home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 14

Британский генерал нашел бы ответ на свой недоуменный вопрос, если бы проник на секретный завод, построенный на восьмидесятифутовой глубине в центре иракской пустыни, и увидел бы там устройство, которое лежало под лампами дневного света на обитой войлоком тележке.

Инженер в последний раз провел полировальной пастой по и без того идеально гладкой поверхности устройства и поспешно отошел в сторону. Дверь распахнулась, и в комнату вошли пятеро мужчин. Два вооруженных охранника из Амн-аль-Хасса, личной охраны президента, тут же закрыли за ними дверь.

Четверо посетителей почтительно смотрели на того, кто стоял в центре. Он был в своей обычной военной форме, начищенных до блеска черных ботинках из телячьей кожи; с зеленым хлопчатобумажным шейным платком, прикрывавшим грудь под курткой. На его поясном ремне висел неизменный пистолет.

Один из четырех был его личным телохранителем. Он не отходил от босса ни на шаг даже здесь, где в поисках сокрытого оружия всех посетителей обыскивали пять раз. Между раисом и телохранителем стоял Хуссейн Камиль, министр промышленности и военной техники. Как и во многих других случаях, Камиль отбил этот объект у министерства обороны.

По другую руку президента стоял руководитель иракского проекта доктор Джаафар Джаафар, которого часто называли гением, иракским Робертом Оппенгеймером. Позицию рядом с Джаафаром и на полшага сзади него занимал доктор Салах Сиддики. Джаафар был физиком, а Сиддики – инженером.

В ярком свете флуоресцентных ламп их дитя длиной четырнадцать и диаметром чуть больше трех футов отливало тусклым стальным блеском.

Четыре фута в хвостовой части устройства занимало сложное противоударное приспособление, которое будет сброшено, как только снаряд вылетит из ствола. Но даже оставшиеся десять футов представляли собой лишь оболочку, изготовленную из восьми одинаковых секций. Сразу после выстрела крохотные заряды сбросят и эту оболочку, а к цели полетит более изящный снаряд диаметром два фута.

Оболочка нужна была лишь для того, чтобы двадцатичетырехдюймовым снарядом можно было выстрелить из пушки калибром тридцать девять дюймов, а также для предохранения четырех жестко закрепленных хвостовых стабилизаторов.

Ирак не располагал телеметрическими приборами, с помощью которых, подавая сигналы с земли, можно было бы управлять стабилизаторами в полете, но и закрепленные стабилизаторы были не только полезны, но и необходимы: они придавали снаряду устойчивость в полете, предотвращали его кувыркание и беспорядочное рысканье.

Острый, как игла, носовой конус снаряда был изготовлен из сверхпрочной стали. Ему тоже предназначалась недолгая жизнь.

Когда ракета на заключительной стадии полета снова входит в земную атмосферу, то из-за трения о все более и более плотные слои атмосферы носовой конус раскаляется до температуры плавления металла. Без такого теплового щита спускаемая капсула просто сгорела бы вместе с космонавтами.

Аналогичная задача возлагалась и на конус на носу того устройства, которое рассматривали пятеро иракцев. Острый стальной носовой конус облегчит полет снаряда по восходящей траектории, но не выдержит вхождения в атмосферу. Если бы эта деталь осталась на снаряде, то плавящийся металл стал бы гнуться и коробиться, снаряд отклонился бы от заданной траектории, повернулся боком к направлению полета и в конце концов сгорел бы, не долетев до земли.

Стальной носовой конус будет сброшен в самой высокой точке траектории, а под ним окажется другой конус, изготовленный из углеродного волокна, более короткий и не такой острый.

В свое время доктор Джералд Булл, выполняя поручение Багдада, пытался перекупить британскую компанию «Лир Фэн», размещавшуюся в Северной Ирландии. Это была обанкротившаяся авиастроительная компания; она пыталась строить роскошные реактивные самолеты, в которых многие детали предполагалось делать из углеродного волокна. Доктора Булла и Багдад интересовали не роскошные самолеты, а углеродное волокно, точнее намоточные станки, имевшиеся в «Лир Фэн».

Углеродное волокно обладает чрезвычайно высокой жаростойкостью, но технология его изготовления очень сложна. Сначала из углерода делают своеобразную «шерсть», из которой затем прядут нити. Эти нити в несколько слоев накладывают на матрицу, а потом ее помещают в оболочку, чтобы придать изделию нужную форму.

Без углеродного волокна невозможно изготовить ракету, а технология производства ракет засекречена, поэтому экспорт машин для изготовления углеродного волокна всегда строго контролировался. Когда британские спецслужбы узнали, для кого предназначается оборудование компании «Лир Фэр», они проконсультировались с Вашингтоном и аннулировали сделку. С тех пор было принято считать, что Ирак не умеет производить изделия из углеродного волокна.

К сожалению, эксперты ошиблись. Ирак попытался найти и нашел-таки другой путь. Они убедили одну из американских компаний, поставляющую кондиционеры и изоляционные материалы, продать подставной иракской фирме станки для прядения асбестового волокна. Потом эти станки были модернизированы иракскими инженерами, и на них стали изготовлять углеродное волокно.

Между противоударным механизмом в хвосте снаряда и носовым конусом размещалось детище доктора Сиддики – небольшая, сравнительно примитивная, но самая настоящая атомная бомба, в которой цепную реакцию должны были инициировать радиоактивные литий и полоний, испускающие поток нейтронов.

В центре бомбы находилось то, что являлось настоящим триумфом иракской военной техники: сфера и пустотелый цилиндр, изготовленные под руководством доктора Джаафара. Вместе сфера и цилиндр весили тридцать пять килограммов и были сделаны из чистого урана-235.

Под густыми черными усами губы президента медленно расплылись в довольной улыбке. Он подошел ближе и пальцем провел по полированной стали.

– Она сработает? Она действительно сработает? – шепотом спросил он.

– Да, сайиди раис, – ответил физик.

Саддам несколько раз кивнул головой в черном берете.

– Друзья, вас нужно поздравить.

Ниже снаряда, на деревянной подставке, была укреплена простая металлическая табличка. На ней было написано: «КУБТ УТ АЛЛАХ».


Тарик Азиз долго и безуспешно размышлял, как передать президенту суть угрозы американцев, столь безапелляционно высказанной ему в Женеве, и стоит ли это делать вообще.

Они знали друг друга двадцать лет. Все эти годы министр с собачьей преданностью служил своему хозяину; он всегда принимал сторону Саддама, когда внутри верхушки баасистской партии еще шла борьба за власть, всегда придерживался того мнения, что благодаря своей звериной хитрости и жестокости в конце концов победит этот выходец из Тикрита, и всегда оказывался прав.

Саддам Хуссейн и Тарик Азиз вдвоем карабкались к вершине власти, но один всегда оставался в тени другого. Седовласому, коренастому Азизу слепым повиновением Хуссейну удалось компенсировать свой главный недостаток: высшее образование и умение разговаривать на двух европейских языках.

Пытками и казнями непосредственно занимались другие, а Тарик Азиз, как и все, кто состояли при дворе Саддама Хуссейна, лишь смотрел со стороны и все одобрял, в том числе и многочисленные чистки, в ходе которых сотни офицеров иракской армии и некогда преданных партийцев были разжалованы и казнены, причем вынесению смертного приговора часто предшествовали долгие мучительные пытки в Абу Граибе.

На глазах Тарика Азиза снимали со всех постов и расстреливали отличных генералов только за то, что те пытались заступиться за своих подчиненных. Он понимал, что настоящие заговорщики умирали в таких муках, какие он боялся себе даже представить.

На его памяти воинственное племя аль-джубури, которое никто не осмеливался оскорбить, потому что выходцы из него занимали едва ли не все высшие посты в армии, было разоружено и уничтожено, а оставшиеся в живых были вынуждены смириться и подчиниться. Тарик Азиз хранил молчание, когда Али Хассан Маджид, сводный брат Саддама Хуссейна, в ту пору занимавший пост министра внутренних дел, организовал истребление курдов не только в Халабже, но и в пятидесяти других городах и деревнях, стертых с лица земли артиллерией, авиацией и отравляющими веществами.

