home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement








ТЕГЕРАН: МАРШАЛ


27 ноября 1943 года. Суббота. Каир. Западный аэропорт. 06.35. Механики и охрана сгрудились плотными рядами вокруг «священной коровы», бесформенной громадой стоящей в тумане на бетонированной дорожке. Из тумана вынырнул лимузин. Пока на борт самолета поднимались президент и его сопровождение — Гопкинс, Гарриман, Лихи, Уотсон, Джон Беттигер и полдюжины других лиц, — вокруг происходило интенсивное движение. Полчаса пилоты ждали, пока рассеется туман. Затем «священная корова» разогналась на взлетно-посадочной полосе и с ревом прорвалась сквозь дымку к яркому солнечному свету. Самолет взял курс на восток.

Президент с необычайным интересом наблюдал, как под ним проплывают на запад легендарные земли. Самолет пересек воздушное пространство над Суэцким каналом, над бурой Синайской пустыней, снизился, чтобы сделать круги над Иерусалимом и Вифлеемом, взмыл, чтобы пересечь на большой высоте Мертвое море, и затем направился дальше над зелеными долинами Евфрата и Тигра. К северу от Багдада самолет повернул на северо-восток, следуя зигзагами среди гор вдоль шоссе Абадан — Тегеран. Рузвельт видел движение караванов и автоколонн, везших в Россию военные грузы, которые поставлялись по ленд-лизу. Преодолев запутанный лабиринт горных ущелий, самолет приземлился на аэродроме Красной армии, в нескольких милях от Тегерана. К северу возвышался горный хребет Эльбурс, который отделял столицу Персии от Каспийского моря.

Президента отвезли в здание дипломатической миссии, но он оставался там только одну ночь: стало известно, что замышляется убийство лидеров «Большой тройки». Сталин передал через Гарримана записку с предупреждением: Тегеран насыщен сторонниками нацистов и шпионами. Маршал опасался «несчастного случая» во время частых поездок Рузвельта по городу. Не согласится ли президент стать гостем советского посольства? По настоянию Рейли и других президент перебрался в русский посольский городок, где его поместили в главное здание и охраняли «привратники», чьи «люгеры» на бедрах выпирали под белоснежными пиджаками. Сталин удалился в более скромный дом, а Черчилль оставался в британской дипломатической миссии, расположенной рядом. Обе миссии составили единый советско-британский городок.

Рузвельт отдыхал в своей новой спальне, когда вошел Рейли — сообщить, что к президенту идет маршал Сталин. Рузвельта быстро выкатили в инвалидном кресле в большую гостиную. Сталин вошел не спеша, улыбаясь; приблизился к президенту для рукопожатия. Президент увидел перед собой человека невысокого роста: исполнен достоинства, держится непринужденно, в наглухо застегнутом мундире, с красными лампасами на брюках, с большими золотыми погонами на плечах и одним орденом — красно-золотистая планка, которая держит золотую звезду. В гостиной присутствовали только два переводчика — В.Н. Павлов и Чарлз Е. Болен.

— Рад вас видеть, — сказал президент. — Я долго ждал этой встречи.

Оба лидера беседовали полчаса. Президент интересовался в ходе беседы положением на советском фронте.

Сталин. Красная армия прочно держит инициативу в своих руках; немцы бросают на фронт новые дивизии.

Рузвельт упомянул о Чан Кайши.

Сталин. Китайские солдаты сражаются храбро, но руководство слабое.

Потом — о де Голле.

Сталин. Де Голль ведет себя как глава великой державы, но фактически располагает небольшой властью.

Потом — о необходимости готовить Индокитай к независимости.

Сталин. Согласен.

Потом — о необходимости реформировать Индию снизу и «отчасти по-советски».

Сталин. Реформа снизу означает революцию.

— ...Держится очень уверенно, знает себе цену, двигается не спеша — все вместе, я сказал бы, очень впечатляет, — говорил Рузвельт позднее сыну Эллиотту.

