home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 3

Рис сидел в высокой траве у подножия холма, покачивая упертый в землю посох, мысли его витали в белых облаках, плывущих по синему небу. На холме мирно паслись овцы, в траве стрекотали Кузнечики, бабочки порхали с цветка на цветок. Рис сидел так тихо, что время от времени разноцветные красавицы садились на его плечи и колени, привлеченные оранжевым цветом домотканой одежды.

Рис присматривал за овцами, поскольку был пастухом, но близко к ним не подходил. В этом не было необходимости — его собака, Атта, лежала неподалеку, опустив голову на передние лапы, и внимательно следила за отарой, улавливая каждое движение. Увидев, что три овцы направились за холм, откуда их уже не будет видно, она подняла голову, навострила уши и посмотрела на хозяина, проверяя, заметил ли он это безобразие.

Рис тоже обратил внимание на отбившихся овец, но притворился, что ничего не видел. Он продолжал сидеть, прислушиваясь к чириканью воробьев и пению щеглов, наблюдая, как гусеница карабкается по травинке. Мысли Риса были с Богом.

Атта вздрогнула и тихо, предупреждающе зарычала. Овцы теперь были почти на вершине холма. Рис сжалился.

Он легко, без видимых усилий, поднялся на ноги. Рису было тридцать, но годы отразились только на его темном, обветренном лице. Ежедневные упражнения, суровая жизнь под открытым небом и простая пища сделали пастуха сильным, стройным и ловким. Черные, до плеч волосы он заплетал в косичку. Вытянув руку, Рис скомандовал:

— Взять!

Атта понеслась по склону холма, ее черное с белым тело казалось пятном на зеленой траве. Но прямо к овцам она не побежала и даже не смотрела в ту сторону — они могли перепутать ее с волком и запаниковать. Отвернувшись от овец, но, посматривая на них краем глаза, Атта забежала справа, заставляя животных свернуть к отаре.

Рис вложил пальцы в рот и пронзительно свистнул. Собака находилась слишком далеко, чтобы услышать его голос, но громкий свист уловить могла. Атта припала к земле, следя за овцами, и ожидала следующей команды.

Рис сжал кулак и поднял его так, чтобы он оказался между солнцем и линией горизонта. Сжатые пальцы заняли весь видимый промежуток. Это означало, что до захода солнца остался час. Пора было загонять овец в кошары, чтобы успеть к ужину и упражнениям. Пастух снова пронзительно свистнул — один раз протяжно, затем коротко. Это означало «уходим».

Атта погнала овец вниз по холму к тому месту, где стоял Рис. В ее обязанности входило следить за тем, чтобы отара двигалась в нужном направлении, не разбредаясь, и при этом овцы не впадали в панику и стремительно неслись вперед.

Когда отара уже прошла половину пути по, склону холма, Рис заметил отставшую овцу. Она стояла в высокой траве, поэтому долго оставалась незамеченной. Пастух снова свистнул, и это означало «лежать».

Команду не следовало принимать буквально, хотя иногда собака и ложилась, но сейчас просто остановилась. Она посмотрела на овец гипнотизирующими карими глазами, и те затоптались на месте.

Рис снова свистнул — «поворачивай назад».

Убедившись, что отара останется там, где стоит, Атта промчалась вверх по холму и заставила овцу вернуться.

Они продолжали путь, и все было хорошо, пока одному из баранов не пришло в голову оказать Атте неповиновение. Будучи намного тяжелее и в несколько раз крупнее небольшой собаки, он решил, что вполне имеет на это право, повернулся, топнул копытом и отказался идти.

Атта припала к земле и замерла на месте, напряженно глядя на ослушника, зная, что, если он будет по-прежнему упрямиться, можно подбежать и укусить его за нос. Впрочем, прибегать к такой мере приходилось редко, не пришлось и в этот раз. Баран опустил голову, Атта поползла к нему, не отводя глаз. После непродолжительной конфронтации баран неожиданно отступил перед гипнотизирующим взглядом собаки и потрусил обратно к стаду. Атта снова заняла свое место.