Как и все другие приближенные раиса, Тарик Азиз понимал, что теперь у него нет выбора. Если что-то случится с его хозяином, то навсегда будет покончено и с ним. Однако в отличие от большинства других, Азиз был слишком умен, чтобы верить в популярность режима Саддама. Он боялся не столько армии коалиции, сколько мести народа Ирака, которая не замедлит обрушиться на него, как только падет режим, защищающий Азиза и ему подобных.

Одиннадцатого января, ожидая вызова для отчета о переговорах в Женеве, Тарик Азиз решал одну проблему: как сформулировать угрозу американцев, чтобы обратить неизбежный гнев раиса не на себя. Он понимал: раис вполне может заподозрить, что это он, именно он, министр иностранных дел, подал американцам мысль о такой угрозе. Параноик руководствуется не логикой, а только звериным инстинктом, который может подсказывать иногда верные, а иногда неверные решения. Подозрений раиса было вполне достаточно, чтобы были казнены не только многие невинные люди, но и их семьи.

Два часа спустя Тарик Азиз, возвращаясь к своей машине, облегченно и в то же время недоумевающе улыбался.

Все прошло на удивление гладко. Оказалось, что президент настроен на редкость добродушно. Он одобрительно выслушал взволнованный доклад Тарика Азиза о переговорах в Женеве, об одобрении и поддержке позиции Ирака всеми, с кем бы министр ни обсуждал эту проблему, о том, что на Западе, очевидно, растут антиамериканские настроения.

Саддам понимающе кивал, когда Тарик Азиз свалил всю вину за кризис на американских поджигателей войны и даже когда, увлекшись своими гневными обличениями, министр упомянул, что сказал ему Джеймс Бейкер. Вопреки ожиданию, вспышки гнева раиса не последовало.

Все сидевшие за столом совещаний кипели гневом и искренним негодованием, а Саддам Хуссейн продолжал кивать и улыбаться.

Покидая дворец, министр смеялся, потому что в конце концов раис поздравил его с успешным выполнением миссии в Европе. Казалось, для Саддама не имел никакого значения тот факт, что по всем принятым дипломатическим меркам миссия закончилась полным провалом: Азиз везде и во всем получал только отказы, даже хозяева принимали его с подчеркнуто холодной вежливостью, а все его попытки поколебать решимость коалиции выступить против Ирака закончились ничем.

Недоумение Тарика Азиза вызвала фраза, вскользь брошенная раисом в самом конце аудиенции. Это была как бы ремарка в сторону, предназначавшаяся для ушей лишь одного Азиза. Провожая министра до двери, президент пробормотал:

– Рафик, дорогой мой друг, не беспокойся. Скоро у меня будет готов особый сюрприз для американцев. Не сейчас, пока еще рано. Но если только бени кальб попытаются перейти границу, я отвечу не газами, а кулаком Аллаха.

Тарик Азиз послушно кивнул, хотя не имел ни малейшего представления, что же хотел сказать раис. Как и другие приближенные Саддама, он получил ответ через двадцать четыре часа.


Утром 12 января Совет революционного командования в последний раз собрался в президентском дворце на углу улиц 14-го июля и Кинди. Через неделю дворец был разбомблен до основания, но к тому времени хозяина дворца там уже не было и в помине.

Как обычно, о совещании его участникам сообщили в самый последний момент. Какое бы высокое место ни занимал человек в багдадской иерархии, каким бы доверием ни пользовался, никто – за исключением крохотной группки близких родственников, нескольких друзей и личных телохранителей – не знал, где будет находиться раис в такое-то время любого дня.

Если после семи серьезных заговоров и покушений Саддам Хуссейн остался жив, то это случилось лишь потому, что он с настойчивостью маньяка обеспечивал собственную безопасность, которую не доверил ни контрразведке, ни секретной полиции и уж тем более ни армии – даже ее отборным частям, Республиканской гвардии.

Задачу охраны президента выполнял Амн-аль-Хасс. Все солдаты Амн-аль-Хасса были очень молоды, большинство только-только вышли из подросткового возраста, но они были фанатично преданы Саддаму Хуссейну. Командовал Амн-аль-Хассом родной сын раиса Кусай.

Ни одному заговорщику никогда не удалось бы даже узнать, когда, по какой улице и в каком автомобиле поедет раис. Его визиты на военные базы или промышленные предприятия всегда были неожиданностью не только для тех, к кому приезжал президент, но и для его ближайшего окружения.

Даже в Багдаде президент Ирака никогда не задерживался на одном месте. Иногда несколько дней он проводил в президентском дворце, а потом вдруг исчезал в своем бункере, который находился глубоко под землей за отелем «Рашил».

Каждое поданное Саддаму блюдо сначала должен был попробовать старший сын шеф-повара. Напитки подавались к столу только в нераспечатанных бутылках.

Утром того дня за час до начала совещания специальные посыльные доставили каждому члену Совета революционного командования повестки. Таким образом ни у кого не оставалось времени для подготовки покушения.

Лимузины въезжали в дворцовые ворота и, высадив своих хозяев, отправлялись на специальную стоянку. Каждый из приглашенных должен был пройти под аркой детектора металлических предметов; проносить на совещания личное оружие категорически запрещалось.

Все тридцать три члена совета собрались за Т-образным столом в большом кабинете для заседаний. Восемь из них сидели во главе стола, по четыре человека с каждой стороны трона. Остальные устроились вдоль длинного стола лицом друг к другу.

Из присутствовавших одиннадцать были родственниками президента; все они плюс восемь других членов совета были родом из Тикрита или ближайших к нему поселков, все являлись ветеранами баасистской партии.

Из тридцати трех членов совета десять были членами кабинета министров, девять – генералами сухопутных войск или авиации. Бывший командующий Республиканской гвардией Саади Тумах Аббас только утром получил повышение: он стал министром обороны и теперь, сияя от счастья, занял место во главе стола. Его предшественником был курд Абдаль-Джаббер Шеншалл, который давно заслужил славу безжалостного палача собственного народа.

Армию представляли генералы Мустафа Ради, командующий пехотой, Фарук Ридха, командующий артиллерией, Али Мусули, руководивший инженерными частями, и Абдуллах Кадири, командующий бронетанковыми войсками.

В дальнем конце стола сидели руководители спецслужб безопасности: доктор Убаиди, шеф Мухабарата, Хассан Рахмани, руководитель контрразведки, и Омар Хатиб, шеф секретной полиции.

Вошел раис. Все дружно поднялись и зааплодировали. Президент улыбнулся, занял свое место, жестом позволил сесть остальным и начал читать свое заявление. Совет собирался не для обсуждений, а для того, чтобы внимательно слушать хозяина.

Когда раис дошел до сути заявления, лишь его племянник Хуссейн Камиль не удивился. Сорок минут Саддам разглагольствовал о бесконечных успехах, достигнутых под его руководством, и лишь потом сообщил членам совета новость. Первоначальной реакцией пораженных присутствующих было гробовое молчание.

Все знали, что Ирак долгие годы шел к этой цели, но то, что буквально накануне войны цель была наконец достигнута, казалось невероятным. Уже одна весть об этом достижении могла внушить страх и ужас всему миру и повергнуть в трепет даже могучую Америку. Божественное провидение. Только теперь Бог был не на небесах, он сидел рядом с членами совета и спокойно улыбался.

Заранее знавший обо всем Хуссейн Камиль первым встал и зааплодировал. Его примеру поторопились последовать и другие; каждый боялся подняться последним или хлопать в ладоши не так громко, как другие. Потом возникла обычная проблема: никто не хотел первым прекращать аплодисменты.

