home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

Паровоз еле полз вперед, рельсы скрипели под его непомерной тяжестью. Фергюсон затормозил, и из трубы со свистом вырвалась струя пара.

Чак высунулся из кабины:

— Расцепляй!

Тормозной кондуктор соскочил с тендера и вытащил палец, крепивший двадцативагонный состав к локомотиву. Бросив взгляд вперед, стрелочник дал отмашку, что путь свободен. Опустив рукоятку на деление вниз, Чак начал загонять паровоз на боковую ветку. Прямо на путях высился массивный помост, сделанный из необработанных бревен. Локомотив взобрался вверх на эстакаду и затормозил; деревянный помост задрожал, но выдержал. Сбоку от путей стоял сигнальщик, который жестами показывал, что Чаку нужно подать паровоз еще немного вперед. Наконец сигнальщик скрестил руки у себя над головой — это был знак, что надо остановиться.

— Приехали, — крикнул Фергюсон, захлопывая дымовую заслонку и открывая воздушные клапаны.

«Господи, неужели я это сделал?» — подумал он, вытирая пот носовым платком, покрытым масляными пятнами. Спустившись на землю, он взглянул на кран, на котором будет теперь установлен паровой двигатель. Когда ведущие колеса соединят с блоками, подъемник будет готов к работе. Кран сможет поднимать локомотивы целиком и переносить их на поворотный круг. На первом повороте круга паровой двигатель будет отделяться от рамы. Затем кран перенесет паровик к верфи и поставит его на судно, стоящее у причала, в то время как паровозную раму оттянут на запасной путь. После того как корабль отойдет от причала, последует новый поворот круга, и все можно будет начинать сначала.

Оставив свой локомотив, Чак вернулся к брошенному на путях составу. Сотни корабелов облепили грузовые вагоны, где хранились драгоценные инструменты, вывезенные из мастерских Испании, и тут же относили оборудование вниз к верфям. Железнодорожники, руководившие разгрузкой, выкрикивали команды ничего не понимающим римлянам. Фергюсон вдруг подумал, что без этих инструментов, досок и плавильного оборудования было бы невозможно успеть в срок завершить всю работу. Сейчас же невозможное превратилось в маловероятное.

Оглянувшись, он в изумлении покачал головой, поражаясь тому, как много они успели сделать всего за тринадцать дней. Сколько видел глаз, тянулась цепь из окутанных паром поездов; их грузовые вагоны были доверху набиты припасами и шпалами, а платформы аж трещали под весом рельсов. Поезда подходили прямо к верфям, причем для прокладки железнодорожной ветки пришлось разрушить несколько домов. Поезда добирались даже до форума, который находился на таком крутом холме, что паровоз с трудом поднимался вверх, а скатывать вагоны вниз приходилось вручную, так как иначе состав бы неминуемо сошел с рельсов. Пустые вагоны отводились за пределы города. Это был настоящий хаос!

Четыре мили в день и пять с четвертью за последние сутки — это был бешеный темп. Даже старику Герману Гаупту было далеко до этого рекорда. Впрочем, у Гаупта на прокладке линии не работало десять с лишним тысяч человек.

Но работа была пока не закончена. Железную дорогу надо протянуть еще на четыре мили до Остии. После того как вагоны будут разгружены, они станут не нужны, и их придется куда-нибудь отогнать, чтобы они не мешали работать.

— Ты совершил титанический труд, Фергюсон, — произнес подошедший сзади Винсент.

— Да, но есть одна проблема.

— О чем ты?

— Мне это только теперь пришло в голову, — качая головой, ответил Чак. — Чтобы отвести все эти вагоны обратно в Суздаль после окончания войны, потребуется уйма времени и сил. Все вагоны и грузовые платформы железной дороги окажутся на запасном пути почти в восьмидесяти милях от основной ветки. Все двигатели, кроме пяти локомотивов Киндреда и двух паровозов, работающих здесь, будут установлены на корабли. Железнодорожное движение окажется парализованным на много месяцев. И к тому же у нас пока нет двигателя такой мощности, чтобы поднять хоть один вагон обратно на форум.

— Ты уже строишь планы того, что будет после окончания войны?

— Конечно.

— Думаешь, мы ее выиграем?

— Я инженер, и мой командир Майна заведует тылом и снабжением. У меня своих дел по горло, а всем остальным пусть занимается Эндрю. Пойдем, хочу посмотреть, как идут дела на нашем первом броненосце.

Идя первым, Чак перелез через кучу шпал и вышел к верфям. Прямо под ним у причала покачивалось огромное судно для перевозки зерна, на котором кипела работа Спустившись вниз по лестнице, Фергюсон спрыгнул на палубу.

Корабелы подняли на них глаза, кивнули в знак приветствия и продолжили свою работу.

— Кажется, оно слишком высоко торчит над водой, — заметил Винсент.

— На одну броню уйдет еще сто тонн железа и столько же дерева. Прибавь сюда вес пушек, двигателей, команды и припасов, и в итоге получится не меньше трехсот пятидесяти тонн. Надеюсь, что Буллфинч не напутал с водоизмещением, а то, скажу я тебе, дело может кончиться плохо. — Наклонившись над открытым люком рядом с кормой, Фергюсон заглянул в трюм. — Мы установили станины для двух двигателей. Ведущие валы гребных винтов будут соединяться с паровиками кожаными приводными ремнями. Буллфинч немного побушевал по этому поводу — сказал, что, если они промокнут, у нас возникнут большие трудности, — но у меня просто нет времени, чтобы придумывать другую передачу.

