мама, наоборот, с утра, как встанет, всегда злится, а потом раз выпьет вермуту, два выпьет вермуту, и все. А к вечеру уже совсем добрая, потому что ночь близко...

– А ночью?

– Ночью этот хмырь приходит, – неохотно сказал Лэн.

– До хмыря нам дела нет, – деловито сказал я. – Не от хмыря же ты в гараж убегаешь.

– Я не убегаю, – сказал он упрямо. – Это такая игра.

– Не знаю, не знаю, – сказал я. – Есть, конечно, на свете вещи, которых даже я боюсь. Например, когда мальчик плачет и дрожит. Я на такие вещи смотреть не могу, у меня все внутри прямо переворачивается. Или когда зубы болят, а по ходу дела надо улыбаться, – вот это страшно, ничего не скажешь. А бывают просто глупости. Когда дураки, например, от безделья и от жира угощаются мозгом живой обезьянки. Это уже не страшно, это просто противно. Тем более что это они не сами придумали. Это еще тысячу лет назад – и тоже с жиру – придумали толстые тираны на Дальнем Востоке. А нынешние дурачки услыхали про это и обрадовались. Так их ведь жалеть надо, а не бояться...

– Жалеть, – сказал Лэн. – Они-то ведь никого не жалеют. Они что захотят, то и делают. Им ведь все равно, как вы не понимаете... Им если скучно, то все равно, кому голову

– Как это так?

Я сходил в гостиную и принес ему воды. Он выпил полный стакан и сказал:

– А вы скоро уедете?

– Да нет, что ты, – сказал я, похлопывая его по спине. – Я же только что приехал.

– Можно, я у вас ночевать буду?

– Конечно.

– Сначала у меня замок был, а сейчас она у меня замок зачем-то сняла. А зачем сняла – не говорит...

– Ладно, – сказал я. – Будешь спать у меня в гостиной. Хочешь?

– Да.

– Вот, запирайся там и спи на здоровье. А я тогда в спальню через окно забираться буду.

Он поднял голову и пристально посмотрел мне в лицо.

– Думаете, у вас двери запираются? Я тут все знаю. У вас ведь тоже не запираются.

– Это у вас они не запираются, – сказал я по возможности небрежно. – А у меня они запираться будут. На полчаса работы.

Он неприятно, как взрослый, засмеялся.

– Вы сами-то боитесь. Ладно, я пошутил. Запираются они у вас, не бойтесь.

– Дурачина ты, – сказал я. – Я же тебе сказал, что ничего такого не боюсь. – Он испытующе смотрел на меня. – А замок я сделаю в гостиной для того, чтобы ты спал спокойно, раз уж ты такой боязливый. А я всегда сплю с открытым окном.

– Я же говорю, – сказал он, – я пошутил.

Мы помолчали.

– Лэн, – сказал я, – а кем ты будешь, когда вырастешь?

– А что? – сказал он. Он очень удивился. – Какая мне разница?

– Как так – какая разница? Тебе все равно, химиком ты будешь или барменом?

– А как?

– Это долго объяснять, дружище. – Я встал. – Я тебе это еще обязательно расскажу. А сейчас беги играй. Днем-то ты хоть играешь? Ну, вот и беги. А когда солнце сядет, приходи, я тебе постелю.

Он сунул руки в карманы и пошел к дверям. Там он остановился и сказал через плечо:

– А эту штучку из приемника вы лучше выньте. Вы думаете, это что такое?

– Гетеродин, – сказал я.

– Никакой это не гетеродин. Вы его выньте, а то вам плохо будет.

– Почему это мне плохо будет? – сказал я.

– Нет.

Он умоляюще посмотрел на меня.

– Иван, выньте!

– Так и быть, – сказал я. – Выну. Беги играй. И никогда меня не бойся, слышишь?