Вскоре после беседы состоялась первая пленарная сессия конференции. Рузвельт имел при себе весь свой дипломатический и военный штат помощников, за исключением Маршалла и Арнолда, которые, получив неверную информацию о графике заседаний, отправились осматривать достопримечательности города. Черчилль сидел слева от американцев, с Иденом, Диллом, Бруком, Каннингэмом, Порталом, Исмэем по бокам. В окружение Сталина входили только Молотов и маршал Климент Ворошилов. Участники конференции сидели за дубовым столом десять футов шириной, специально изготовленным местными столярами и имевшим круглую поверхность, чтобы ни один из политиков не сидел во главе стола. Тем не менее Рузвельт на том основании, что он самый молодой из «Большой тройки», и с предварительного согласия двух других открыл заседание приглашением более старших собеседников в семейный круг, единственная цель которого — победа в войне. Черчилль заметил, что в зале сконцентрировалась величайшая мощь, какую знало человечество, — в руках участников конференции сама история. Сталин после краткого приветствия предложил перейти к делу.

Президент начал свое выступление с обзора военной обстановки, подчеркивая вовлеченность большей части ВМФ США и миллиона солдат в боевые действия в Тихоокеанском регионе. В общих чертах обрисовал военные планы, касающиеся Китая. Затем обратился к десантной операции через пролив: она откладывается, по его словам, из-за недостатка морских транспортных средств. Пролив — столь непокорная водная стихия, что десант через нее может осуществиться не ранее 1 мая 1944 года.

— Одно время мы были очень довольны столь непокорной водной стихией, — заметил Черчилль.

Вопрос состоит в том, продолжал Рузвельт, можно ли использовать силы союзников и Турции для других операций — в Италии, на Апеннинах, в Адриатике, Эгейском море — за счет отсрочки операции «Оверлорд» на три месяца. Президент и Черчилль ждали, что скажет на это маршал.

Сталин сразу взял быка за рога. Советский Союз рад успехам Америки в Тихоокеанском регионе. Выразил сожаление, что СССР не смог оказать ей помощи, но советские войска воюют против Германии. Сил на востоке достаточно для обороны, но для наступления их нужно утроить. В конце концов Германия будет разбита, «мы сможем победить единым фронтом», сказал Сталин как бы невзначай, не повышая голоса. Затем обратился к Европе. Там, по его словам, у СССР 300 дивизий против 260 дивизий стран «Оси». В данный момент немцы пытаются вновь захватить Киев с помощью около 30 моторизованных и танковых дивизий. Что касается Италии, это не то место, откуда следует вести наступление на Германию, поскольку Альпы стоят непреодолимым барьером, в чем убедился знаменитый русский полководец Суворов полтора века назад. Лучший путь к сердцу Германии лежит через Северную и Южную Францию. Но, предупредил Сталин, немцы будут оказывать дьявольское сопротивление.

Затем Рузвельт и Сталин поставили Черчилля в положение обороняющейся стороны, но старый боец оказался к этому готов. В необходимости проведения десантной операции через пролив не может быть сомнений. Она состоится в конце весны или начале лета. Но ведь до операции остается еще шесть месяцев. Что предпринять в помощь советским войскам и без отсрочки «Оверлорда» более чем на один-два месяца после занятия Рима, которое произойдет, как Черчилль надеется, в январе 1944 года? Можно ли уговорить вступить в войну Турцию? Оказать помощь Югославии? Сам Черчилль выступил против планов направления на Балканы крупных сил союзников; к удивлению своих помощников, именно Рузвельт выдвинул на обсуждение идею высадки союзных войск на севере Адриатики, объединения их с югославами и дальнейшего наступления на северо-восток для встречи с Красной армией, продвигающейся на запад.

Итак, в течение часа позиции определились: Сталин — за наступление на Германию, Черчилль — за операции в Средиземноморье, а Рузвельт, как позднее жаловался Черчилль, колебался между двумя этими позициями. Маршал решительно отверг стратегию Черчилля, как ненужное распыление сил, а конкретные предложения премьера — как нежелательные. Он сомневался, что Турция вступит в войну, разве что по принуждению. Когда Черчилль принялся настаивать на использовании союзных сил в Средиземноморье после занятия Рима, Сталин снова невозмутимо предложил высадку англо-американских войск в Южной Франции в преддверии «Оверлорда». Франция, сказал он, — слабое звено среди оккупированных немцами территорий. Заседание завершилось безрезультатно.