— Кажется, там в трюме полно места, — сказал Винсент, встав на колени рядом с Чаком и тоже заглядывая вниз.

— Оно будет заполнено дровами, и еще придется тащить на буксире баржи с дополнительным топливом. Ну и нужно оставить место для солдат и боеприпасов. Ладно, пошли дальше.

Вскоре они снова остановились, и Фергюсон чуть ли не с любовью уставился на орудийную башню, возвышающуюся в середине корабля. Взобравшись на верх шестифутового сооружения, он уселся на краю. Внизу рабочие занимались своими делами.

Винсент вскарабкался вслед за ним.

— Крышу пока не положили, — возбужденно объяснял Чак. — Сначала установим пушки.

Наклонившись, инженер постучал по стене рубки: — Двойной слой шпал, два фута в толщину наверху и три внизу. Потом укрепим два слоя рельсов. Первый слой забьем прямо в дерево. Второй будет крепиться к первому болтами. Если бы у меня была еще пара месяцев и хороший пресс, я бы расплющил рельсы на пластины, а так между ними будут зазоры. Но все равно, это несколько дюймов брони.

— Думаешь, они выдержат попадание снаряда?

— Здесь будет все греметь и грохотать, как в лавке жестянщика во время землетрясения, но пятидесятифунтовое ядро эту стенку не пробьет. На палубу мы положим один слой шпал и сверху один слой рельсов. Потом покроем их досками, чтобы легче было ходить.

По бокам тоже закрепим рельсы, причем на пару футов ниже ватерлинии, на случай подводной пробоины. Вопрос в том, — продолжил Фергюсон, — что мы не знаем, как поведут себя эти посудины во время волнения. Трюмы-то у них большие, но почти вся тяжесть приходится на верхнюю часть судна. Боюсь, они будут плавать не лучше калош. Все опять упирается в недостаток времени, к тому же я очень мало знаю о судах — это вотчина Буллфинча, но мне хотелось бы лучше в этом разбираться. Ты ведь знаешь, я специалист по железным дорогам.

— Твои слова звучат не очень оптимистично, — негромко отозвался Винсент.

— Да ладно. Поставь перед инженером задачу, снабди его хорошими инструментами, дай немного времени, и он ее решит. А я ведь настоящий инженер, Винсент. Полковник дал мне работу, и, черт побери, я ее сделаю. А военная стратегия, битвы — это его дело. И твое, конечно.

— Хотел бы я поменяться с тобой местами, — глухо произнес Винсент.

Чак посмотрел на юношу и расхохотался:

— Ты не понимаешь, о чем говоришь! У меня осталось шесть дней, чтобы закончить постройку броненосцев. На каждом корабле будет по два двигателя, но я все равно не уверен, что им хватит мощности. А если эти проклятые посудины отойдут от причала и сломаются или, хуже того, просто пойдут ко дну, я войду в историю как Безумный Фергюсон. Да я бы с радостью поменялся с тобой местами и еще доплатил бы!

— А ты давно в Тридцать пятом? — вдруг поинтересовался Винсент.

— С шестьдесят второго. Господи, мои родители такой хай подняли…

— Ты ведь учился на инженера. Почему же ты не пошел в инженерные войска? Получил бы офицерское звание.

Фергюсон замотал головой:

— Мой лучший друг, Фрэнк Смит, собрался записаться в Тридцать пятый и все уши прожужжал мне насчет того, что я не увижу настоящего дела, если пойду в инженерные войска. — Так ты хотел драться?

— Конечно, а ты нет? Дьявол, все вокруг говорят, что ты лучший солдат в армии!

Винсент грустно покачал головой.

— И ты записался в Тридцать пятый?

— Перед Антьетамом, так же как и полковник. С тех пор участвовал во всех битвах, хотя я много болел и полковник постоянно уговаривал меня перейти на работу в тылу.

— Почему же ты отказывался?

— Потому что мятежники убили Фрэнка, — тихо ответил Чак. — Он и пяти минут не прожил в своем первом бою, на Антиетаме. — Фергюсон немного помолчал. — Мне нравилось убивать мятежников, — закончил он. — По крайней мере мне так казалось.

Чак пристально посмотрел на Винсента. Лицо юноши все еще было рябым и опухшим, но постепенно приходило в норму.

— Тебя что-то беспокоит, Винсент? — осторожно спросил Чак.

Тот не ответил.

— Я слышал, что ты выпустил шесть пуль в мерка уже после того, как он был мертв, — наконец осторожно заметил Фергюсон.

— Мне это понравилось, — поднял голову Винсент, и его глаза засверкали. — Смотреть, как пули вонзаются в него, как дергается его тело. Мне начинает казаться, что нет никакого Бога, что все мы по природе своей убийцы, а то, чему меня учили всю жизнь, — чепуха.