Он ничего не сказал и вышел, а я остался сидеть в кресле, положив руки на стол, и скоро услышал, как он завозился в кустах сирени под окнами. Он шуршал, топал, что-то бормотал и тихонько вскрикивал, разговаривая сам с собой: «...Принесите флаги и ставьте здесь, и здесь, и здесь... вот... вот... вот... И тогда я сел в самолет и улетел в горы...» Интересно, когда он ложится спать? – подумал я. Хорошо, если в восемь или хотя бы в девять, зря я, пожалуй, все это затеял, сейчас бы заперся в ванной и через два часа уже все знал бы, да нет, не мог же я отказать ему, представь-ка себя на его месте, но это не метод, я потакаю его страхам, надо было придумать что-нибудь поумнее, а попробуй придумай, это тебе не Аньюдинский интернат, ох, какой же это не Аньюдинский интернат, какое же это все не такое, и что же мне сейчас предстоит, какой, интересно, круг рая, только если будет щекотно, я не смогу, интересно, рыбари – это тоже круг рая, наверняка меценатство для аристократов духа, а Старое Метро для тех, кто попроще, хотя интели тоже аристократы духа, а напиваются как свиньи и ни на что больше не годны, даже они больше ни на что не годны, слишком много ненависти, слишком мало любви, ненависти легко научить, а вот любви – трудно, и потом, любовь слишком затаскали и обслюнявили, и она пассивна, почему-то так получилось, что любовь всегда пассивна, а ненависть зато всегда активна и потому очень привлекательна, и говорят еще, что ненависть – от природы, а любовь – от ума, от большого ума, а с интелями все-таки хорошо бы поговорить, не все же они там дураки и истерики, а вдруг удастся найти Человека, что, собственно, хорошо у человека от природы, фунт серого вещества, но и это не всегда хорошо, так что человеку всегда приходится начинать на голом месте, а хорошо было бы, если бы наследовались социальные признаки; правда, тогда Лэн был бы сейчас маленьким генерал-полковником; нет уж, лучше не надо, лучше на голом месте, он бы, конечно, ничего не боялся, но зато он бы пугал других, которые не генерал-полковники...

Я вздрогнул, потому что увидел: на яблоне напротив окна сидит Лэн и пристально смотрит на меня. В следующее мгновение он исчез, только затрещали ветки и посыпались яблоки. Нипочем не верит, подумал я. Никому не верит. А я кому-нибудь верю в этом городе? Я перебрал всех, кого мог вспомнить. Нет, никому я не верю. Я снял трубку, позвонил в «Олимпик» и попросил соединить с номером восемьсот семнадцать.

– Слушаю вас, – сказал голос Оскара.

Я молчал, прикрыв микрофон пальцами.

– Слушаю! – раздраженно повторил Оскар. – Второй раз уже, – сказал он кому-то в сторону. – Алло!.. Да нет, какие у меня здесь могут быть женщины?.. – Он повесил трубку.

Я взял томик Минца, лег в гостиной на тахту и читал до сумерек. Очень люблю Минца, но совершенно не помню, о чем я читал. С шумом проехала вечерняя смена. Тетя Вайна кормила Лэна ужином, пичкала его толокном с горячим молоком. Лэн капризничал, хныкал, а она терпеливо и ласково уговаривала его. Таможенник Пети внушал командирским голосом, но вполне добродушно: «Надо есть, надо есть, раз мать говорит – надо есть, выполняйте...» Заходили двое каких-то, судя по голосам – разболтанных молодых людей, спрашивали Вузи и заигрывали с тетей Вайной. По-моему, они были пьяны. Темнело быстро. В восемь часов в кабинете зазвонил телефон. Я босиком сбегал в кабинет и взял трубку, но никто не заговорил. Как аукнется, так и откликнется. В восемь десять в дверь постучали. Я обрадовался, что это Лэн, но это оказалась Вузи.

– Что же вы даже не заходите? – возмущенно спросила она прямо с порога. На ней были шорты с изображением подмигивающей физиономии, тесная курточка-безрукавка, открывающая пупок, и огромный прозрачный шарф, она была свежая и крепенькая, как недозрелое яблоко. До оскомины.

– Я сижу и жду его весь день, а он здесь валяется. У вас болит что-нибудь?

Я поднялся и сунул ноги в туфли.

– Садитесь, Вузи. – Я похлопал по тахте рядом с собой.

– Не сяду я с вами, – сказала она. – Он тут читает, оказывается... Хоть бы выпить предложил.

– В баре, – сказал я. – Как поживает слюнявая корова?

– Слава богу, сегодня ее не было, – сказала Вузи, залезая в бар. – Сегодня мне досталась мэриха... Вот дурища! Почему, значит, ее никто не любит? А за что ее любить?.. Вам с водой?.. Глаза белые, морда красная, задница диваном – ну как у лягушки, ей-богу... Слушайте, давайте сделаем «хорек». Сейчас все делают «хорек»...

– А я не люблю делать, как все.

– Это я и сама вижу. Все идут гулять, а он валяется. И читает вдобавок.

– Он устал, – сказал я.

– Ах так? Тогда я могу уйти!

– А я вас не пущу, – сказал я, поймал ее за шарф и посадил рядом с собой. – Вузи, девочка, вы специалист только по дамскому хорошему настроению или вообще? Не можете ли вы привести в хорошее настроение одинокого мужчину, которого никто не любит?