Тем вечером Рузвельт устроил в своих апартаментах обед для Сталина, Черчилля и их высокопоставленных помощников. Кулинары Белого дома, вошедшие в помещение незнакомой кухни лишь за несколько часов до обеда, ухитрились как-то приготовить блюда на одиннадцать персон. За обедом шел разговор о послевоенной Европе. Сталин давал нелицеприятные характеристики своим старым врагам. Французский правящий класс, по его мнению, прогнил до основания. Рузвельт отчасти с ним согласился. Неплохо, считал он, исключить из будущего правительства Франции тех, кто старше сорока. Сталин сказал, что рейх должен быть расчленен и лишен возможности снова ввергнуть мир в войну. Рузвельт предложил международную опеку подходов к Балтике. Сталин вначале не понял — он думал, что Рузвельт хочет опеки стран Балтии, и решительно отверг его предложение.

Президент почувствовал себя неважно и покинул обед до завершения. С его уходом атмосфера еще более ухудшилась. Сталина явно разочаровали предложения Черчилля и Рузвельта по Германии. Он сказал Черчиллю, что не разделяет мнение Рузвельта о психической неполноценности фюрера. Гитлер — способный деятель, хотя ему недостает основательного интеллектуального и культурного багажа, а его подходы к политике примитивны! Маршал также поставил под сомнение доктрину безоговорочной капитуляции, которая способствовала лишь объединению немцев. Гораздо лучше, по его мнению, выработать жесткие условия и предложить немцам принять их. Это ускорит наступление дня капитуляции Германии.

Вернувшись затем в британскую дипломатическую миссию, Черчилль пребывал в мрачном расположении духа.

— Перед нами стоят колоссальные проблемы, а мы лишь пылинки, опустившиеся в ночи на карту мира, — говорил он сотруднику миссии. — Президент, — продолжал Черчилль, — заметил: «Вы можете баллотироваться на очередных выборах, я уже нет».

Кто-то спросил, предложил ли президент на конференции что-либо значительное. Черчилль произнес после короткой паузы:

— Гарри Гопкинс сказал, что президент был неадекватен. Ему задавали много вопросов, но отвечал он невпопад.

На следующий день Рузвельт выглядел совершенно здоровым. Черчилль послал ему записку с предложением провести ленч вместе. К неудовольствию премьера, Рузвельт отклонил предложение, поскольку опасался подозрений Сталина, что западные лидеры вырабатывают на приватной встрече сепаратные планы. Однако после ленча президент встретился наедине со Сталиным и Молотовым. Рузвельт стремился прозондировать позицию русских относительно послевоенной глобальной организации. Он предложил план «четырех полицейских держав» для быстрого реагирования на угрозы миру; создание исполкома из десяти членов для рассмотрения невоенных проблем, а также ассамблеи, представляющей все Объединенные Нации. Сталин усомнился, что малым странам Европы понравится идея организации «четырех полицейских держав». Он выразил, кроме того, сомнение, что Китай станет в конце войны достаточно сильным. Не верил, что конгресс США одобрит американское участие в сугубо европейском органе, который может принять решение о посылке войск США в Европу. С последним замечанием Рузвельт согласился. Чтобы конгресс принял это, признал президент, должны произойти большие потрясения. Он счел возможным посылку в Европу только американских самолетов и кораблей, а Британия и Россия задействуют в интересах мира сухопутные силы. В отношении Китая между Рузвельтом и русскими согласия не было.

— В конце концов, — говорил президент, — в Китае проживает четыреста миллионов человек, и лучше заручиться их дружбой, чем иметь в их лице потенциальный источник беды.

В рамках конференции состоялась торжественная церемония. В большом зале, где выстроились друг против друга шеренги британских и советских солдат, Черчилль вручил Сталину меч Сталинграда, отлитый британскими мастерами и подаренный королем Георгом «гражданам Сталинграда со стальными сердцами». С блеском в глазах Сталин поднес сверкающее лезвие к губам и поцеловал. Затем пошел показать меч президенту. Тот вынул меч из ножен и подержал его на весу. Рукоятка почти скрылась в больших ладонях президента. Затем он вернул с клацаньем лезвие меча в ножны. Подарок в сопровождении почетного караула вынесли из зала.