Он вздохнул. Он все-таки произнес эти слова, которые не мог заставить себя сказать Эндрю или Эмилу. После того боя Дмитрий смотрел на него как-то странно, как обеспокоенный отец. Они все не понимали его. Винсент едва знал Фергюсона, может, поэтому ему было легче с ним разговаривать.

Лицо Чака выражало печаль.

— Я не брал в руки оружие с тех пор, как мы здесь оказались, — сказал он, — кроме того последнего боя на площади, когда мы решили, что все пропало. Мне сказали, что я слишком ценен, чтобы подставлять себя под стрелы или пули. Ты справишься со своей бедой, Винсент.

— А ты справился?

Фергюсон огляделся. Вокруг вовсю кипела работа.

— Я нашел для себя другое занятие и другую цель, — тихо произнес он.

— Мне не нужно ничего другого, — голос Винсента заледенел. — Мне казалось, что с этим покончено. Я даже сказал Эндрю, что больше не хочу воевать. Но когда я увидел этого мерка, ярость просто вырвалась из меня. И я предвкушаю тот день, когда это чувство охватит меня снова.

На губах Винсента заиграла улыбка.

«В этом последнем бою он свихнулся», — содрогнувшись подумал Чак.

Григорий остановил коня на вершине невысокого, покрытого травой холма. Спешившись с Меркурия, он закряхтел — болела каждая клеточка его тела.

Закрыв ладонью глаза от солнца, юноша посмотрел на север. Вдали виднелись недавно оставленные им холмы, покрытые лесом, и он страстно пожелал вернуться туда, чтобы, вдыхая дурманящий аромат хвои, укрыться от палящего солнца в тени высоких сосен. Потянувшись за бурдюком, он отцепил его от седла и поднес к морде Меркурия.

Далеко ли до цели? Три дня Григорий ехал окраиной леса. Однажды он заметил дюжину всадников верхом на огромных битюгах, ехавших по степи в нескольких милях от него.

Три последних дня линия горизонта была освещена множеством огней, горящих на расстоянии пары миль один от другого. «Проклятые ублюдки поджигают железную дорогу», — мрачно подумал Григорий. Вчера он вброд перешел верховья реки Пенобскот и видел на этом берегу следы лошадиных копыт. Не за ним ли они охотятся? Но сегодня утром юноша уже не увидел огней на краю горизонта; должно быть, они были уже вне поля его видимости. Теперь настала пора поворачивать на юго-запад и возвращаться к железной дороге, а потом во весь опор нестись до ближайшей цистерны с водой. Несомненно, она будет охраняться и там будет телеграфист, который сможет отправить послание в Суздаль.

— Поехали дальше, дружок, — произнес Григорий, отнимая бурдюк от морды Меркурия. Конь протестующе заржал, требуя, чтобы ему дали еще воды. Юноша рассмеялся, достал из седельной сумки яблоко и предложил его своему четвероногому спутнику, который был полностью удовлетворен таким исходом дела.

То, что полковник доверил ему своего коня, Григорий считал такой же честью, как и то, что Эндрю вообще выбрал именно его, чтобы доставить по назначению важнейшее послание. Ясное дело, после такого задания он получит повышение.

Приторочив бурдюк к седлу, Суздалец забрался на коня и издал болезненный стон, вновь почувствовав под собой кожаное седло.

— Трогайся.

Григорий продолжал свое путешествие по бескрайней степи. Его голова была низко опущена, он устало покачивался в седле, не обращая внимания на пологие спуски и невысокие подъемы, попадающиеся у него на пути.

Что-то ударило его в бок, но боли он не почувствовал.

Меркурий громко заржал и перешел на галоп.

Григорий попытался вздохнуть, но у него ничего не получилось.

Раздался щелчок, и он увидел дымок, поднимавшийся из травы.

«Меня подстрелили, — с ужасом подумал он. — Милостивый Кесус, меня подстрелили!»

И в этот момент пришла ослепляющая боль, при каждом шаге Меркурия невидимый кинжал вонзался ему в сердце.

Григорий бросил взгляд налево и увидел, как из высокой травы вырастают два всадника, галопом несущиеся прямо на него.

«Они подстрелили меня!»

Юноша схватился за бок и поднес руку к глазам. С его пальцев стекала кровь.

Всадники вытащили мечи, и ветер донес до него их издевательский смех.

«Послание, полковник доверил мне послание».

Григорий пришпорил Меркурия, и конь молнией помчался вперед. Юноша прикусил губу, чтобы не кричать, но боль была сильнее его. Над раскаленной степью звучал отчаянный крик раненого.

Главная городская площадь была пуста; казалось, в Суздале не осталось ни одного человека. После пяти дней ожесточенных боев над городом повисло тревожное молчание.

Но город жил. В Суздале бушевала гражданская война, и обе стороны, как братья, спорящие из-за наследства, готовы были идти до последнего, считая, что лучше сжечь дом, чем отдать его другому.

Над зданием собора взмыл флаг, и с северной стороны церкви открылась боковая дверь. Калин знал, что в это же мгновение распахнулась дверь и в южной части собора.

С обеих сторон дома застыли солдаты с мушкетами наперевес, готовые защищать своего президента в случае нового предательства. Рядом с Калином стояли четыре телохранителя, загораживая ему вид на площадь.

— Будьте осторожны, — отрывисто произнес Ганс.