Вернувшись спустя два часа в свой кабинет, Хассан Рахмани, образованный и масштабно мыслящий шеф контрразведки, очистил стол от всех бумаг, приказал никого к нему не впускать и подать чашку крепкого черного кофе. Ему нужно было тщательно обдумать новую ситуацию.

Новость потрясла его – как и всех участников совещания. В мгновение ока баланс сил на Среднем Востоке изменился, и пока никто об этом не знал. Раис, подняв руки, с поразительной скромностью призвал прекратить овацию, продолжил совещание, а потом заставил каждого из присутствующих поклясться хранить молчание.

Это Рахмани мог понять. Однако несмотря на охватившую всех радостную эйфорию, которая не миновала и его, он уже предвидел серьезные осложнения.

Ни одно устройство такого типа не стоит и грязного динара, если твои друзья – а еще лучше, твои враги – не знают, что оно у тебя есть. Лишь в этом случае потенциальные недруги приползут к тебе на коленях и будут клясться в вечной дружбе.

Иногда государство, разработавшее собственное ядерное оружие, просто сообщало об успешных испытаниях и предоставляло другим странам сделать выводы самим. В иных случаях правительство лишь намекало на то, что у него есть атомная бомба, но не приводило никаких подтверждений; так поступили, например, Израиль и Южно-Африканская Республика. Тогда всему миру и особенно соседним государствам оставалось лишь догадываться о том, насколько обоснованы эти намеки. Иногда второй вариант давал даже лучшие результаты, ведь человеческая фантазия не знает границ.

Впрочем, Рахмани был убежден, что в случае с Ираком такие уловки окажутся бесполезными. Если даже то, что он услышал на совещании, было правдой, – а Рахмани не был уверен, что совещание не являлось лишь очередным спектаклем, призванным спровоцировать утечку информации и оправдать новую волну расправ и казней, – то за пределами Ирака никто не поверит в реальность атомной бомбы Хуссейна.

Ирак мог запугать страны коалиции только одним способом: доказать, что он действительно располагает ядерным оружием. Судя по всему, сейчас раис не собирался этого делать. Впрочем, в любом случае на этом пути стояло множество препятствий.

Испытания на территории Ирака исключались, это было бы настоящим безумием. Несколькими месяцами раньше можно было бы отправить корабль на юг Индийского океана, оставить его там и на нем взорвать бомбу. Теперь такая возможность тоже исключалась, потому что все порты Ирака были надежно блокированы. Конечно, всегда можно пригласить комиссию из венского Международного агентства по атомной энергии и доказать им, что иракская атомная бомба – не плод горячечного бреда. В конце концов, последние десять лет эксперты из МАГАТЭ приезжали в Ирак чуть ли не каждый год; до сих пор их постоянно обманывали. Если они собственными глазами увидят бомбу, если они с помощью своих приборов убедятся, что это настоящее ядерное оружие, им ничего не останется, как проглотить обиду, раскаяться в своем легковерии и признать правду.

Тем не менее, Рахмани только что слышал, что раис запретил обращаться в МАГАТЭ. Почему? Потому что это была ложь? Или потому, что раис задумал что-то другое? И что самое главное, какая роль во всем этом отводилась ему, Хассану Рахмани?

Долгие месяцы Рахмани рассчитывал на то, что Саддам Хуссейн слепо ввяжется в войну, в которой не сможет победить; теперь эта цель почти достигнута. Но Рахмани надеялся и на то, что поражение Ирака в конце концов приведет к падению режима раиса и к созданию такого правительства, которое будут поддерживать американцы и в котором найдется очень высокое место и для него, Рахмани. Теперь все изменилось. Рахмани понял, что ему нужно время, чтобы все тщательно обдумать, чтобы найти способ, как лучше всего сыграть этой поразительной новой картой.


В тот же день вечером, как только стемнело, на стене за халдейско-христианским храмом святого Иосифа появился условный знак. Нанесенный мелом, он напоминал опрокинутую цифру восемь.

Теперь багдадцы жили в постоянном страхе. Иракское радио не замолкало ни на минуту, извергая потоки пропаганды, которую многие иракцы принимали за чистую монету. Но немало иракцев тайком слушали и передачи Би-би-си, подготовленные в Лондоне и транслировавшиеся на арабском языке с Кипра; они понимали, что бени Наджи говорят правду. Приближалась война.

В городе ходили слухи, что американцы начнут с массированной «ковровой бомбардировки» Багдада, которая приведет к бесчисленным жертвам среди мирного населения. Источником таких слухов был президентский дворец.

Правители Ирака не только распускали слухи о готовящемся американцами массированном бомбовом ударе, но и действительно не стали бы возражать против такого начала войны. Хуссейн и его окружение рассчитывали, что массовые жертвы среди гражданского населения Ирака вызовут энергичные протесты во всем мире и в конце концов под давлением общественного мнения американцы будут вынуждены уйти. Именно по этой причине иностранным корреспондентам еще дозволялось жить в отеле «Рашид»; их даже уговаривали остаться там до начала военных действий. Были подготовлены специальные гиды, в обязанности которых входило помогать иностранным телеоператорам в мгновение ока добираться до ужасающих сцен геноцида – как только таковые появятся в Багдаде.

Дальновидные расчеты иракских политиков почему-то не разделялись жителями Багдада. Многие уже покинули насиженные места: иностранные рабочие и специалисты бежали к иорданской границе и там пополняли и без того переполненные лагеря беженцев из Кувейта, существовавшие уже пять месяцев, а иракцы искали спасения в деревнях.

Не говоря уж об иракцах, никто из миллионов американцев и европейцев, в те дни не сводивших глаз с телевизионных экранов, не имел ни малейшего представления об истинном уровне военной техники, которой распоряжался обосновавшийся в Эр-Рияде мрачноватый Чак Хорнер. Тогда никто не мог предвидеть, что подавляющее большинство целей для бомбовых ударов будет выбрано из богатейшего ассортимента спутниковых аэрофотоснимков и уничтожено бомбами с лазерным наведением на цель, которые чрезвычайно редко поражают то, на что они не были направлены.

Жители Багдада, до которых на базарах и рынках доходила-таки правда, передававшаяся Би-би-си, твердо знали одно: если считать от полуночи 12 января, то ровно через четыре дня истечет последний срок вывода иракских войск из Кувейта. После этого налетят американские самолеты. Город жил тревожным ожиданием.

На своем стареньком велосипеде Майк Мартин медленно выехал с улицы Шурджа и обогнул церковь. Он заметил меловую отметку на стене и, не останавливаясь, покатил дальше. В конце переулка он слез с велосипеда и несколько минут поправлял цепь, время от времени осматриваясь, не дадут ли знать о себе те, кто, возможно, преследует его.

Никого. Из подъездов не доносилось шуршания ботинок переминавшихся с ноги на ногу агентов секретной полиции, над крышами не появилась ничья голова. Мартин медленно покатил назад, на ходу мокрой тряпкой стер условный знак и уехал.

Опрокинутая цифра восемь означала, что сообщение ждет его за шатающимся кирпичом в старой стене недалеко от улицы абу Навас. Эта стена стояла чуть ниже по течению Тигра, меньше чем в полумиле от церкви.

Здесь, на набережной Тигра, он когда-то играл с Хассаном Рахмани и Абделькаримом Бадри. Здесь над горячими угольями верблюжьей колючки уличные торговцы готовили из самых нежных частей речного сазана вкуснейшее блюдо и предлагали его прохожим.

Теперь лавки и чайные были наглухо закрыты, а по набережной гуляли лишь несколько человек. Тишина была на руку Мартину. В самом начале улицы Абу Навас он заметил патруль секретной полиции в гражданской одежде; полицейские не обратили внимания на феллаха, неторопливо катившего на велосипеде по поручению своего хозяина. Появление патруля даже обрадовало Мартина. Хотя полицейские из Амн-аль-Амма славились своей топорной работой, но если бы они захотели устроить засаду у тайника, даже они не стали бы стоять у всех на виду посреди улицы. Они попытались бы сделать что-то хоть немного более скрытное.