Но никакой почетный меч не мог разрубить клубка разногласий между тремя лидерами. На втором пленарном заседании после сообщения секретариата конференции, отражающего незначительный прогресс, достигнутый на первом утреннем заседании, Сталин открыл дебаты неожиданным вопросом:

— Кто будет командовать операцией «Оверлорд»?

— Пока не решено, — ответил Рузвельт.

— Тогда из этой операции ничего не выйдет, — заявил Сталин. — Кто-то должен отвечать за нее.

Черчилль снова пустился в длинные рассуждения о возможностях боевых действий в Средиземноморье. Сталин вновь доказывал, что они лишь подменяют главное второстепенным. Снова Рузвельт поддерживал средиземноморские альтернативы, но выражал опасение, что они отсрочат «Оверлорд». Здесь опять возникла старая проблема эффекта насоса, которого маршал стремился избежать. Президент предложил начать «Оверлорд» не позже середины мая. Черчилль заявил, что не может согласиться на этот срок. Рузвельт выступил за создание специального комитета для рассмотрения данного вопроса. Сталин ворчал: что сделает комитет, когда сами лидеры не способны прийти к единому решению?

— Верят ли сами англичане в операцию «Оверлорд», — спрашивал он, — или только говорят о ней, чтобы успокоить Советский Союз?

Заседание снова закончилось безрезультатно. На этот раз хозяином на вечернем обеде был Сталин. Он позволял себе язвительные замечания в адрес Черчилля, в то время как президент молча наблюдал это. Премьер-министр, говорил Сталин, питает тайную привязанность к Германии; он стремится к полюбовному миру. Черчилль думает, что, раз русские простоваты на вид, они слепы. Позднее, после многочисленных тостов, Сталин вернулся к своей теме. После войны 50 тысяч немцев нужно окружить и уничтожить. Черчилль ответил, что он и его страна против такой резни. Сталин повторил:

— Пятьдесят тысяч должны быть уничтожены.

Здесь в разговор вмешался президент. Он предложил компромисс: расстрелять только 49 тысяч. Эллиотт Рузвельт возразил: по его мнению, это академический спор, солдаты на поле боя позаботятся об уничтожении более 50 тысяч. При этих словах Черчилль встал из-за стола и пошел к выходу из зала. Премьера напутствовали похлопывание по плечу и ухмылка Сталина, уговаривавшего англичанина вернуться.

На следующий день конференция продолжалась. Сталин курил, чертил на прямоугольных листах бумаги геометрические фигуры и делал какие-то записи; говорил тихо, возражал резко. Черчилль сердито поглядывал из-под очков, жестикулировал сигарой, впадал в припадки красноречия. Рузвельт внимательно слушал, оценивал, вставлял замечания, успокаивал. Дебаты шли своим путем, но 30 ноября, на третий день конференции, весы в какой-то момент медленно, но неумолимо стали перемещаться не в пользу Черчилля и периферийных операций. Это происходило по разным причинам: на утренней встрече комитет начальников штабов выдал рекомендации по операции «Оверлорд» наряду с операцией по высадке войск в Южной Франции; Сталин на встрече с Черчиллем тет-а-тет резко заявил премьеру, что провал с десантной операцией через пролив в мае повлечет неблагоприятную реакцию и «ощущение изолированности» в Красной армии; Черчилль надеялся, что если военные усилия в Средиземноморье следует подчинить операции «Оверлорд», то планы в Бенгальском заливе — операциям в Средиземноморье. Проведение операции «Оверлорд» в мае вскоре подтвердили на ленче Тройки (плюс переводчики), а также на третьем пленарном заседании конференции после полудня. Сталин обещал начать в то же время крупное наступление советских войск на востоке.