Рис почувствовал, как благословение Бога переполняет его. Зеленый холм, голубое небо, белоснежные облака, белые овцы, черно-белая собака в траве, стремительные ласточки, пикирующий ястреб, стрекочущие кузнечики, яркое горячее солнце, мягкая трава под босыми мозолистыми ногами — все было частью Риса, и он был частью всего. Все было частью Маджере, и Бог был частью всего.

Кровь весело бежала по жилам, посох легко постукивал о землю — Рис не торопился. Он наслаждался днем, природой и проводимым среди холмов в полном одиночестве временем, даже тем, что вечером снова возвращается домой. Гранитные стены монастыря возвышались прямо перед ним на вершине холма, и за этими стенами было братство, порядок и спокойное довольство.

Рутинная жизнь сегодня ничем не отличалась от бесчисленных предыдущих дней и, если будет на то воля Маджере, ничем не будет отличаться и завтра. Рис и остальные монахи из Ордена Маджере поднимались за час до рассвета. Это время они проводили в медитациях и молитвах Маджере, затем спускались во двор, чтобы заняться согревающими и укрепляющими тело упражнениями. Их обычный завтрак состоял из рыбы или мяса с хлебом и козьим сыром, обед — из сыра и хлеба, поскольку время трапезы обычно заставало монахов на полях и за другими работами. На ужин подавали горячий сытный луковый суп с куском мяса или рыбы и с хлебом, свежие овощи летом, яблоки, сушеные фрукты и орехи — зимой.

После завтрака монахи отправлялись выполнять свои обязанности. Они различались в зависимости от времени года. Летом работали на полях, ухаживали за овцами, свиньями или цыплятами ремонтировали нуждавшиеся в подновлении постройки. Осенью убирали урожай и укрывали его в хранилищах, солили мясо, чтобы оно не испортилось за долгие месяцы холода и снега, собирали яблоки и складывали их в деревянные бочки. Зимой делали домашнюю работу: чесали шерсть, пряли, вязали одежду, выделывали шкуры, варили отвары для больных. Кроме того, занимались умственным трудом: писали, учили, наставляли, спорили, обсуждали вопросы, — поскольку Маджере говорил, что разум монаха должен быть так же быстр и вынослив, как и его тело.

Независимо от времени года, по вечерам монахи развивали навыки боя без оружия — «милосердного послушания». Адепты Маджере, хоть и следовали заповедям Бога о мирном и братском отношении ко всем живущим, признавали, что мир — опасное место, поэтому, чтобы защитить свои жизни и жизни других, нужно быть готовым к бою так же, как и к молитве. Каждый вечер в любую погоду монахи собирались во дворе на тренировку и отрабатывали приемы летом при заходящем солнце, зимой — в темноте или при свете факелов. Присутствовать должны были все: от самого старшего — Наставника, которому минуло восемьдесят лет, до самого младшего. Пропускать тренировки разрешалось только больным.

Обнаженные по пояс монахи проводили долгие часы, закаливая тело и разум, их босые ноги оставляли следы на снегу зимой и в глине — летом. Им не позволялось брать в руки клинки, стрелы и любое другое стальное оружие, так как Маджере учил, что его адепты могут забрать чужую жизнь, если только в опасности окажутся невинные и при этом другие способы защиты будут бесполезными.

Любимым оружием Риса была эммида — палка, напоминавшая дубинку, только длиннее и тоньше. Слово «эммида» имело эльфийские корни; эльфы использовали подобные палки, чтобы сбивать фрукты с деревьев. Рис давно стал мастером боя с эммидой и теперь обучал этому других.

Он был особенно доволен своей размеренной жизнью теперь, когда Маджере вернулся, и ясно видел, каким будет в восемьдесят лет — как их Наставник: седые волосы, обветренная кожа, обтягивающая все еще тугие мускулы, морщинистое лицо и безмятежные глаза, в которых сквозит мудрость Бога. У Риса никогда не возникало желания покинуть это место — место, где он обрел себя, — и вернуться в мир.