Письмо оказалось на месте. Через секунду кирпич занял свое прежнее место, а сложенный в несколько раз листок бумаги – в поясе трусов Мартина. Еще через несколько минут по мосту Ахрар Майк пересек Тигр, миновал Рисафу, потом Карг и благополучно приехал на виллу советского дипломата в Мансуре.

За девять недель жизнь на вилле вошла в свою колею. Русская кухарка и ее муж хорошо относились к Мартину, а он даже научился кое-как изъясняться на их языке. Каждый день Мартин отправлялся в город за свежими продуктами, по дороге осматривая все места для меловых отметок и при необходимости заглядывая в тайники. Он передал Иерихону, которого так ни разу и не видел, четырнадцать писем и получил от него пятнадцать сообщений.

Восемь раз его останавливал патруль секретной полиции, но каждый раз полицейские, увидев перед собой безропотного нищего феллаха с его видавшим виды велосипедом, с корзиной, полной овощей, фруктов, кофе, специй и бакалейных товаров, и прочитав официальное письмо дипломатической миссии, тут же отпускали его.

Мартин, конечно, не знал о составлявшихся в Эр-Рияде и постоянно уточнявшихся стратегических планах союзников. Его задача заключалась в том, чтобы прослушать запись очередной передачи из Эр-Рияда, перевести все вопросы Иерихону на арабский, положить записку в тайник, а потом прочесть ответы Иерихона и передать их по радио Саймону Паксману.

Будучи профессиональным солдатом, Мартин догадывался, что для командования вооруженными силами коалиции, готовившегося к наступлению на Ирак, политическая и военная информация Иерихона должна быть поистине бесценной.

Ночи в Багдаде стали холодными, и для обогрева своей лачуги Мартин обзавелся парафиновой печкой, а вместо свечей он пользовался теперь керосиновой лампой. Из купленной им на рынке мешковины он сделал плотные занавески на все окна. О приближении нежданного гостя Мартин всегда узнавал по хрусту гравия под ногами.

Вернувшись в свою теплую хижину, Мартин закрыл дверь на засов, убедился, что занавески прикрывают каждый квадратный дюйм окон, зажег керосиновую лампу и прочел только что взятое из тайника сообщение Иерихона. Оно было короче обычного, но его содержание потрясло Мартина. Он даже усомнился, правильно ли все понял, и перечитал еще раз, потом пробормотал: «Боже праведный», приподнял несколько каменных плит пола и извлек из тайника магнитофон.

Во избежание недоразумений он медленно и четко продиктовал сообщение Иерихона дважды по-арабски и дважды по-английски и ускорил запись, сократив пятиминутную передачу до полуторасекундного пакетного сигнала.

Майк Мартин передал сообщение Иерихона в двадцать минут первого.


Саймон Паксман знал, что этой ночью «окно» для передачи из Багдада открыто от пятнадцати до тридцати минут первого, поэтому он не торопился ложиться спать. Сообщение было принято, когда Саймон коротал время, играя с одним из радистов в карты. Из комнаты связи выбежал второй радист.

– Саймон, вам лучше послушать самому… и поскорей, – сказал он.

Хотя бригада Сенчери-хауса в Эр-Рияде насчитывала несколько десятков человек, связь с Иерихоном считалась настолько важной и секретной, что в ее детали были посвящены только Паксман, шеф местного бюро Джулиан Грей и два радиста. Три комнаты, в которых работали эти четверо, по сути дела были изолированы от всех других помещений виллы.

В комнате связи, которая прежде была обычной спальней, Саймон Паксман внимательно прислушивался к знакомому голосу, звучавшему с пленки большого магнитофона. Мартин сначала дважды слово в слово прочел сообщение Иерихона по-арабски, потом тоже дважды – в своем переводе на английский.

Паксман почувствовал, как у него по спине пробежал холодок. Получалось, что они в чем-то просчитались, и очень серьезно просчитались. По их данным того, что он услышал, никак не могло быть. Два радиста молча стояли рядом.

– Это он? – требовательно спросил Паксман, как только магнитофон умолк. Первой мыслью было, что Мартина схватили и сообщение на самом деле передал иракский агент, выдающий себя за Мартина.

– Он, я проверил по осциллографу. Я совершенно уверен, что это он.

Голос каждого человека имеет характерные тон и ритм, в нем специфически чередуются высокие и низкие звуки, понижение и повышение громкости. Эти характеристики можно записать и изобразить на экране осциллографа в виде сложного графика, напоминающего электрокардиограмму.

Голос одного человека всегда будет отличаться от голоса другого, как бы тот ни старался подражать первому. Перед отправкой в Багдад голос Майка Мартина несколько раз записали на таком приборе, а потом после каждой передачи из Багдада сравнивали с оригиналом, учитывая эффекты замедления и ускорения записи, возможные искажения в процессе магнитофонной записи или передачи по каналам спутниковой связи.

И на этот раз голос из Багдада сравнили с записанным голосом Мартина. Сомнений не было: это говорил Мартин и никто другой.

Потом у Паксмана мелькнула мысль, что Мартина могли схватить и пытками заставить работать на иракцев; тогда это сообщение могло быть передано под контролем иракских спецслужб. Паксман тут же отверг такое объяснение как чрезвычайно маловероятное.

Во-первых, они заранее договорились об условных знаках – словах, паузах, колебаниях, покашливании, – которые предупредили бы тех, кто принял сообщение в Эр-Рияде, что Мартин передал его не по своей воле. Во-вторых, предыдущее сообщение Мартина было получено всего лишь три дня назад.

Спору нет, иракская секретная полиция не любит миндальничать, но оперативностью она не отличалась никогда. А Мартина не так просто сломить. Если бы его так быстро «сломали» и заставили работать на Ирак, то после пыток он был бы уже развалиной, в нем бы едва теплилась жизнь, а это сказалось бы на его голосе.

Следовательно, у Мартина было все в порядке, а переданное им сообщение он действительно только что получил от Иерихона. И все равно в этом уравнении оставалось слишком много неизвестных. Иерихон мог сказать правду, но мог ошибаться или даже лгать.

– Позовите Джулиана, – приказал Паксман одному из радистов.

Пока радист будил шефа саудовского бюро Сенчери-хауса, который спал наверху, Паксман по линии спецсвязи позвонил своему американскому коллеге Чипу Барберу.

– Чип, приезжайте сюда. И лучше поторопитесь, – сказал он.

С Барбера сон как рукой сняло. Что-то в тоне английского коллеги подсказало ему, что сейчас не время для ленивых сонных пререканий.

– Какие-нибудь сложности, старина?

– Похоже, что так, – согласился Паксман.

Барбер натянул свитер и брюки прямо на пижаму и уже через тридцать минут, в час ночи, был на другом конце города, в местной штаб-квартире Сенчери-хауса. К тому времени у Паксмана был уже отпечатан на двух языках текст сообщения. Оба радиста, проработавшие на Среднем Востоке не один год и хорошо знавшие арабский, подтвердили, что перевод Мартина точен.

– Он шутит, должно быть, – пробормотал Барбер, прослушав запись сообщения.

Паксман показал результаты своих проверок подлинности голоса Мартина.

– Послушайте, Саймон, пока что Иерихон всего лишь сообщает, будто бы он слышал, как сегодня утром – простите, вчера утром – Саддам сказал, что у него есть атомная бомба. Но ведь не исключено, что Саддам врал. Для него соврать ничего не стоит.

Впрочем, такие проблемы решались не в Эр-Рияде. Местные бюро ЦРУ и Интеллидженс сервис могли передавать своим генералам полученную от Иерихона тактическую и даже стратегическую информацию военного характера, но политические вопросы решались в Вашингтоне и Лондоне. Барбер бросил взгляд на часы. В Вашингтоне было семь вечера.

– Сейчас там готовят коктейли, – сказал он. – Я бы порекомендовал им что-нибудь покрепче. Я незамедлительно передам сообщение в Лэнгли.

