home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



16. ДЖЕФФ БЕСЕДУЕТ С БОССОМ

Я сидел в приемной наркодилера. А кто еще станет держать добермана на третьем этаже, в квартире размером со спичечный коробок? Ее звали Ирина, и она приехала из Югославии. Вроде бы. Она была единственным толстым потребителем «спида», которого я когда-либо видел. Продавала «спид» и героин – и любила их. «Спид» перед сном, героин по утрам – вот ее рецепт сбалансированного питания. Конечно, она была сумасшедшей. Приехала в Лондон много лет назад, чтобы стать кинорежиссером. Не уверен, но, кажется, у нее был роман с тощим парнем, игравшим на гитаре в «The Psychedelic Furs»[99], когда о них еще никто не слышал. Или что-то вроде того. Да и кто помнит такие вещи?

В общем, Ирина по-прежнему жила здесь и, судя по всему, не собиралась домой в Югославию. Подозреваю, что там ее фармацевтическая диета оказалась бы не совместима с национальным здоровьем.

Я познакомился с ней – и даже для меня это звучит невероятно – на занятиях чечеткой. Я пришел с Роуз, которая как раз впала в скрытую неоромантическую фазу и представляла себя Джинджер Роджерс[100]. Я же заменял Фреда Эстера[101]. Вечером перед нашим первым занятием Роуз отправилась на вечеринку, где встретила Ирину с колющимися «друзьями». Всю ночь они торчали, а следующим вечером, в приступе «спидовой» дружбы, Ирина пришла на занятия танцами в Общественный центр Кентиш-Тауна. Нас собралось всего трое.

И, Господи, как мы танцевали! Ну, не совсем так. Ирина действительно была хороша. Роуз – неуклюжа, зато полна энтузиазма и даже в правильных туфлях. Я же – совершенно безнадежен. Тем не менее мы провели там целую вечность, это длилось около четырех недель, и в результате мы в каком-то смысле стали друзьями.

А теперь я тут, на ее диване, чуть не теряю сознание от пережитого страха и усталости.

– Что ж, путник, – сказала она, – как дела? Вообще-то, у нее действительно был какой-то акцент, и слово «дела» она произнесла как «ди-и-ла», но мне могло просто показаться.

– Ирина, – ответил я, – могли бы быть и получше!

– Эй, съешь печеньице! – она протянула мне полупустую пачку шоколадного печева. – Расскажи, кто был тот ужасный человек?

– Хотел бы я знать!

– Он гнался за тобой до самой моей двери, и ты не знаешь, кто он такой? Ты что-то купил у него и не хотел платить? Так?

– Нет. Я понятия не имею, в чем дело. Хотел бы – но не имею.

– О. Все понятно. Я спасла тебя от этого парня, а ты не хочешь мне ничего рассказывать. Ясненько.

– Слушай, извини, – начал я – и остановился. Как там говорила королева? Никогда не объясняй, никогда не извиняйся? Может, это была и не королева. Хрен с ним.

– Ты не захочешь про это слушать, Ирина. Я влип во что-то, и, похоже, кто-то пытается меня убить. И все это совершенно лишено смысла!

Тут я чуть не разрыдался от жалости к себе.

Однако, если я надеялся, что Ирина превратится в мою мамочку и прижмет меня к своей величественной хорватской груди, я ошибся. Выбрал не того наркодилера.

– О'кей, – сказала она. – Значит, я спасла твою задницу, – ей всегда нравились диалоги из американских фильмов. – Забудь об этом и выметайся. У меня есть дела.

И, конечно же, когда я тащил свою достойную сожаления задницу вниз по лестнице, наверх поднимался худой мужчина в пальто не по сезону.

Я вышел из здания через боковой вход. Ни следа Комедианта. Пошел на восток, по направлению к Маунт-Плежнт, и свернул к автобусной остановке возле «Эксмаус-Маркета». Там был телефон-автомат, откуда я позвонил в магазин. Трубку взял Шон. Услышав мой голос, он воскликнул:

– Слава Богу! – а потом: – Ты в порядке?

– Да, да, – ответил я. – Слушай, расскажу тебе позже. С Джеки все о'кей?

– Ага, она здесь, вместе с полицией. Лучше приходи.

– Хорошо, через пятнадцать минут буду. Мне очень жаль, Шон.

Полиция не выглядела слишком обеспокоенной. Они вели себя очень мило, но, думаю, не хотели расценивать произошедшее как нечто большее, чем неудачное ограбление. Господь свидетель, сколько подобных вещей они видят каждый день! Я попытался рассказать им про Невилла, но они не обратили внимания, спросили только, смогу ли я опознать тех двоих. Я ответил «да», и мне предложили пойти в участок, написать заявление и просмотреть картотеку местных негодяев.