Мир находился внутри его.

Рис дошел до загона для овец. Отара, подгоняемая Аттой, послушно забрела внутрь.

— Вот и все, — сказал монах собаке.

Это означало, что она выполнила свои обязанности и теперь может быть свободна. Атта завиляла хвостом от удовольствия и подбежала к нему, высунув язык; ее глаза сияли. Рис похвалил помощницу: потрепал нежно по голове и почесал за ушами, затем запер овец в загоне на ночь.

Атта присоединилась к остальным пастушьим собакам, своим братьям и сестрам, которые, приветствуя, обнюхивали ее и виляли хвостами. Она устроилась недалеко от загона, чтобы погрызть косточки и подремать, но в то же время иметь возможность прислушиваться к тому, что творится в кошаре. Собаки были приучены сторожить стада днем и ночью. Волки и дикие кошки не представляли собой угрозы летом, когда было достаточно еды, но в зимние месяцы становились опасными. Часто монахи просыпались от яростного лая и выскакивали из постелей, чтобы отогнать хищников факелами.

Задержавшись у загона, чтобы посмотреть, как одна из собак, прижав к земле повизгивающего щенка, вылизывает его, Рис постепенно пришел к мысли, что что-то изменилось. Что-то стало не так. Спокойствие монастыря было нарушено. Он не мог сказать, откуда эта уверенность, но прожил здесь достаточно долго, чтобы почувствовать даже едва уловимые изменения. Монах покинул загон и обошел все постройки: кузницу, пекарню с огромной печью, уборные, хранилища, а затем направился к монастырю.

Монастырь был построен адептами Маджере много столетий назад и лишь за последние годы немного изменился. Он больше напоминал крепость, чем Храм, — двухэтажное здание монахи собственными руками возвели из камня, добытого в ближайшей каменоломне. На верхнем этаже располагались кельи и трапезная, на нижнем — лазарет и кухня. Собственная келья была у каждого монаха; обстановкой этим помещениям служили лишь соломенные матрасы. В каждой келье было окно, которое держали открытым в течение всего года. Ни в кельях, ни в любом другом помещении не было дверей, кроме как на входе в главное здание, и Рис всегда удивлялся, для чего она нужна, если никогда не запирается.

Монахи не боялись ограблений. Даже кендер прошел бы мимо монастыря, пожав плечами, поскольку любой знал, что у адептов Маджере нет подвалов, набитых сокровищами, и едва ли можно найти даже мелкую монетку, поскольку монахам не разрешалось иметь деньги. В монастыре не было ничего, что можно было бы украсть, если только грабитель не волк, вздумавший полакомиться бараниной.

Подойдя к входу, Рис заметил незнакомый фургон. Очевидно, он только что приехал, но лошадей уже распрягали, чтобы увести, дать корма и почистить.

«Плохой знак, — подумал монах. — Значит, чужаки останутся».

Он круто повернулся и направился прочь. Посетители Риса не интересовали. У него не было ни малейшего желания встречаться с ними, ни единой причины думать, будто эти люди имеют к нему какое-то отношение. Но когда Рис начал удаляться, он услышал голос, обращавшийся к нему:

— Брат Рис! Подожди! Тебя зовет Наставник!

Монах заколебался и снова посмотрел на повозку. Два послушника, ведшие лошадей в сарай, проходя мимо, поклонились ему, поскольку Рис был Наставником Боя. Рис поклонился им в ответ. Он и монах, позвавший его, — Наставник-Кастелян — поклонились друг другу одновременно, чтобы подчеркнуть равенство их положений.

— Прибыли посетители, и они хотят видеть тебя, брат, — произнес монах. — Они сейчас с Наставником. Ты должен пойти туда.