– А за что вас любить? – Она оглядела меня. – Глаза рыжие, нос картошкой...

– Как у крокодила.

– Как у пса... Не обнимайтесь, я вам не позволяю. Почему вы не зашли?

– А почему вы меня вчера бросили?

– Здравствуйте, я его бросила!..

– Одного, в чужом городе...

– Я его бросила! Да я вас потом везде искала! Я всем рассказывала, что вы тунгус, а вы пропали, – очень нехорошо с вашей стороны... Нет, я не разрешаю! Где вы вчера были? Рыбарили, наверное? А сегодня опять ничего не расскажете...

– Почему это не расскажу? – возразил я. И я рассказал ей про Старое Метро. Я сразу сообразил, что правды будет недостаточно, и я рассказал про людей в металлических масках, про жуткую клятву, про стену, мокрую от крови, про рыдающий скелет – про разные вещи я рассказал и дал ей пощупать желвак за ухом. Ей все это очень понравилось.

– Пойдемте сейчас же, – сказала она.

– Ни за что, – сказал я и лег.

– Что за манеры? Сейчас же вставайте, и пойдем! Ведь мне никто не поверит, а вы покажете эту шишку, и все сразу будет в порядке.

– А потом мы пойдем на дрожку? – осведомился я.

– Ну да! Знаете, это, оказывается, даже полезно для здоровья...

– И будем пить бренди?

– И бренди, и вермут, и «хорек», и виски...

– Хватит, хватит... И будем тискаться в машинах на скорости в сто пятьдесят миль?.. Слушайте, Вузи, зачем вам туда идти?

Она наконец поняла и растерянно заулыбалась.

– А что тут плохого? Рыбари ведь тоже ходят...

– Да нет, ничего плохого, – сказал я. – Но что тут хорошего?

– Не знаю. Все так делают. Иногда бывает очень весело... И дрожка. В дрожке все всегда исполняется...

– Что же это – все?

– Ну не все, конечно... Но о чем думаешь, чего хотелось бы, часто исполняется. Как во сне.

– Так, может, лучше лечь спать?

– Ну да! – сердито сказала она. – В настоящем сне такое бывает... Будто вы не знаете! А в дрожке – только то, что хочется!..

– А что вам хочется?

– Н-ну... Много чего...

– А все-таки? Вот пусть я волшебник. И я вам говорю: загадайте три желания. Любые, какие хотите. Самые сказочные. И я вам их исполню. Ну-ка?

Она тяжело задумалась, у нее даже плечи опустились. Потом лицо ее прояснилось.

– Чтобы я никогда не старилась! – заявила она.

– Отлично, – сказал я. – Раз.

– Чтобы я... – вдохновенно начала она и замолчала.

Я очень любил задавать этот вопрос своим знакомым и задавал его при каждом удобном случае. Несколько раз я задавал своим ребятам даже сочинение на тему «три желания». И мне всегда было очень интересно, что из тысячи мужчин и женщин, стариков и ребятишек всего два-три десятка сообразили, что желать можно не только для себя лично и для ближайших тебе людей, но и для большого мира, для человечества в целом. Нет, это не было свидетельством неистребимости человеческого эгоизма, желания совсем не всегда были сугубо эгоистичными, а большинство опрошенных потом, когда я напоминал им об упущенных возможностях и о великих всечеловеческих проблемах, спохватывались, совершенно искренне сердились и упрекали меня, что я сразу не сказал. Но так или иначе все они начинали свой ответ чем-нибудь вроде: «Чтобы я...» Здесь проявлялась какая-то вековая подсознательная убежденность, что твои личные желания ничего не могут изменить в большом мире – есть у тебя волшебная палочка или нет, безразлично...

– Чтобы мне... – снова начала Вузи и снова замолчала. Я украдкой следил за нею. Она заметила это, расплылась в улыбке и, махнув рукой, сказала: – Да ну вас, в самом деле... Ну и трепач вы!

– Нет-нет-нет, – сказал я. – К этому вопросу всегда нужно быть готовым. А то вот был у меня один знакомый, он всем задавал этот вопрос, а потом сокрушался: «Ах, а я вот так не сообразил, такой случай потерял». Так что это совершенно серьезно. Первое у вас – чтобы никогда не стариться. А дальше?

– Ну что дальше?.. Ну, конечно, хорошо бы иметь красивого парня, чтобы все за ним бегали, а он бы только со мной был. Всегда.

– Превосходно, – сказал я. – Это два. И наконец?