– А в Лондоне подходит время для какао и бисквитов, – заметил Паксман. – Я сообщу в Сенчери-хаус. Пусть там разбираются.

Барбер уехал. Он отправил Биллу Стюарту надежно зашифрованную копию сообщения Иерихона, указав наивысшую – «космическую» – категорию срочности. Это значило, что где бы ни находился в тот момент Стюарт, шифровальщики разыщут его и вызовут к линии спецсвязи.

Паксман отправил такое же послание Стиву Лэнгу. Того разбудили среди ночи, ему пришлось оставить свою теплую постель и в промозглую погоду мчаться в Лондон.

После этого Паксману оставалось сделать еще одно дело. На четыре часа утра было предусмотрено «окно» для передачи инструкций Мартину. Паксман дождался нужного времени и отправил в Багдад короткое, но совершенно недвусмысленное указание. В нем Мартину приказывалось впредь до особого уведомления не появляться вблизи ни одного из шести тайников. Просто на всякий случай.


В ухаживании за фрейлейн Эдит Харденберг иорданский студент Карим медленно, но верно шел к своей цели. Теперь, когда они гуляли по улицам старой Вены, а под их ногами потрескивал лед на замерзших лужицах, она даже позволяла ему держать себя за руку. Фрейлейн Харденберг призналась себе, что ей приятно, когда ее держит за руку молодой мужчина.

На второй неделе января она купила билеты в «Бургтеатер» (заплатил за билеты Карим). В тот вечер ставили пьесу Гриллпарцера «Гигус и его перстень».

Фрейлейн Харденберг заранее с восторгом объяснила Кариму, что это пьеса о старом короле, у которого было несколько сыновей, и что трон должен был унаследовать тот, кому король завещает свой перстень. Карим следил за действием как завороженный и лишь время от времени заглядывал в текст пьесы.

В антракте Эдит с удовольствием перевела Кариму непонятные места в тексте. Позднее Ави Херцог признался Барзилаи, что смотреть этот спектакль было не многим интереснее, чем следить, как сохнет краска на стене.

– Ты – типичный обыватель, – сказал Барзилаи. – У тебя совершенно отсутствует тяга к культуре.

– Я здесь не для того, чтобы повышать свой культурный уровень, – проворчал Ави.

– Тогда работай.

В воскресенье Эдит как благочестивая католичка пошла на утреннюю мессу в церковь Вотивкирхе. Карим объяснил ей, что он, будучи мусульманином, не может сопровождать ее и подождет в кафе по другую сторону сквера.

Позднее, за кофе, который Карим намеренно сдобрил изрядной порцией шнапса, отчего постоянно бледные щеки Эдит слегка порозовели, он рассказал ей, что между исламом и христианством гораздо больше сходства, чем различий: и мусульмане и христиане поклоняются одному истинному Богу, и у тех и у других есть патриархи и пророки, святые книги и моральные заповеди. Эдит со страхом слушала Карима, но в то же время была поражена. Она боялась, что, слушая его крамольные речи, подвергает опасности свою бессмертную душу, однако с удивлением узнала, что ошибалась, считая, будто мусульмане поклоняются идолам.


– Я бы не прочь пообедать, – сказал Карим три дня спустя.

– Да, разумеется, но вы слишком много тратите на меня, – возразила Эдит.

Она с удивлением обнаружила, что ей нравится смотреть на молодое лицо Карима, в его добрые карие глаза. В то же время она постоянно предостерегала себя, что при их разнице в возрасте – целых десять лет! – просто смешно даже думать о чем-либо, кроме платонической дружбы.

– Но не в ресторане.

– Тогда где же?

– Эдит, а вы сами не можете приготовить обед? Вы ведь умеете готовить? Настоящий венский обед?

При одной мысли об этом Эдит покраснела. Если только она одна не отправлялась на концерт, то каждый вечер в крохотном отгороженном уголке своей квартирки, служившем и кухней и столовой, она готовила себе скромный ужин. Да, конечно, подумала Эдит, я умела готовить. Но это было так давно.

С другой стороны, возразила она себе, Карим столько раз водил ее в дорогие рестораны… к тому же он исключительно хорошо воспитан и обходителен. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы приготовить обед для Карима.


Сказать, что полученное в ночь с 12 на 13 января сообщение Иерихона вызвало в спецслужбах Лондона и Вашингтона оцепенение, значило бы явно недооценить ситуацию. Скорее в руководстве этих служб царила более или менее контролируемая паника.

Большое неудобство вызывал тот факт, что даже существование Иерихона было известно только очень узкому кругу посвященных, а о деталях операции не знал практически никто, кроме непосредственных участников. Принцип сведения числа осведомленных о любой операции к минимуму может показаться чрезмерной осторожностью или даже навязчивой идеей, но его целесообразность не раз подтверждалась на практике.

Все спецслужбы чувствуют свой долг перед работающим на них агентом, даже если по своим человеческим качествам этот агент – настоящий подонок. Ведь он подвергает себя немалому риску.

Тот факт, что Иерихон был типичным наемником и работал за деньги, а не ради высоких идеалов, не играл никакой роли, как и тот факт, что он откровенно предавал свою страну и свое правительство, не имел никакого отношения к делу. В любом случае правительство Ирака ни у кого не вызывало симпатий; один негодяй предавал кучку других, только и всего.

Как бы то ни было, но Иерихон, безусловно, был очень ценным агентом, а в ходе предстоящих боевых действий полученная от него информация могла спасти жизнь многим солдатам союзников. Поэтому и в английских и в американских службах безопасности о его существовании была осведомлена крохотная группа лиц, а среди членов правительств, политических деятелей, гражданских чиновников и генералов никто и не подозревал о каком-то Иерихоне.

По этой причине информацию Иерихона приходилось маскировать самыми разными способами. Чтобы скрыть истинный источник потока секретнейших сведений, было придумано несколько более или менее правдоподобных историй.

Рассказывали, например, что сведения военного характера получены от нескольких иракских офицеров, которые служили в Кувейте и якобы перешли на сторону коалиции. В этих рассказах упоминался некий таинственный майор, который выдал очень много полезных сведений в ходе допросов в одном из секретных центров спецслужб союзников, располагавшемся где-то на Среднем Востоке, но только не в Саудовской Аравии.

Появление информации об иракском оружии массового поражения объяснили тщательным опросом европейских инженеров, работавших в Ираке в период с 1985 по 1990 год, а также некоего молодого иракского ученого, который учился в лондонском Импириал-колледже, влюбился в англичанку и решил остаться в Великобритании.

Что касается сведений политического характера, то согласно официальной версии они были получены путем опроса беженцев из Ирака, от подпольных радиостанций, действовавших в оккупированном Кувейте, а также в результате блестящей работы отделов внешней разведки, занимавшихся перехватом радиопередач и наблюдением с воздуха.

Но как можно было объяснить, что спецслужбам стали известны слова Саддама (какими бы нелепыми они ни казались), произнесенные на закрытом заседании в его личном дворце, при этом не признавшись, что у союзников есть агент в высших эшелонах багдадской иерархии?

А подобное признание грозило большими неприятностями. Во-первых, в результате катастрофически повысилась бы вероятность утечки информации. Однажды попав в министерство, парламент или конгресс, любая информация неизменно просачивалась наружу. Источниками утечки могут быть документы кабинета министров, меморандумы международных организаций, переписка между министерствами и ведомствами.

С точки зрения сотрудников служб безопасности, самыми активными болтунами были политические деятели. О неуловимых шпионах они рассказывали своим женам, подругам, приятелям, парикмахерам, водителям и барменам. Они обменивались друг с другом конфиденциальной информацией даже в ресторане, когда над их столиком в выжидающей позе склонялся официант.

Во-вторых, и в США и в Великобритании было немало настолько оперативных репортеров газет и других средств массовой информации, что по сравнению с ними следователи Скотланд-ярда и ФБР казались неповоротливыми динозаврами. Объяснить таким репортерам источники информации, не упомянув об Иерихоне, было бы очень не просто.