Рис понимающе кивнул. У него было много вопросов, но монахи воздерживались от бесполезных слов — все равно он скоро получит ответы, поэтому нет необходимости затевать лишний разговор. Оба монаха снова поклонились друг другу и Рис вошел в монастырь, в то время как Наставник-Кастелян, в чьи обязанности входило следить за всем в монастыре, отправился по своим делам.

Главного адепта Маджере называли просто Наставником. Его келья находилась вдали от остальных, поскольку служила и библиотекой, и классом. Там стояло несколько простых и прочных деревянных столов и скамеек. Вдоль стен располагались полки с книгами и свитками. В комнате пахло кожей, пергаментом, чернилами и маслом, которым монахи пропитали древесину столов для долговечности.

Наставник был самым старшим среди монахов. Ему исполнилось восемьдесят лет, и больше шестидесяти из них он прожил в монастыре, придя сюда шестнадцатилетним юношей. Наставник вел переписку с Пророком Маджере, который являлся главой среди всех монахов Ордена на Ансалоне, хотя видел того лишь однажды — двадцать лет назад, в тот день, когда стал Наставником.

Дважды в год он посылал с одним из монахов письмо, в котором отчитывался о делах монастыря, Пророк же присылал ответ, в котором говорилось, что он получил отчет, — и на этом общение заканчивалось до следующего письма. Два монастыря не принимали и не отправляли друг другу своих монахов, не обменивались новостями. Они были настолько изолированы, что обитатели одного практически не представляли себе, где находится другой. Посыльным было позволено останавливаться в обители, но большинство предпочитали этого не делать, поскольку по выходе в мир — обычно для духовного путешествия — им предписывалось находиться только среди людей.

Адептов Маджере не волновала политика, в войнах или конфликтах они не принимали ничьей стороны, поэтому их часто просили проводить переговоры о перемирии или быть судьями на спорах. Ежегодные доклады Наставника содержали лишь сведения о смертях братьев, количестве неофитов и о тех, кто пошел в мир. Также в письме, обычно кратко, говорилось о том, как погода повлияла на урожаи зерна, и о переменах в реконструкции здания.

Перемены во внешнем мире оказывали настолько незначительное влияние на жизнь в монастыре, что письмо Наставника, датированное 4000 годом до Катаклизма, не особо отличалось от тех, которые нынешний Наставник писал столетиями позже.

Рис вошел в келью и увидел там главу обители в обществе трех людей — пожилого мужчины, женщины примерно того же возраста, которая казалась подавленной и смущенной, и улыбающегося молодого человека, одетого, как жрец Кири-Джолита. Монах замер в дверном проеме, не в силах избавиться от ощущения, что эти люди ему знакомы. Он тихо стоял, ожидая, когда Наставник заметит его.

Длинные седые волосы старого монаха спадали ниже плеч, лицо с некогда высокими скулами, волевой челюстью и выразительным носом напоминало сморщенное яблоко, взгляд темных глаз пронизывал насквозь. Он был Наставником по Тренировкам, и ни один монах в монастыре, включая Риса, не мог одержать над ним верх.

Наставник терпеливо слушал мужчину, который говорил так быстро, что монах ничего не мог разобрать. Женщина стояла рядом и молчала, киваяя, и иногда кидала беспокойный взгляд на юношу. Голос мужчины и его манера речи тоже показались Рису знакомыми. Наконец Наставник посмотрел в его сторону, и монах кивнул. Глаза старца в ответ вспыхнули, но он тут же отвернулся, продолжая внимательно слушать посетителей.

Наконец мужчина замолчал. Женщина промокнула глаза. Молодой человек зевнул, — казалось, происходящее совершенно его не интересует. Наставник повернулся к Рису.

— Высокочтимый, — проговорил Рис, низко поклонившись старцу. — Братья путники, — склонил он голову перед посетителями.

— Это твои родители, — сказал Наставник без предисловий, ответив на вопрос, который Рис не задал. — А это твой младший брат Ллеу.


Глава 2 | Дары мертвых богов | Глава 4