— Не беспокойся обо мне. Даже этот пес не осмелится напасть на меня во владениях Касмара.

— Мы тут будем начеку, и не забывайте про пушку у себя в кармане.

Калин рассеянно кивнул, машинально нащупывая револьвер под мышкой. Он считал эту предосторожность излишней, но Ганс прервал его возражения на корню, заявив, что просто не пустит его на встречу, если Калин откажется взять оружие.

В дверях собора появился священник и жестом предложил ему войти. Президент вышел из здания штаба, в котором он ждал приглашения, и его тут же с двух сторон обступили телохранители, быстрым шагом направившиеся к церкви, так что Калину приходилось бежать, чтобы успевать за ними. Запыхавшись, он добрался до порога собора. По старинному обычаю, низко поклонился священнику, коснувшись рукой земли.

— Господин президент, это я должен вам кланяться, — срывающимся голосом произнес священник.

Калин дал знак телохранителям, которые немедленно вернулись обратно, и зашел в церковь. Священник захлопнул за ним дверь и закрыл ее на засов.

— Простите меня, господин президент, но я должен выполнить свой долг, — прошептал он и начал неловко обыскивать Калина.

Вдруг он замер и посмотрел Калину в глаза.

Калин сконфуженно расстегнул мундир и протянул священнику револьвер, который тот осторожно положил на стоявший рядом столик.

— Прошу меня простить, — выдавил Калин.

— Мы живем в ужасное время, — отозвался священник и предложил Калину следовать за ним.

В соборе стоял знакомый с детства запах свечей и ладана, и Калин унесся памятью в те далекие дни, когда он был еще простым крестьянином и ходил в церковь слушать песнопения, прославляющие Перма и Кесуса.

Войдя в неф собора, он встал на колени и осенил себя православным крестом. Поднявшись, Калин прошел в южное крыло и, дойдя до середины длинного коридора, оказался перед дверью в кабинет Касмара.

В другом конце коридора отворилась дверь, и он увидел священника, за которым шли два человека. Калин отвернулся и больше не смотрел в ту сторону.

Секунду спустя распахнулась дверь, перед которой он стоял. На пороге появился Касмар, в роскошном облачении верховного священника. Его багряная ряса была вышита серебром, и Калину показалось, что это внутренний свет самого Касмара вырывается наружу. Высокая митра патриарха была украшена серебром, а крест на ней был из литого золота. Калин никогда не видел его таким. Он привык, что и в церкви, и в кресле судьи Касмар всегда носит простую черную рясу.

Калин опять низко поклонился и краем глаза заметил, что Михаил последовал его примеру, а Кромвель остался стоять, равнодушно скрестив руки у себя на груди.

— Именем церкви я обещал вам троим безопасность, — провозгласил Касмар. — Помните об этом, ибо вы находитесь на освященной земле.

Калин ощутил укол стыда, вспомнив про свой револьвер, но ничего не сказал и вслед за Михаилом, желавшим быть первым во всем, вошел в кабинет патриарха.

Касмар сел во главе стола, и Калин, заметив одинокий стул напротив двери, сел лицом к лицу со своими врагами.

— Об этой встрече меня попросил Михаил, — начал Касмар. — Я согласился стать посредником, надеясь, что нам удастся прекратить это бессмысленное кровопролитие, вновь охватившее наш город. Поэтому я. даю ему возможность говорить первым.

Михаил обменялся взглядом с Кромвелем и повернулся к Калину.

— Шесть дней назад мои силы освободили южную часть города, — начал он. — По-моему, пришло время, Калинка, чтобы прекратить это безумие. Как президент Руси, я хочу договориться с тобой об условиях сдачи, чтобы не дать нашему городу сгореть дотла.

— Шесть дней назад ты предал свою страну и впустил в город вражескую армию! — взорвался Калин. — Ты называешь себя президентом? А кто тебя выбирал? Тебя поддерживают только бывшая знать, недовольные купцы и карфагенская армия!

— Предал свою страну? На моей стороне десять сенаторов!

— А на моей двадцать четыре! И со мной поддержка армии.

Раньше Калин слишком верил в нерушимость законов. Винсент воодушевленно рассказывал ему о том, чтоперед властью закона все равны и каждого, кто нарушит его, ждет неминуемая кара. Но что делать с теми, кто смеется над законом, кто извращает его и использует как инструмент для достижения своих целей? Коррумпированный сенатор, который без малейших угрызений совести продает свой народ, — этого Калин понять не мог. Теперь он видел, что такие люди могут придумать законы, оберегающие их. Так, любой из них мог бы даже убить человека — женщину, ребенка, кого угодно — и не понести никакого наказания. Это стало бы возвращением к старым порядкам, только теперь бояре назывались бы сенаторами. Если ему удастся пережить свалившиеся на Русь невзгоды, в чем Калин теперь сильно сомневался, он должен будет позаботиться о том, чтобы люди, подобные Михаилу, никогда бы не смогли законным путем получить власть.

— Какой армии? — презрительно оттопырил губу Кромвель.

Калин обжег его взглядом, полным ненависти:

— Ты тоже предал своих. Ты ничтожный слуга мер-ков, и мой народ это знает. Поэтому они будут сражаться с тобой до последнего.