Наконец, и в Лондоне и в Вашингтоне еще учились сотни иракских студентов. Многие из них наверняка являлись агентами шефа Мухабарата доктора Исмаила Убаиди и были готовы в любой момент сообщить обо всем, что они видели или слышали.

Конечно, никто не назовет имени Иерихона, это было совершенно исключено. Однако, чтобы поднять на ноги всю службу контрразведки Рахмани, вполне достаточно даже намека на то, что из Багдада поступила информация, которая не должна была попасть к союзникам. Иракские контрразведчики работали бы круглыми сутками, чтобы найти источник утечки информации. Тогда в лучшем случае Иерихон в целях самозащиты замолчит навсегда, а в худшем – будет разоблачен и схвачен.

До начала воздушной войны оставались считанные дни. Спецслужбы США и Великобритании снова собрали своих экспертов по ядерной физике и попросили их заново оценить всю выданную им ранее информацию. Не упустили ли они чего-то, не может ли все же Ирак обладать большими производственными мощностями по разделению изотопов урана, чем они думали раньше?

В Великобритании снова вызвали на консультации специалистов из Харуэлла и Олдермастона, в Америке – из Сандии, Ливермора и Лос-Аламоса. Особенно жесткому давлению подверглись сотрудники отдела Z из лаборатории Лоуренса в Ливерморе, в задачу которых входило осуществление контроля за распространением ядерного оружия в странах третьего мира.

Ученые мужи довольно раздраженным тоном подтвердили, что они не ошиблись. Даже если взять наихудший вариант, сказали они, даже если предположить, что у Саддама есть не один, а два каскада центрифуг для разделения изотопов методом диффузии и что оба каскада работают уже не год, а два года, то и в этом случае у Ирака может быть лишь половина того количества урана-235, какое необходимо для создания одной-единственной атомной бомбы средней мощности.

В ЦРУ и Интеллидженс сервис было рассмотрено несколько сценариев.

Саддам мог быть введен в заблуждение своими подчиненными. Такая ситуация маловероятна. За наглый обман раиса виновные поплатились бы жизнями.

Саддам мог заявить, что у него есть атомная бомба, но при этом он солгал. Такой вариант представлялся весьма возможным. Саддам мог пойти на такой шаг, например, для того, чтобы поднять моральный дух колеблющихся или запуганных сторонников. Но тогда почему он сообщил эту новость только узкому кругу закоренелых фанатиков, которые не колебались и не собирались предавать своего хозяина? Пропаганда предназначена для подъема духа всего народа и для запугивания врагов. На этот вопрос ответа не было.

Возможно, Саддам вообще не говорил ничего подобного. Тогда сообщение было чистейшей ложью, а лгал Иерихон, скорее всего, из жадности, потому что он чувствовал приближение войны, с началом которой источник его обогащения иссякнет. Он сам оценил свою информацию в миллион долларов.

Иерихон мог лгать еще и потому, что его разоблачили и он во всем признался. Такой вариант развития событий тоже вполне возможен. В этом случае британский связной в Багдаде оказывается в крайне опасном положении.

В этот момент руководство операцией взяло на себя ЦРУ. Как фирма, полностью оплачивающая операцию, оно имело на то полное право.

– Стив, я изложу только самую суть, – говорил Билл Стюарт вечером 14 января, когда он позвонил Стиву Лэнгу по линии спецсвязи. – Или Саддама ввели в заблуждение, или он врет. Возможно также, что Иерихона ввели в заблуждение или он врет. В любом случае за такое вранье дядя Сэм не намерен переводить миллион зеленых на счет в венском банке.

– Билл, а не может ли быть, что правильным окажется все-таки не рассматривавшийся вами сценарий?

– Какой?

– Что Саддам действительно сказал это и что он был прав?

– Никоим образом. Это очередная иракская уловка. Мы на такую приманку не клюнем. Посудите сами, за девять недель Иерихон отлично поработал, хотя теперь нам приходится проверять кое-что из его информации. Половина сведений уже проверена; пока что весь материал оказался вполне добротным. Но последнее сообщение все перевернуло. Мы полагаем, что связи с Иерихоном пришел конец. Мы не знаем почему, но уж так случилось.

– Билл, это создаст для нас тьму проблем.

– Знаю, приятель, потому и звоню вам. Только что закончилось совещание у директора. Или Иерихона схватили и он все рассказал саддамовским головорезам, или он обнаглел сверх всякой меры. Но боюсь, он перейдет к угрозам, как только узнает, что мы не собираемся посылать ему миллион долларов. В любом случае для вашего человека в Багдаде это плохие новости. Он отличный парень, не так ли?

– Лучше не бывает. Чертовски хладнокровен.

– Тогда, Стив, выводите его. Срочно.

– Думаю, придется так и сделать, Билл. Спасибо за информацию. Жаль, это была отличная операция.

– Великолепная, но – была.

Стюарт повесил трубку. Лэнг отправился наверх к сэру Колину.

Через час было принято решение.


Утром 15 января, еще до завтрака, все американские, британские, итальянские, саудовские и кувейтские летчики уже знали, что для них начинается война.

Они считали, что политикам и дипломатам не удалось ее предотвратить. Днем все авиационные подразделения были приведены в состояние повышенной боевой готовности.

Мозговые центры предстоящей воздушной кампании располагались в трех местах в Эр-Рияде и его пригородах.

На окраине эр-риядской базы ВВС было установлено несколько огромных палаток, оборудованных установками для кондиционирования воздуха; через палаточную ткань постоянно пробивался зеленый свет, поэтому весь комплекс называли «Летним театром». Здесь уже несколько недель осуществлялась первичная сортировка бесчисленного множества аэрофотоснимков, которые поставляли службы воздушной разведки; в предстоявшие недели этот поток фотографий должен был вырасти в два-три раза.

Результат работы «Летнего театра», который представлял собой наиболее важную фотоинформацию, собранную в ходе бесчисленных разведывательных полетов, поступал затем в здание штаб-квартиры саудовских королевских военно-воздушных сил, располагавшееся в миле от зеленых палаток. Большая часть штаб-квартиры была передана объединенному командованию ВВС коалиции.

Штаб-квартира представляла собой гигантское здание длиной 150 метров из серого в крапинку бетона и стекла, а объединенное командование занимало весь первый подвальный этаж, который тянулся во всю длину здания.

И даже в этом огромном подвале места не хватало, поэтому соседняя автомобильная стоянка была тоже забита зелеными палатками и фургонами; здесь производилась более тщательная интерпретация аэрофотоснимков.

Все данные, как в фокусе, сходились в объединенном центре обработки изображений – лабиринте соединенных друг с другом комнат, в которых в ходе войны работали двести пятьдесят британских и американских специалистов всех званий из всех трех родов войск. Этот лабиринт называли «Черной дырой».

Официально все мозговые центры подчинялись командующему ВВС коалиции генералу Чаку Хорнеру, однако поскольку последнего часто вызывали в здание министерства обороны, то чаще обязанности руководителя исполнял его заместитель, генерал Бастер Глоссон.

Работавшие в «Черной дыре» ежедневно, а то и по несколько раз в день вносили изменения и уточнения в документ, который называли Графиком основных целей. Он представлял собой карты и перечень всего, что было намечено уничтожить в Ираке с воздуха. На основе графика были разработаны точнейшие указания для каждого командира авиационной части, офицеров разведки всех эскадрилий, всех штабных работников и экипажей – так называемый «Приказ о нанесении воздушного удара».

Каждому дню войны посвящался особый раздел приказа, а каждый раздел представлял собой невероятно детальный документ, насчитывающий более ста машинописных страниц. На подготовку воздушной войны отводилось три дня.

В первый день предполагалось определить процентную долю иракских целей, которые могут быть поражены в течение суток, и типы самолетов, пригодных для нанесения соответствующих бомбовых и ракетных ударов.