Вечером Черчилль отмечал в британской миссии свой 69-й день рождения на обеде для тридцати трех персон. Рузвельт сидел справа от премьера, Сталин — слева. За столом царило приподнятое настроение. Рузвельт обучился использовать небольшой бокал вина для дюжины тостов; поднимал бокал в честь короля Георга VI; Черчилль приветствовал Рузвельта как защитника демократии, а Сталина — как великого Сталина. Маршал провозглашал тосты в честь русского народа и производительности американской промышленности, особенно за производство 10 тысяч самолетов в месяц.

— Без этих американских самолетов, — говорил он, — война была бы проиграна.

Закончил он тостом в честь президента. В два часа ночи Рузвельт попросил предоставить ему привилегию произнести последний тост.

— Сегодня здесь много говорили о различных цветах политического спектра, — сказал президент. — Хочется сравнить это с радугой. В нашей стране радуга — символ благополучной судьбы и надежды. В ней много разных цветов, каждый из них индивидуален, но все они составляют прекрасное целое.

Так и с нашими странами. У нас разные обычаи, философия и образ жизни. Каждый из нас строит свои планы в соответствии с пожеланиями и чаяниями своих народов.

Но здесь, в Тегеране, мы доказали, что различные идеалы наших народов могут слиться в гармоничное целое, развиваться в единстве ради нашего общего дела и в интересах всего человечества...


Конференция вполне могла бы завершиться на этой гармоничной ноте, но у нее имелась подоплека — ряд политических вопросов. В ходе нескольких встреч на следующий день Сталин согласился помочь убедить турок присоединиться к войне, хотя и сомневался, что они пойдут на это. Настаивал на расчленении и разгроме Германии, требовал крупных репараций со стороны Финляндии и восстановления договора 1940 года с возможным обменом Петсамо на полуостров Ханко. Рузвельт и Черчилль незлобиво спорили с ним по этим вопросам. Но камнем преткновения оставалась Польша. Рузвельт знал, что ему придется возвращаться к этому вопросу.

С решением вопроса о втором фронте президент решил лично попросить Сталина что-либо предпринять в отношении Польши. Однако, несмотря на свои попытки несколько отдалиться от Черчилля, Рузвельт чувствовал, что еще не добился доверительных отношений со Сталиным. Маршал оставался жестким и неулыбчивым. Казалось, у него нет ни одной человеческой слабости, которую можно использовать. Позднее Рузвельт признавался Фрэнсис Перкинс, несомненно не без рисовки, что готов был пойти на какой-нибудь неординарный шаг.

— Этим утром на пути в зал заседаний конференции мы встретились с Уинстоном. Я мог только сказать ему: «Уинстон, надеюсь, ты на меня не обидишься за то, что я собираюсь сделать».

Уинстон просто переместил во рту сигару и неопределенно хмыкнул. Должен сказать, он вел себя затем достойно.

Как только мы вошли в конференц-зал, я принялся приватно беседовать со Сталиным. Ничего не было сказано мною из того, что не говорилось раньше, но это сообщалось любезным доверительным тоном. Другие русские, заинтригованные, подошли к нам послушать. Тем не менее на лице маршала не промелькнуло ни тени улыбки.

Затем я прошептал, прикрыв рот тыльной стороной правой ладони (что, конечно, бросалось в глаза присутствующим): «Этим утром Уинстон не в себе, встал не с той ноги».

В глазах Сталина появились едва заметные искорки смеха, и я понял, что нахожусь на верном пути. Как только мы сели за стол переговоров, я начал высмеивать британский снобизм Черчилля, потешаться над байками о Джоне Булле, над сигарами и привычками премьера. Сталин это заметил. Черчилль покраснел и набычился. Чем больше он менял свой обычный вид, тем больше улыбался Сталин. Наконец разразился глубоким, раскатистым хохотом. Впервые за три дня я увидел свет в конце туннеля. Продолжал отпускать свои шутки до тех пор, пока мы не стали смеяться вместе, и как раз тогда я назвал его впервые Дядя Джо. Должно быть, днем раньше маршал считал меня недотепой, но в этот день он смеялся от души и подошел ко мне, чтобы пожать руку.