Кромвель печально покачал головой:

— Эндрю Кин был глупцом. Когда мы дрались с Тугарами, у них было двести тысяч воинов. Если бы не произошло чудо, от нас давно остались бы одни кости. У мерков войско вдвое больше тугарского. Ты можешь мне не верить, Калинка, но послушай, я говорю правду. Я здесь для того, чтобы спасти вас, а не уничтожить.

— Тогда почему же ты угрожаешь разрушить наш город? — вмешался Касмар.

Тобиас вздохнул и откинулся на спинку стула.

То, что я сейчас скажу, я буду яростно отрицать вне стен этой комнаты, — спокойно ответил он. — Я заключил сделку с мерками.

— Ты сошел с ума, — взревел Калин. — Теперь ты у них на службе.

Чушь, — раздраженно возразил Кромвель. — Ни у кого я не на службе.

— Конечно, ты всегда был только на службе собственных интересов, — не удержался Калин.

— Если тебе так хочется, то да! Так ты выслушаешь меня или нет?

Калин начал было подниматься со стула, но Касмар успокаивающе поднял вверх руку, предлагая ему снова сесть на место.

— Ладно, — скрепя сердце произнес Калин. — Послушаем, что нам скажет оповещатель мерков.

— В прошлом году мерки освободили карфагенян от дани, при условии что те помогут им построить флот.

— По твоим чертежам и под твоим руководством!

— Да, черт возьми, под моим, — огрызнулся Тобиас. — Я встречался с их кар-картом Джубади. Они знали о нашей победе над Тугарами и собирались стереть нас с лица земли, но я предложил им альтернативу.

— Интересно, какую же? — выдавил Калин.

— Мерки отказываются иметь дело с тобой и вообще со всеми, кто сражался с Тугарами. Здесь они заняли твердую позицию, и мне пришлось с этим согласиться, хотя я того и не желал.

— Ты убил моего зятя.

— Этого я тоже не желал. Приношу свои соболезнования, — ответил Кромвель, и в его голосе Калину послышалось искреннее сожаление. — Вот условия соглашения. Вы сдаетесь, и Михаил, как бывший боярин, становится правителем. Фабрики Руси обеспечат мерков оружием для борьбы с их врагами на юге. За это они обещают, что никто из вас не отправится в убойные ямы. Через два года орда будет в нескольких тысячах миль к востоку от Руси, и мы будем спасены. Если вы не согласитесь, они повернут на север и уничтожат всех.

Калин молча обдумывал эти слова.

— Пошевели мозгами, Калин. У тебя вдвое меньше людей, чем перед началом войны. Мерков вдвое больше, чем тугар. Кроме того, они извлекли урок из того, что произошло с Тугарами. Они не будут повторять их ошибки, и уж точно больше не повторится такое же чудо, какое произошло в прошлый раз. Эндрю совсем свихнулся, если думал, что справится с ними.

— В союзе с Римом у нас будет достаточно людей и ресурсов, чтобы победить мерков.

— Риму вы не нужны. Ваш союз был шатким, и они предали бы вас, едва заслышав о приближении мер-ков. Кроме того, теперь у них прочный союз с нами. Вы окружены, ваша армия далеко, и если вы быстро не подчинитесь, то вскоре увидите орду у себя перед воротами.

Калин бросил взгляд на Касмара, но ничего не смог прочитать на его лице.

— У тебя нет выбора, Калин. Если ты решишь сражаться, Суздаль будет разрушен, мы ни перед чем не остановимся, чтобы захватить его. В начале недели шли дожди, и поэтому от снарядов сгорело не так много домов. Но последние четыре дня на небе не было ни облачка, и все высохло. Если начнется пожар, от города ничего не останется. Скажи мне, ты действительно веришь, что тебе удастся опять восстановить Суздаль, набрать новую армию, создать для нее оружие, победить нас, а потом разгромить орду?

— Мне больше ничего не остается, — тихо ответил Калин.

— Ты сошел с ума, — расхохотался Михаил.

— Нет, это ты сошел с ума! — воскликнул Калин. — Теперь я наконец-то вижу законные основания для того, чтобы повесить тебя после того, как все закончится.

— Вспомни, мы договорились, что на этой встрече не будут звучать взаимные угрозы, — осадил его Касмар. Калин видел, что патриарх по обязанности защищает Михаила, но, как и он, с нескрываемым презрением смотрит на бывшего боярина.

— Так что ты в итоге предлагаешь? — спросил патриарх у Кромвеля, не обращая на рассвирепевшего Михаила никакого внимания.

— Признайте Михаила президентом. Армия, флот и промышленность будут находиться под моим контролем, так как я стану главой союза Руси, Рима и Карфагена. С такой силой я буду на равных говорить с мерками и, если они предадут нас, смогу их одолеть.

— Почему ты так считаешь?

— Потому, что «Оганкит» в руках у меня, а не у них А с ним я контролирую море. Ваш Кин никогда не понимал важности флота. Что касается тебя, Калин, и тех, кто захочет к тебе присоединиться, вы можете отправляться в Вазиму или даже в Новрод и поступать по своему усмотрению. Можете служить нам или нет, но я всем гарантирую сохранение жизни.

Калин невесело рассмеялся и покачал головой:

— Я отказываюсь.