– Что? Прямо сейчас? – поинтересовался я.

– Нет, нет. Завтра или послезавтра. Утром вам позвонят и договорятся о времени.

– А, отлично! – ответил я, немного расслабившись. Пошел в заднюю комнату, чтобы приготовить чай, и обнаружил там расстроенную Джеки. Неожиданно мы бросились друг другу в объятья, с трудом удерживаясь от слез.

– Джефф, они ведь хотели убить тебя, да? Как Невилла? Это был не совсем вопрос. Она видела их, видела, как они напали на меня. И как бы мне ни хотелось все отрицать, я не мог.

Мы некоторое время сидели там, Джеки курила, а я судорожными глотками пил горячий чай и в кои-то веки жалел, что не курю. Потом пришел Шон и сказал, что полиция ушла.

– Нам надо поговорить, – сказал он. – Пошли, поедем в мою берлогу. Там и поговорим.

Мы с Джеки просто кивнули. Шон запер дверь, включил сигнализацию и повел нас к парковке возле Сент-Мартинс-Лейн, откуда на своем «ауди» отвез в Хайгейт, по пути остановившись возле подпольной лавочки на Холлоуэй-Роуд, чтобы купить пива и бутылку водки.

Шон был непреднамеренным предпринимателем. Его отец, мистер О'Малли, владел кэмденским магазином еще с пятидесятых. Продавал телевизоры и электроприборы, а в глубине размещались несколько стоек с записями. Когда Шон подрос, он начал притаскивать туда все новые и новые записи. К началу семидесятых телевизионный магазин отправился к чертям собачьим – по соседству появились «Тоттенхем-Корт-Роуд» и «Радио Ренталс». Но записи пользовались огромной популярностью, ведь Кэмден стал хипповским центром – благодаря «Кормовой рубке», книжному «Компендиум», кино и всему прочему.

Понятия не имею, что думал старик О'Малли, глядя, как его магазин превращается в мрачный психоделический храм радостей прогрессивного рока. Однако когда появился я, место уже снова переродилось. Оно стало не только панковским, оно стало запутанной, неряшливой кроличьей норой, где можно купить гремучую смесь всего, чего угодно, от индустриального шума до джаза. И лишь персонал выглядел так, словно их сердца навеки остались с «Grateful Dead» в Гластонбери.

Но со временем Шон все же изменился, незаметно обзавелся сетью магазинов и начал осознавать, что он не просто парень из лавочки звукозаписей, а законный бизнесмен. Которому по средствам жить в Хайгейте.

– А где Дебби? – спросил я, когда мы вошли под своды эксперимента в модернистском стиле, являвшемся Шоновой хайгетовской берлогой. Она занимала два этажа в доме на Вест-Хилле, откуда открывался вид на кладбище, и это была очень хорошая квартира. За исключением того факта, что Дебби обустраивала свое жилище, руководствуясь рассказами других, на что, в их представлении, должны быть похожи идеальные дома, и тем самым превратила его в такое место, в котором живого человека невозможно даже вообразить.

Все было серым – то есть то, что не было матово-черным, как «хай фай» от «Нэд», или серебряным, как мебель от Рона Эреда. Все строго в одном стиле. Когда я видел Дебби в последний раз, она рассказывала, как сильно они с Шоном хотят обзавестись семьей. Так вот, ребенок в эту квартиру не вписывался. Вы чувствовали неловкость, даже просто сидя здесь.

– Дебби? – переспросил Шон. – Господи, а какой сегодня день? Среда? Разумеется, на аэробике!

Когда Шон сильно тревожился, в его речи появлялся провинциальный ирландский акцент. Думаю, он делал это, чтобы разрядить обстановку. Старался, как мог. Сказал нам свалить куртки «где-нибудь», а потом, выждав несколько секунд, поднял их и запихнул в буфет. Открыл пиво, выдал каждому по изящной матово-черной подставке для пивных банок и заказал еду в индийском ресторанчике. А потом сел и попросил рассказать, что произошло.

К концу нашего рассказа пора было отправляться за едой. Джеки осталась перед догадайтесь-какого-цвета телевизором. Как только мы с Шоном вышли на улицу, он повернулся ко мне и сказал:

– Господи, Джефф, мне очень жаль. – Что?

– Джефф, это все из-за меня. Нельзя было оставлять вас работать там совсем без охраны.

На секунду я остановился, совершенно ошарашенный.

– Шон! О чем, черт побери, ты говоришь?

– Вот дерьмо! – ответил он. – Слушай, давай зайдем сюда на минутку, – и кивнул на бар через дорогу. – Я все тебе расскажу.

Так мы и сделали, и Шон сдержал свое обещание.