С этого времени наши отношения потеплели. Сталин сам отпускал при случае остроумные замечания. Лед был сломан, мы общались друг с другом по-человечески и по-братски.

Менее чем через три часа Сталин навестил президента. Рузвельт говорил, что сам попросил маршала зайти для краткого и откровенного разговора касательно внутренних американских дел. Рузвельт не собирался баллотироваться на новый президентский срок в 1944 году, но в случае продолжения войны такая перспектива не исключалась.

В Соединенных Штатах проживает 6-7 миллионов американцев польского происхождения, сообщил президент собеседнику, и, как практичный политик, он не хотел бы потерять их голоса. Рузвельт сказал, что он лично согласен с мнением маршала о необходимости восстановления польского государства и хотел бы, чтобы его восточная граница была отодвинута на запад, а западная — даже к Одеру. Президент надеялся, однако, на понимание маршала: из предвыборных соображений он не сможет принять участия в решениях по польскому вопросу ни в Тегеране, ни даже предстоящей зимой — не время ему сейчас публично заниматься такими вопросами.

Сталин ответил, что после разъяснений президента ему все стало понятно.

Воодушевленный этим замечанием, Рузвельт продолжал разговор. Имеется также много американцев литовского, латвийского и эстонского происхождения. США, конечно, не собираются воевать с Россией, когда она вновь оккупирует три балтийские республики! Но для американцев имеет большое значение реализация права на самоопределение. Лично президент убежден, что население республик проголосует за воссоединение с Советским Союзом.

Сталин. Три балтийские республики не пользовались автономией при царе, который был союзником Великобритании и Соединенных Штатов. Тогда никто не поднимал вопроса о том, как отреагирует на отсутствие автономии общественное мнение, и нет причин, почему этот вопрос следует поднимать сейчас.

Рузвельт. Общественность не знает и не понимает сути вопроса.

Сталин. Ее нужно проинформировать, проделать определенную пропагандистскую работу.

«Понимание» Сталиным польского вопроса вечером улетучилось. Когда президент выразил надежду, что Москва восстановит отношения с польским правительством в изгнании, Сталин парировал: лондонская группировка сотрудничает с нацистами и убивает партизан. Разумеется, он хочет дружественных отношений с Польшей — от этого зависит безопасность СССР, — но такие отношения возможны лишь с антинацистским правительством. Соглашение 1939 года вернуло украинскую землю Украине, а белорусскую — Белоруссии.

— По линии Риббентроп — Молотов, — заметил Иден.

— Называйте это как хотите, — ответил Сталин. — Мы считаем эту линию справедливой и правильной.

Три лидера склонились над картами Центральной Европы, взятыми из Государственного департамента. Об одной из этнографических карт Сталин насмешливо заметил, что для ее составления использовалась польская статистика. Дебаты продолжались. Сталин не уступил ни на йоту. К концу дня — он стал завершающим днем конференции — никакого соглашения достигнуто не было, но сталинские требования о границах молчаливо принимались.

«Мы прибыли сюда с надеждой и решимостью, — провозглашалось в совместном коммюнике Тегеранской конференции. — Мы расстаемся друзьями по сути, по духу и по целям». На следующее утро, 3 декабря, президент вылетел в Каир на встречу с Черчиллем и начальниками штабов США и Англии для окончательного определения большой стратегии на 1944 год.

Настоятельно стоял вопрос о вовлечении в войну Турции. Рузвельт послал Джона Беттигера сопровождать в Каир турецкого президента Исмета Иненю для заключительного обсуждения этого вопроса. В следующие три дня Рузвельт и Черчилль мобилизовали всю свою совокупную силу убеждения — наряду с прозрачными намеками на послевоенные выгоды, — чтобы уговорить Иненю и его коллег вступить в войну на стороне союзников. Турки показали себя вежливыми, доброжелательными, настороженными и неподатливыми. Они добивались от союзников обязательств предоставить военную помощь — англичане и американцы, стесненные в средствах, взять их на себя не могли. Дилемма, перед которой стоял Иненю, оказалась столь мучительной, что Рузвельту пришлось признать: будь он турком, нуждался бы в гарантиях, а не в посулах. Он проявлял понимание: Иненю не желает, чтобы турок застали со спущенными штанами. Иненю не взял на себя никаких обязательств. Рузвельта, казалось, не волновал исход переговоров. Черчилль мужественно принял еще один удар по своим амбициозным планам в Восточном Средиземноморье.