— Я тебе все рассказал. Ты теперь должен понимать, что у вас нет никаких шансов на победу.

— Я уже был в такой ситуации и не боюсь оказаться в ней снова. С тех пор как янки помогли нам одолеть бояр, я свободный человек. Я не подчинюсь ни тебе, ни меркам, ни особенно тебе, — произнес Калин, дрожащей рукой указывая на Михаила.

— У тебя есть какие-нибудь встречные предложения? — быстро спросил Касмар, прежде чем Михаил успел ответить на выпад Калина.

— Только одно. Чтоб вы сдохли! — вскричал Калин, вскочив на ноги.

Он молча проклял священника, обыскавшего его при входе в собор. Если бы у него сейчас был револьвер, то он не колеблясь застрелил бы этих двух ублюдков, и пропади они пропадом, эти законы и договоренности!

— Мы еще можем спастись! — прорычал патриарх и грохнул кулаком по столу.

Калин поражено уставился на всегда доброжелательного и спокойного Касмара, который теперь выглядел не на шутку разъяренным.

— Вбейте немного разума в его тупую голову, ваше святейшество, — произнес Михаил, с нескрываемым удовольствием глядя на побагровевшего от гнева Калина.

— Я пытаюсь вбить немного разума во все ваши тупые головы, — обрезал его Касмар.

Калин продолжал молча смотреть на священника. — Мы все согласились, что мерки, Тугары, как бы они себя ни называли, — это наш общий враг, — продолжил Касмар. — Как люди, познавшие милость Кесуса, которого почитаешь и ты, Тобиас Кромвель, подобно другим янки, мы противостоим им. Подумайте, что можем мы сделать, объединившись! Тобиас Кромвель, твой флот и народ Руси могут сражаться не друг против друга, а вместе. Михаил Иворович, если есть люди, будь они знатью, купцами или крестьянами, которые поддерживают тебя, пусть будет так. Русь велика — в ней найдется место тем, кто разделяет твои взгляды, и им будет возвращена часть их бывшего состояния. Фабрики будут работать на вас троих, всех вместе, увеличивая нашу мощь на случай прихода мерков. Не лишайте русский народ, который раньше был в рабстве, того, чего он добился, не сжигайте вновь город, недавно восстановленный из пепла. Не разрушайте всего из-за своих амбиций и дайте Калинке и тем, кто признает его своим вождем, сохранить хотя бы это. Пусть будет так, и тогда мы все еще можем спастись. Сейчас мы похожи на детей, дерущихся в песочнице, в то время как всем нам угрожает страшная опасность.

— А как насчет тысяч жизней, отнятых этими людьми? — холодно поинтересовался Калин.

— Их не вернуть, — печально ответил Касмар, — но если мы позволим этому сейчас встать между нами, то погибнут и все их семьи. Души убитых сейчас сверху взирают на нас и, несомненно, не желают такой страшной участи для своих любимых. Настало время, когда надо забыть о мести.

Калин горько вздохнул. Действительно ли Винсент погиб? Калин знал, что Винсент хотел бы, чтобы он сделал все для спасения Тани и детей, даже если бы при этом он отказался отомстить за его смерть, какой бы подлой она ни была.

«О Кесус, — взмолился про себя Калин, — неужели все должно так закончиться? Неужели моя мечта о свободе привела к этому?»

Он посмотрел на своих врагов.

— Мое первоначальное предложение остается в силе, — заявил Кромвель. — Если ты не согласишься, Калин, вынужден сообщить, что я устрою в твоем городе настоящий ад.

Михаил рассмеялся и поднялся со стула.

— Холоп, я все так и задумал с самого начала. Ты дурак. Если бы я был на твоем месте, то повесил бы тебя на ближайшем же дереве, а ты, как полный идиот, позволил мне участвовать в этой бессмысленной затее под названием республика.

Продолжая смеяться, Михаил вышел из комнаты. Кромвель на мгновение задержался, его глаза не отрывались от лица Касмара, как будто он хотел сказать ему что-то еще. Калин с ненавистью посмотрел на него, и взгляд Тобиаса затвердел. Кромвель выскочил из кабинета Касмара и с грохотом захлопнул за собой дверь.

— Ну и что теперь? — с горечью в голосе спросил патриарх.

У Калина слова застряли в горле.

— Что с нами будет?

— Мне пора возвращаться к своим людям, — наконец вымолвил президент Руси. — Если мои враги опередят меня, они могут открыть по мне огонь, когда я буду пересекать площадь.

Калин еще раз низко поклонился священнику, и Касмар осенил его крестом. Надев шляпу, Калин открыл дверь и нервной походкой, выдававшей его гнев, вышел в коридор.

Священник, который привел его сюда, сопровождал Калина и на обратном пути. Калин видел, что его спутник сгорает от желания узнать, чем закончились переговоры, но ничего не сказал ему. Пересекая неф, он вновь преклонил колена, быстро поднялся и пошел к выходу.

— Господин президент, ваше оружие, — произнес священник, дрожащей рукой протягивая ему револьвер.

Калинка выхватил у него свою пушку.

— Было бы лучше для всех нас, если бы ты не отбирал его у меня, — срывающимся голосом сказал он.