По ее лицу было видно, что эта игра ей уже надоела и что сейчас она что-нибудь отмочит. И она отмочила. Я даже глазами захлопал.

– Да, – сказал я. – Это, конечно, да... Только это случается и без волшебства...

– Как сказать! – возразила она и принялась развивать идею, ссылаясь на невзгоды своих клиенток. Все это ей было очень весело и забавно, а я, позорно потерявшись, дул бренди с лимонным соком и стесненно хихикал, чувствуя себя девой-неудачницей. Нет, если бы это происходило в кабаке, я бы знал, как себя вести... Ой-ей-ей... Ну и ну... Да-а-а!.. Хорошенькими делами они там занимаются в своих Салонах Хорошего Настроения... Ай да престарелые!..

– Ф-фу-у... – сказал я наконец. – Вузи, вы меня смущаете... И потом я уже все понял. Я вижу, что без волшебства тут действительно не обойтись. Хорошо, что я не волшебник!

– Здорово я вас уела! – радостно сказала Вузи. – А вы бы чего сейчас пожелали?

Тогда я тоже решил пошутить.

– Мне ничего такого не надо, – сказал я. – Я ничего такого и не умею. Я бы хотел хороший добрый слег...

Она весело улыбалась.

– Мне трех желаний не требуется, – пояснил я. – Мне хватит одного.

Она еще улыбалась, но улыбка ее стала растерянной, потом кривой, потом она перестала улыбаться.

– Что? – сказала она жалким голосом.

– Вузи!.. – сказал я, поднимаясь. – Вузи!..

Она словно не знала, что делать. Она вскочила, потом села, потом опять вскочила. Столик с бутылками опрокинулся. На глазах у нее были слезы, а лицо было жалким, как у ребенка, которого нагло, грубо, жестоко, издевательски обманули. И вдруг она закусила губу и изо всех сил ударила меня по лицу – раз и еще раз. И пока я моргал, она, уже совсем плача, отшвырнула ногой опрокинутый столик и выбежала вон. Я сидел с раскрытым ртом. В темном саду взревел мотор, вспыхнули фары, затем шум двигателя пронесся по двору, по улице и затих в отдалении.

Я ощупал физиономию. Ай да шутка! Никогда в жизни я еще не шутил так эффектно. Болван старый... Вот тебе и слег...

– Можно? – спросил Лэн. Он стоял в дверях, и он был не один. С ним был угрюмый, остриженный наголо конопатый мальчик. – Это Рюг, – сказал Лэн. – Можно, он тоже будет ночевать здесь?

– Рюг, – задумчиво сказал я, разглаживая щеки. – Рюг, значит... Ну да, конечно, хоть два Рюга... Слушай, Лэн, а почему ты не пришел хоть на пять минут раньше?

– Так тут же она была, – сказал Лэн. – Мы в окно смотрели, ждали, когда она уйдет.

– Да? – сказал я. – Очень интересно. Рюг, голубчик, а что скажут твои родители?

Рюг не ответил. Лэн сказал:

– У него не бывает родителей.

– Ну хорошо, – сказал я, испытывая легкое утомление. – А вы не будете драться подушками?

– Нет, – сказал Лэн без улыбки. – Мы будем спать.

– Ладно, – сказал я. – Я вам сейчас постелю, а вы быстренько приберите вот это все...

Я постелил им на тахте и на креслах, они сразу же разделись и легли. Я запер дверь в холл, погасил у них свет и перешел к себе в спальню и некоторое время сидел у окна, слушая, как они шепчутся, ворочаются и двигают мебель. Потом они затихли. Около одиннадцати часов в доме раздался звон битого стекла. Голос тети Вайны запел какую-то маршевую песню, и снова зазвенело разбитое стекло. По-видимому, неутомимый Пети опять падал мордой. Из города доносилось: «Дрож-ка! Дрож-ка!» Кого-то громко тошнило на улице.

Я запер окно и опустил шторы. Дверь из кабинета в спальню я тоже запер. Потом я отправился в ванную и пустил горячую воду. Я все сделал по инструкции: поставил приемник на полочку для мыла, бросил в воду несколько таблеток «Девона» и кристаллики ароматической соли и хотел уже проглотить таблетку, когда вспомнил, что необходимо еще «развязаться». Мне не хотелось беспокоить ребятишек, да это и не понадобилось: початая бутыль с бренди нашлась в туалетном шкафчике. Я сделал несколько глотков прямо из горлышка, закусил таблеткой, потом разделся догола, залез в ванну и включил приемник.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ | Хищные вещи века | ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