Премьер-министр одержал победу, однако, в решении гораздо более важной проблемы. В Каире он немедленно занялся обработкой Рузвельта с целью побудить его взять обратно свое обещание Чану о крупной военной операции на Андаманских островах. Черчилль располагал убедительными аргументами. Обещание Сталина вступить в войну с Японией после победы над Германией давало перспективу более удобного континентального пути наступления на японцев. Операции в центральной и юго-западной части Тихого океана открывали возможности для высадки войск союзников на территорию самой Японии. Решения по операциям «Оверлорд» и «Анвил» (десант в Южной Франции) в мае потребуют концентрации у Европы больших сил, особенно десантных судов. Маунтбэттен запрашивал значительно больше десантных войск в Юго-Восточную Азию, чем намечалось прежде.

Черчилль сообразил, что на второй встрече в Каире все выглядит иначе. Чана больше нет. Вопрос о втором фронте с Москвой урегулирован. Правда, Стилвелл оставался в Каире представлять интересы Чана, но Кислый Джо чувствовал себя в сфере большой политики на берегах Нила как рыба в воде.

Сначала Рузвельт был настроен решительно против отказа выполнять обещания Чану. Он убеждал Черчилля и начальников штабов сторон, что союзники взяли на себя моральную ответственность помогать Китаю. Сомневался также, что целесообразно класть все яйца в одну корзину. Допустим, Сталин не сумеет или не захочет выполнить свое обещание. Вашингтон может оказаться в ситуации, когда он пренебрег поддержкой Китая, не получив, с другой стороны, помощи русских. Начальники штабов сторон поддержали президента. Особенно они опасались того, что отмена военной операции на Андаманах даст повод Чану отказаться от своих обещаний осуществить сухопутные операции и приведет затем к выходу Китая из войны. Адмирал Кинг, особенно остро и активно обсуждавший этот вопрос, добивался обеспечения достаточного количества десантных судов для операций в Европе при одновременном выделении необходимых военных поставок для операции на Андаманах.

— Четыре дня я был упорен, как мул, — говорил Рузвельт Стилвеллу, — но мы так ничего и не достигли. Не годится, чтобы конференция завершилась подобным образом. Англичане не хотят этой операции, и я не могу добиться от них согласия.

Когда Стилвелл попросил указаний относительно Китая, президент стал рассказывать ему анекдоты и заговорил о послевоенных планах. Он направил Чану сухую телеграмму, информирующую об отмене операции на Андаманах и предлагающую альтернативы более мелкого масштаба. Как и ожидалось, ответ генералиссимуса был мрачного свойства. Он телеграфировал, что результаты первой конференции в Каире взбодрили китайский народ. Нынешнее же решение Каирской конференции повергнет его в уныние настолько, что он может не выдержать борьбы. Японцы же сделают вывод, что в соответствии с политикой, отдающей приоритет Европе, Объединенные Нации бросают Китай на милость японских военно-воздушных и механизированных сухопутных сил. Тем не менее Чан, казалось, смирился с этим решением и беспокоился больше о своих экономических, нежели военных проблемах. Он просто попросил прислать новую партию боевых самолетов и предоставить 1 миллиард долларов золотом.

В Каире нужно было решить еще одну проблему: определить командование операцией «Оверлорд». Это решение предстояло принять самому Рузвельту. Долгое время ожидали, что именно Маршалл будет командовать силами решающего вторжения, в разработку планов которого он внес большой вклад, а Эйзенхауэр вернется в Вашингтон к своим обязанностям. Но Рузвельт не мог заставить себя произвести это назначение, несмотря на то что большинство советников рекомендовали ему это сделать, а Маршалл желал его, хотя и не настаивал.

— Мне кажется, без вас я не буду спать по ночам, — говорил Рузвельт начальнику штаба сухопутных войск.