Священник опустил глаза. — Патриарх дал клятву, что ваша встреча в соборе произойдет без оружия, — прошептал он, отодвигая засов. Четверка телохранителей метнулась к нему через площадь. Солдаты, защищавшие фланги, взяли мушкеты на изготовку.

Телохранители снова прикрыли его своими телами и бегом ринулись обратно, фактически таща его на себе Едва они отбежали от здания собора на несколько шагов, как из развалин сената громыхнуло вражеское орудие. Картечью положило немало солдат, прикрывавших отход Калина. Один из телохранителей, подталкивавший его в спину, рухнул на мостовую и остался лежать. Из зданий, расположенных на противоположной стороне площади, раздался залп, и над головой Калина засвистели пули. Через несколько секунд президент оказался у распахнутой двери, и его охранники силой втолкнули Калина внутрь штаба. Остальные солдаты поспешили найти укрытие в узком переулке, куда не долетали неприятельские пули.

Один из тех, кто вбежал в дом вслед за Калином, бросил взгляд на опустевшую площадь и увидел, что над его раненым товарищем склонился человек в рясе. Священник пытался помочь раненому подняться, когда мушкетная пуля высекла искру из мостовой в дюйме от его ноги.

— Безбожные карфагеняне! — взревел телохранитель Калина и бросился обратно на площадь. Вместе со священником ему удалось втащить раненого в дом, несмотря на град пуль, обрушенный на них карфагенянами.

— Отличная работа, солдат, — похлопал его по спине Ганс.

— Этим людям ничего не стоит убить священника, — произнес Калин, глядя на побледневшее лицо своего недавнего проводника.

— Пожалуй, мне не следовало отбирать у тебя револьвер, — прошептал тот.

— Что они предложили? — спросил Ганс.

Калин жестом предложил ему следовать за собой. Пробравшись сквозь возбужденную толпу солдат, они вошли в комнату, расположенную в глубине здания, и закрыли за собой дверь. Там их ждали оставшиеся верными республике сенаторы, которые тут же окружили Калина и засыпали его множеством вопросов. Президент молчал, пока не стихли все крики.

— Все, как мы ожидали, — сообщил своим сторонникам Калин. — Сдавайтесь, или город будет разрушен. Президентом будет Михаил, но он всего лишь кукла, управляемая Кромвелем. А Кромвель признал, что он продался меркам.

— Значит, у нас нет надежды, — простонал Василий. Калин обвел комнату взглядом:

— Мы будем сражаться, и она появится!

— Как мы будем сражаться? — вскричал другой сенатор. — Почти все наши силы сосредоточены в укреплениях, окружающих фабрики. Город обороняется ополчением. Если за спиной у карфагенян стоят Тугары, или мерки, как они себя называют, то мы не выстоим.

— Если понадобится, мы будем сражаться голыми руками, — ударил кулаком по столу Калин.

— И все равно в итоге все погибнем.

— Неужели вы все готовы сдаться? — воскликнул Калин. — Вы попробовали вкус свободы, но через два года оказалось, что вы слишком слабы, чтобы сражаться за нее. Вы сидите передо мной и хнычете: «Мы погибнем». — В голосе Калина зазвучали саркастические нотки. — Вы сенаторы, так выполняйте свою работу. Народ Руси заплатил большой кровью за то, чтобы добиться свободы, а в вас должно быть сосредоточено все лучшее, что есть в нашем народе, а не худшее!

— Он прав, — тихо произнес Василий. — Нам нельзя забывать свой долг.

— Но мы все равно проиграем, — заметил его товарищ. — Надо смотреть фактам в лицо. Кромвель ослабил нас, а мерки закончат работу.

— Черта с два, — произнес у них за спиной знакомый голос.

К огромному изумлению Калина, в дверном проеме стоял О’Дональд с неизменной сигарой в зубах. Ирландец отступил на шаг назад, и в комнату вошла Кэтлин. При ее появлении все тут же встали. — Вы бы не могли снова сесть? — попросила Кэтлин. — Мне кажется, сейчас совершенно неподходящее время, чтобы соблюдать эти дурацкие правила этикета.

— Скажите мне, пожалуйста, — недоуменно спросил Калин, — что вы здесь делаете?

— Намекаешь на то, что нас не приглашали? — рассмеялся О’Дональд.

— Пэт, ты напился, — резко бросил Ганс.

— Ганс, ты же знаешь, что я легко могу перепить тебя, это было доказано сотню раз. Чтобы напиться, мне надо вылакать куда больше спиртного, чем я пока что успел.

— Скажите мне, сенаторы, — перебила его Кэтлин, не давая ирландцу развить свою излюбленную тему, — как прошла встреча?

— Как и ожидалось, — нехотя ответил Калин.

— И вы готовы прекратить борьбу? — Голос Кэтлин мог заморозить всю воду в Нейпере.

— Я буду драться до конца! — выпалил Василий, и воодушевленные сенаторы поддержали его воинственными криками.

— Рада это слышать, — произнесла Кэтлин. — Я не в том положении, чтобы задать вам трепку, но, если вы сейчас струсите, можете не сомневаться, что Эндрю вам ее устроит.

Калин смотрел на нее выпучив глаза.