Во второй день эти процентные доли иракских целей должны быть преобразованы в конкретные цифры и объекты с точным указанием их расположения. Третий день предназначался для распределения целей между авиачастями – для принятия решения «кому – что». В процессе распределения должно быть решено, какие цели отдаются британским «торнадо», какие – американским «иглам», «томкэтам» с авианосцев или летающим крепостям Б-52.

Только после этого каждому авиакрылу, каждой эскадрилье будет дано конкретное боевое задание на следующий день. Затем начиналась работа для летчиков: найти свою цель, разработать маршрут полета до нее, определить место и время дозаправки в воздухе, спланировать направление удара, подобрать резервные цели в случае невозможности поражения основных и разработать маршрут возвращения на базу.

Командир эскадрильи выберет экипажи – многим эскадрильям в течение одного дня придется поработать с несколькими целями, – назначит ведущих и ведомых.

Офицеры, отвечающие за вооружение (одним из них был Дон Уолкер), подберут необходимое оружие: обычные неуправляемые бомбы, бомбы с лазерным наведением на цель и тому подобное.

Еще в миле по шоссе, которое вело к старому аэродрому, находилось третье здание. Министерство обороны Саудовской Аравии занимало целый квартал: пять соединенных друг с другом семиэтажных зданий из белого бетона, до четвертого этажа которых поднимались колонны с каннелюрами.

Именно на четвертом этаже генералу Норману Шварцкопфу были выделены роскошные аппартаменты, в которых он, впрочем, почти не появлялся. Чтобы быть ближе к своему командному пункту, генерал часто спал в небольшой комнате в полуподвале.

Комплекс министерства длиной четыреста метров и высотой сто футов мог показаться чрезмерно роскошным, но в ходе войны в Персидском заливе, когда Саудовской Аравии неожиданно пришлось принимать несметные полчища иностранных военных, это гигантское здание пришлось как нельзя более кстати.

Под комплексом, во всю его длину, размещались два подземных этажа, из четырехсот метров которых шестьдесят были отданы командованию вооруженных сил коалиции.

Именно в этом подвале всю войну совещались генералы, а штабные офицеры на гигантской карте отмечали, что сделано, что упущено, где были выявлены неизвестные ранее объекты, что изменилось, какова реакция иракских войск и их дислокация.

В тот солнечный, жаркий январский день командир эскадрильи британских ВВС стоял перед висевшей на стене картой, на которой были отмечены семьсот целей на территории Ирака; из них двести сорок подлежали уничтожению в первую очередь. Британский офицер заметил: «Что ж, все готово».

Увы, это было не так. Военные стратеги не знали, что простая человеческая изобретательность с помощью маскировки и камуфляжа обманула все их спутники и сложнейшие приборы.

Как в Кувейте, так и в самом Ираке с помощью радиолокаторов, реагирующих на металл, союзники обнаружили сотни мест, где сосредоточились замаскированные иракские танки. Во многих случаях эти «танки» были изготовлены из фанеры, картона и тонкой жести, а отклик детекторов металла обеспечивали спрятанные внутри этих игрушек бочки с металлоломом.

На десятках старых грузовиков, с которых были сняты кузовы, иракцы установили подобие рельсов для запуска ракет типа «скад». Через несколько дней союзники будут старательно уничтожать эти «ракетные установки».

Еще более серьезные последствия мог иметь тот факт, что союзники так и не узнали о примерно семидесяти важных объектах, связанных с производством оружия массового поражения, потому что эти объекты были спрятаны глубоко под землей или искусно замаскированы под вполне невинные мирные предприятия.

Позже военные стратеги будут удивляться, как иракцам удается с такой непостижимой скоростью восстанавливать целые дивизии, а еще позже инспекторы ООН будут открывать один неизвестный завод или склад за другим и убеждаться, что в подземельях скрыто еще немало тайных военных предприятий.

Но в тот жаркий январь 1991 года никто об этом не догадывался.


Молодые летчики, готовившиеся к боевым вылетам на бесчисленных аэродромах от Тамука на западе до Бахрейна на востоке и до сверхсекретной базы Хамис Мушаит на юге, знали одно: через сорок часов для них начнется война, с которой кому-то из них не суждено вернуться.

В последний день перед тем, как начнутся предполетные инструктажи, большинство летчиков писали домой. Одни, не зная, что сказать, покусывали авторучки, других не покидали мысли о женах и детях; привыкшие иметь дело с тоннами смертоносного металла, они никак не могли выразить свои переживания словами, и на глаза у них наворачивались слезы. Третьи хотели в письме сказать то, что раньше лишь шептали любимым, а отцы наказывали сыновьям – если случится худшее, заботиться о матерях.

В Эль-Харце командир авиакрыла коротко сообщил новость личному составу 336-й эскадрильи, собравшемуся в палатке для инструктажа. Вместе со всеми о теперь уже неизбежной войне узнал и капитан Дон Уолкер. Еще не было и девяти часов утра, но горячее солнце пустыни уже раскалило воздух и песок.

Летчики расходились молча, каждый думал о своем. Впрочем, все пришли примерно к одному выводу: значит, последняя попытка предотвратить войну провалилась, значит, политики и дипломаты, которые, стараясь избежать войны, мотались с конференции на конференцию, делали официальные заявления и вставали в позу, требовали, просили, угрожали и умоляли, потерпели фиаско. Все было напрасно.

По крайней мере, так думали все молодые летчики, которым только что стало известно, что разговоры кончились. Они не знали и не понимали, что их судьба была решена еще несколько месяцев назад.

Уолкер видел, как командир эскадрильи Стив Тернер ушел в свою палатку, чтобы написать, возможно, последнее письмо Бетти-Джейн, которая жила в Гоулдзборо, что в штате Северная Каролина. Рэнди Робертс перекинулся парой слов с Бумером Хенри, потом они разошлись.

Дон Уолкер поднял голову и посмотрел на бледно-голубой небосклон. Еще мальчишкой в Талсе он мечтал стать хозяином неба, и вот теперь в том же небе он может погибнуть, не дожив и до тридцати лет. Дон направился в пустыню. Как и другим, в эти минуты ему хотелось побыть одному.

Аэродром в Эль-Харце не был обнесен забором. Там, где кончались палатки и бетонные полосы, начинались коричнево-желтые пески и камни – и так до самого горизонта и на много миль за ним. Дон миновал раковины ангаров, скучившиеся вокруг бетонированной площадки, на которой механики и электрики проверяли и перепроверяли каждый узел самолетов; когда машинам придется подняться в небо, они должны быть настолько безотказны и совершенны, насколько это вообще в человеческих силах.

На площадке стоял и F-15 Уолкера. Глядя на свой самолет со стороны, Дон, как обычно, испытал чувство благоговейного страха. Истребитель, буквально облепленный со всех сторон, снизу и сверху роем людей в комбинезонах, напоминал ему приготовившегося к прыжку хищного зверя. Этот зверь не знал ни любви, ни зависти, ни ненависти, ни страха; он лишь терпеливо ждал, когда ему наконец будет позволено сделать то, для чего он и был предназначен еще в конструкторском бюро: нести смерть и разрушение тем, на кого укажет президент Соединенных Штатов Америки. Уолкер завидовал своему «иглу»: несмотря на невероятную сложность, самолет ничего не чувствовал, ничего не боялся. Дон Уолкер миновал последние палатки, и теперь под его ногами были лишь песок и глинистый сланец пустыни. От ослепляющего солнца его глаза защищали козырек бейсбольной шапочки и летные очки, а палящих лучей солнца он почти не замечал.

Восемь лет Уолкер летал на американских самолетах, потому что ему нравилось летать, но до сегодняшнего дня он ни разу всерьез не задумывался над тем, что может погибнуть в бою. Каждый военный летчик мечтает о том, чтобы ему представилась возможность испытать свое искусство, свое хладнокровие и превосходство своей машины не в тренировочном полете, а в настоящем соперничестве с другим летчиком. Но подсознательно он надеется, что этого никогда не случится и ему никогда не придется убивать людей или самому погибнуть от пули другого летчика.