Шервуд считал, что в этом вопросе Рузвельт принял самое трудное из своих решений.

Ближе к концу второй Каирской конференции Черчилль настоял, чтобы они с Рузвельтом съездили посмотреть на сфинкса. Смолкнув, два лидера всматривались в каменное изваяние, к которому подбирались вечерние тени. Символично, что Рузвельт завершил в компании с Черчиллем год конференций, который они вместе и начали. У обоих руководителей имелись разногласия, но в конце концов они их разрешили, даже по «Оверлорду». Черчилль провел в Америке с президентом немало дней и недель. Он дважды выступал в конгрессе, присутствовал на заседаниях правительства, единолично председательствовал — с согласия президента, который находился в это время в Гайд-Парке, — на встрече в Белом доме начальников штабов и высокопоставленных дипломатов. Черчилль не делал секрета, даже в общении со Сталиным, что получает удовлетворение от того, что является «наполовину американцем». Однажды во время автомобильной поездки в Мэриленде он заметил во Фредерике рекламу конфет «Барбара Фритчи» и, пока Рузвельт с Гопкинсом в изумлении слушали, процитировал несколько стихов из знаменитой поэмы Уиттиера: «Стреляй, если тебе нужно, в эту старую седую голову...»

В будущем пришлось заплатить определенную цену за буйно расцветшую дружбу этих людей. Черчилль проявлял политическую близорукость в отношении огромных масс азиатского населения. В интимном кругу он выражал беспокойство по поводу размножения, подобно мухам, русских и их возможности опередить по численности белое население Великобритании и Соединенных Штатов. На его отношение к Китаю влияло расовое чувство. Но в данный момент англо-американское сотрудничество достигало апогея.

Рузвельт 7 декабря отбыл из Каира на родину. Сделал остановку в Тунисе, где приветствовал Эйзенхауэра возгласом:

— Отлично, Айк, тебе лучше готовиться к переезду!

Президент приземлился на Мальте, где вручил островитянам грамоту за героизм. Произвел смотр войск на Сицилии. Затем совершил продолжительную морскую поездку на борту «Айовы» домой и был тепло встречен представителями администрации у южного входа в Белый дом. Розенман никогда не видел президента таким довольным и радостным. Он выглядел уставшим, но здоровым и уверенным в себе. Президент сказал Стимсону:

— Я... привез вам «Оверлорд» в целости и сохранности для выполнения.

Было время Рождества; президент пожелал побыть дома. Впервые с тех пор, как стал президентом, он праздновал Рождество в Гайд-Парке. В канун Рождества он обратился к населению по радио, сидя у домашнего камелька. В основном его выступление представляло собой длинный, обобщенный, оптимистичный обзор событий на фронтах и встреч за рубежом. Он объявил о своем выборе: Эйзенхауэр — командующий наступательной операцией с «других отметок компаса», которая будет происходить одновременно с решительным наступлением русских на востоке и нарастающим давлением союзников с юга. Сказал и о Сталине:

— ...Я прекрасно ладил с маршалом Сталиным. Этот человек сочетает в себе колоссальную непоколебимую решимость с неистребимым здоровым юмором. Уверен, что он истинный представитель сердца и души России. Уверен, мы и дальше будем с ним хорошо ладить; русские — замечательный народ.

На следующий день он председательствовал на семейной встрече в старом поместье. Присутствовали семь из четырнадцати его внуков с матерями. Президент наблюдал, как разворачивали свертки с подарками, вырезал куски из жареной индейки и, как обычно, читал «Рождественский гимн» Диккенса, искусно выбирая фрагменты, которые удерживали внимание молодежи.

Однако президент не полностью поддался праздничному настроению. Незадолго до Рождества он писал Франкфуртеру: «...во время поездки я увидел, как ужасно недостает странам, где мне пришлось побывать, цивилизованности. Но, вернувшись, я не уверен, что знаю степень цивилизованности терра Американа».



КАИР: ГЕНЕРАЛИССИМУС | Франклин Рузвельт. Человек и политик (с иллюстрациями) | Глава 14 МАГНАТЫ КАПИТОЛИЙСКОГО ХОЛМА