– Слушай, – начал он, – знаешь, хотя, наверное, ты не знаешь, но, в общем, шесть лет назад я выкупил аренду. Выкупил у шайки бедолаг из Сохо, которые хотели открыть подставной книжный, а наверху – бордель. Только муниципалитет решил, что не допустит разврат в Ковент-Гарден, даже если это всего лишь временно. Поэтому эти бедолаги попали в тупик: у них был магазин, но они не знали, что с ним делать. И они продали мне его за бесценок. Теперь же все изменилось, с рынком и с туристами, и в самом скором времени помещение в Ковент-Гардене будет стоить целое состояние.

Шон прервался и стукнул по столу своим «бушмиллс».

– В общем, пару месяцев назад ко мне явился один из землевладельцев. Минто. Томми Минто. Поинтересовался, как идут дела. Сказал, что если какие-то проблемы, они с радостью купят у меня аренду. Я не обратил на него особого внимания, сказал, что все хорошо, спасибо. А потом произошло несчастье с Невиллом. Ну, подумал я, это всего лишь одна из этих ужасных случайностей. Только две недели спустя мистер Минто вернулся. Сообщить, что он очень расстроился, услышав про «несчастный случай», вот как он это назвал.

«Мистер О'Малли, – говорит этот мешок дерьма, – я так переживал, узнав о вашем несчастном случае. Какой ужас. Мама чертова миа, так сказать», – а потом спрашивает, этот гребаный итальянский ублюдок, спрашивает, не передумал ли я.

«Передумал насчет чего?» – говорю.

«Насчет нашего предложения, – отвечает. – По поводу аренды».

– Скажу честно, Джефф, я выволок его чуть ли не за уши. Только тогда я не думал, что это он убил Невилла. Просто решил, что он хочет воспользоваться ситуацией. Теперь же… теперь…

Я едва удержался, чтобы не сказать Шону, что это почти смешно, что я тоже считаю произошедшее своей ошибкой. Но впервые в жизни мой мозг опередил язык, и я понял, что не стоит сообщать моему боссу про свои шантажистские похождения. Однако мое лицо неудержимо расплывалось в улыбке. Я только сейчас осознал, как сильно на меня давила смерть Невилла. И мысль о том, что, быть может, я не имею к ней никакого отношения, была, ну, освободительной, что ли.

Тем не менее я направил мое облегчение в русло того, что, надеялся, сойдет за «не дадим ублюдкам запугать нас» – и Шон тоже немного повеселел. Наверное, он ожидал услышать от меня различные «добрые» определения – и, оглядываясь в прошлое, не без причины.

Когда мы вернулись домой, атмосфера напоминала морозильную камеру. Дебби действительно была неплохой девчонкой, и в последующие годы я встретил немало людей, по сравнению с которыми она выглядела настоящей матерью Терезой, но тогда она казалась мне самой отъявленной карьеристкой из всех, что я когда-либо видел.

История происхождения Дебби быстро обросла загадками и предположениями, хотя, по словам Шона, ее родители были евреями из рабочего класса, с собственным небольшим скобяным делом в Лейчестере. Только от них в ней ничего не осталось. Может, следы их борьбы сквозили в обхаживании любого, кто мог помочь ее карьере, и безоговорочном неприятии всех остальных – включая большинство друзей и служащих Шона. Может, если бы она училась в Родене, или в Сент-Поле, или даже в Кэмден-Гёрлс, то ей не пришлось бы так себя вести. Но она не училась – и вела себя соответственно. Судите сами: она оказалась первым встреченным мной человеком, у которого был филофакс[102]!

– О, Шон, – сказала она, когда мы ввалились с нашими картонными коробками, – а я думала, мы договорились!

– Договорились о чем, любимая?

– Ну, как же, не есть на этой неделе мяса! Ведь это мясом пахнет?

– Э-э-э, ну, да, верно, но, не знаю, сказала ли тебе Джеки, сегодня на магазин снова напали. Точнее, на Джеффа.

Эти слова, к моему вящему облегчению, вызвали не прилив симпатии ко мне, а поток неприязни к Шоновому образу жизни. Дебби не любила магазины записей, но магазины подержанных записей она просто ненавидела. Сама мысль о подержанных вещах вызывала у нее тошноту, и она вечно пилила Шона, призывая его перейти на торговлю более уважаемыми предметами: маленькими черно-хромовыми штучками, или дизайнерской одеждой, или чем-нибудь в этом роде.

Мы не стали задерживаться. Поели, и Шон вызвал нам с Джеки миникэб. В одиннадцать я был дома, и через пять минут уже спал, почувствовав кошмарное возвращение пережитого, не успела моя голова коснуться подушки.

Дурные сны, естественно. Дурные сны.


15. ДЖЕФФ СОВЕРШАЕТ ПРОБЕЖКУ | Лишенные веры | 17. ДЖЕФФ ИГРАЕТ В ПУЛ