В тот день Уолкер наконец понял, что этим надеждам не суждено сбыться, что все годы учебы и тренировочных полетов закономерно привели его в это место, откуда через сорок часов он снова поднимет в небо свой «игл». Только на этот раз он может и не вернуться.

Как и другие летчики, Дон вспомнил свой дом. Он был единственным ребенком в семье и пока не успел жениться, поэтому думал о родителях. Он вспомнил проведенное в Талсе детство, как он играл в саду за домом, тот день, когда ему в первый раз подарили перчатку принимающего и он до заката заставлял отца бросать ему мяч.

Потом он вспомнил каникулы, проведенные вместе с родителями. Это было еще до колледжа. На всю жизнь запечатлелись в памяти летние каникулы, на Аляске, куда отец взял его с собой на рыбалку. На такую серьезную рыбалку отправлялись только мужчины, а Дону в то лето исполнилось двенадцать.

Тогда Рей Уолкер был почти на двадцать лет моложе, стройней, выносливей и сильней сына; теперь время взяло свое и в этом смысле они поменялись местами. Вместе с другими отпускниками они наняли каяк и проводника, на каяке бороздили холодную воду залива Глейшер-Бей, видели черных медведей, лакомившихся ягодами на склонах гор, смотрели, как над ледником Менденхолл, за Джуно, всходит солнце. В бухте Халибут-Хоул они поймали двух семидесятифунтовых чудовищ, а в проливе недалеко от Ситки – огромную чавычу.

Дон Уолкер шел по бескрайней пустыне в тысячах миль от своего дома, и по его лицу текли слезы; он их не вытирал, они быстро высыхали на солнце. Если его убьют, значит, он уже не сможет жениться и вырастить детей. Дважды он был очень близок к тому, чтобы сделать предложение. Первый раз это случилось еще в колледже, но тогда Дон был очень молод и позже понял, что то было всего лишь увлечение. Во второй раз он познакомился возле базы Макконнелл с более зрелой женщиной, но та дала ему понять, что никогда не выйдет замуж за летчика-истребителя.

Теперь Дону как никогда прежде хотелось, чтобы вечерами дома его встречала жена, чтобы у него была дочь, которой перед сном нужно было бы рассказывать сказки, и сын, которого он учил бы, как остановить закрученный футбольный мяч, как принимать и подавать в бейсболе, как путешествовать и ловить рыбу – всему, чему когда-то учил его отец. А больше всего Дону хотелось вернуться в Талсу и обнять свою мать, которая всегда очень переживала за сына, хотя тот мужественно не признавался, что иногда ему приходится рисковать…

Потом Дон Уолкер вернулся на базу, в свою палатку, которую он делил с другими пилотами, сел за расшатанный стол и попытался написать домой. Это оказалось совсем непросто. Обычно в письмах он рассказывал о погоде, о последних событиях в эскадрилье и в ближайшем к базе городке. На этот раз нужно было написать что-то иное.

Как и многие другие, Дон все же исписал в этот день две страницы. Он попытался выразить словами свои мысли, а это было очень трудно.

Дон сообщил им то, о чем утром объявил командир авиакрыла, и объяснил, что это значит, просил их не беспокоиться за него. Ведь он был подготовлен лучше любого летчика в мире, он летал на лучшем истребителе в мире в составе лучших военно-воздушных сил мира.

В письме Дон извинился, что причинял родителям неприятности, благодарил их за то, что они для него сделали за все эти годы, с пеленок до выпускного парада, на котором генерал приколол ему на грудь заветные «крылышки». Чтобы попасть на тот парад, родителям Дона пришлось пересечь всю Америку от одного океана до другого.

Дон написал, что через сорок часов он снова поднимет в воздух свой «игл», но на этот раз все будет по-другому. Впервые в жизни он будет пытаться убить других, а те постараются уничтожить его.

Он не увидит лиц своих врагов, не почувствует их страха, а они не увидят его лица – такова современная война. Но если враг окажется более ловким, а Дон потерпит неудачу, то пусть его родители знают, что он очень любит их. Он надеется, что был не самым плохим сыном.

Закончив письмо, Дон Уолкер запечатал конверт. В тот день по всей Саудовской Аравии было заклеено много конвертов. Потом их забрала военная почта, а еще чуть позже письма были доставлены в Трентон, Талсу, Лондон, Рим, Руан и множество других городов.


В тот же день ночью Майк Мартин получил инструкции от своих инспекторов из Эр-Рияда. Он замедлил запись и услышал голос Саймона Паксмана. Инструкции были короткими, четкими и ясными.

Последнее сообщение Иерихона оказалось ложным, в нем не было ни капли правды. Выводы экспертов убедительно показывают, что ни при каких условиях Иерихон не может быть прав.

Иерихон мог лгать умышленно или непреднамеренно. Если он лгал умышленно, то тому могло быть несколько причин. Он мог соблазниться возможностью заработать огромную сумму денег или – по своей воле или по принуждению – решил ввести союзников в заблуждение. Если же он лгал непреднамеренно, то его самого ввели в заблуждение. В любом случае его ждет разочарование: за такую чушь ЦРУ не хотело платить ни цента.

Учитывая все эти факты, мы пришли к убеждению, что операция окончательно сорвана и ключи к ней Иерихон или уже передал, или передаст в ближайшем будущем иракской контрразведке, которой «теперь руководит ваш друг Хассан Рахмани». Возможно, Иерихон станет искать способ, как отомстить союзникам, и напишет анонимное письмо.

Теперь нужно считать, что все шесть тайников находятся под наблюдением иракских служб безопасности. К ним нельзя приближаться ни при каких обстоятельствах. Мартину приказывалось подготовиться к тому, чтобы при первой возможности, которая скорее всего представится в момент всеобщего хаоса через двадцать четыре часа, ускользнуть из Ирака. Конец сообщения.

Всю ночь Мартин обдумывал инструкции Паксмана. Его не удивило, что Запад не поверил Иерихону, но известие о том, что тот не получит больше ни цента, было тяжелым ударом. В конце концов, рассуждал Мартин, Иерихон всего лишь передал то, что Саддам сказал на каком-то закрытом заседании. Предположим, Саддам врал; что ж, в этом нет ничего нового. Но разве Иерихон в такой ситуации должен был промолчать? Другое дело, что требовать миллион за непроверенную информацию было явной наглостью.

В остальном логика Паксмана была безупречна. Через пять-шесть дней Иерихон проверит счет и узнает, что денег нет. Разумеется, он будет обижен и возмущен. Если его уже не разоблачили и он не попал в лапы мучителей Омара Хатиба, то, вполне возможно, он ответит анонимным письмом в контрразведку.

И тем не менее, со стороны Иерихона это было бы глупостью. Если Мартина схватят, то неизвестно, сколько он сможет продержаться, попав в лапы пыточных дел мастеров, и не выдаст ли он в конце концов своим мучителям информацию, которая приведет их к Иерихону, кем бы тот ни был.

К сожалению, людям свойственно делать глупости. Паксман прав, тайники могут быть под наблюдением.

Что же касается того, чтобы незаметно ускользнуть из Багдада, то это легко сказать, но трудно сделать. Слушая разговоры на базарах, Мартин понял, что все ведущие из города дороги перекрыты патрулями Амн-аль-Амма и военной полиции, которые ищут дезертиров и тех, кто уклоняется от службы в армии. Подписанное советским дипломатом Куликовым письмо давало Мартину возможность работать садовником в Багдаде, но патрульным полицейским было бы трудно объяснить, что делает садовник дипломата в пустыне, где был зарыт его мотоцикл.

В конце концов Майкл Мартин решил пока оставаться на вилле дипломата. Вероятно, это было самое безопасное место в Багдаде.


Глава 13 | Кулак Аллаха | Глава 15