— Надо было, конечно, сразу показать ее вам, — выступил вперед О’Дональд, приобняв Кэтлин за талию, — но я решил, что будет лучше, если ее милость первой услышит эти новости.

Театральным жестом артиллерист вытащил листок бумаги.

— Телеграмма со станции Бангор на реке Волге. Туда прибыл гонец из русской армии. В телеграмме написано: «Мы возвращаемся. Передайте Кэтлин, что я ее люблю». Подписано: «Полковник Эндрю Лоуренс Кин».

— Ай да парень! Я знал, что он не пропадет, — заорал Ганс, стуча в восторге кулаками по столу.

О’Дональд довольно осклабился, вытащил из кармана еще одну сигару и воткнул ее в рот старому сержанту. Ганс откусил кончик и начал жевать «гавану».

— Как раз собирался тебя об этом попросить. И где ты только ухитряешься доставать табак?

Ирландец весело рассмеялся:

— Когда карфагеняне в прошлом году прекратили торговлю, я сразу счел это подозрительным и быстро скупил весь запас сигар.

— Он даже не забыл написать, что любит, — задумчиво произнес Калин, смотря прямо в глаза Кэтлин.

Кэтлин обвела взглядом комнату. Вдруг ее лицо исказила гримаса боли, и она схватилась руками за живот.

— Дорогая, — встревожено воскликнул О’Дональд, подхватывая ослабевшую женщину.

— Выйдем отсюда, — прошептала она.

Калин и Ганс моментально сорвались с мест и подбежали к ним. О’Дональд подхватил Кэтлин на руки и вынес ее из наполненной людьми комнаты.

— Оставайтесь здесь, — приказал сенаторам Ганс, выскочил вместе с Калином вслед за ними и захлопнул за собой дверь.

О'Дональд не торопясь шел вперед по узкой улочке. Повернув за угол, он резко остановился, и Калин с Гай-сом едва не сбили его с ног. Ирландец хитро улыбнулся.

— Поставь меня на землю, старый пень, — потребовала Кэтлин.

— В телеграмме говорилось что-то еще, так ведь? — спросил Ганс, с трудом переводя дыхание и утирая пот со лба.

— Видишь ли, мы не хотели говорить об этом при всех, поэтому нам надо было как-то вытащить вас оттуда, — ответил Пэт.

— Эндрю не такой человек, чтобы вставлять любовные послания в военные телеграммы, — тихо заметил Ганс, — но вы с вашими шуточками чуть не довели меня до инфаркта.

Калин бросил лукавый взгляд на Кэтлин и подмигнул ей.

— Ему пришлось зашифровать послание, — сказала Кэтлин. — О'Дональд тоже так решил. Там была еще одна фраза: «Кэтлин, поцелуй моих новорожденных сыновей, Ревира и Лонгфелло Кинов».

Калин недоуменно посмотрел на нее:

— И что это значит?

— Мы не даем мальчикам таких имен, — рассмеялась Кэтлин, — так что я в две минуты разобралась, что к чему. Пол Ревир и Лонгфелло, который написал о нем поэму.

— Кто это такие?

— «Один посуху и два по морю», — процитировал О’Дональд. — Единственная строчка, которую я оттуда помню.

Это означает, что он вернется морем, — пояснила Кэтлин.

— Но как, Господи Иисусе? — поразился Ганс. — «Оганкит» потопит его корабли!

— Возможно, он построит свой «Оганкит»? — предположил Калин.

— Каким образом?

— Не знаю. Может быть, подмога прибудет через неделю, а может, нам осталось продержаться еще несколько месяцев. Я не знаю.

Суздаль сотрясла череда взрывов, и земля задрожала у них под ногами. Высоко в небе послышался протяжный свист. Калин поднял голову и увидел пущенный мортирой снаряд, падающий на город. Затем Суздалец перевел взгляд на Ганса, который за все время обстрела даже не шелохнулся.

— Если мы продолжим сопротивление, что надо удержать прежде всего? — спросил Калин.

— Конечно, фабрики.

— А их сейчас могут захватить?

— Ну, у нас там хорошие укрепления. Но если враги нанесут удар всеми имеющимися у них силами, они могут прорваться туда.

— А если вся наша армия укроется там и мы возьмем I собой все мушкеты и пушки?

Тогда у нас будут неплохие шансы выстоять.

— Я отдаю приказ оставить город, — твердо произнес Калин.

— Что?

— Надо быть реалистами. У нас в городе чуть больше двенадцати тысяч вооруженных людей. Все остальные ушли с Эндрю. Большинство мужчин на Руси продолжают заниматься своим хозяйством, и я не удивлюсь, если окажется, что в деревнях знать не знают, что идет война. Наши силы слишком рассредоточены. Мы не сможем спасти город от пожаров. Так пусть они возьмут его себе. Склады почти пусты, так как урожай пока не собран. Все боеприпасы забрал с собой Эндрю. Если мы сейчас оставим город Михаилу, он решит, что победил.

— Ты прав, — согласился Ганс. — Я думал о таком варианте, но мне казалось, что ты никогда не решишься на это.

— Мы знаем, что Эндрю возвращается, — ответил Калин. — Отведем все наши силы к фабрикам и будем держаться. Кто знает, может быть, они по крайней мере прекратят эти обстрелы, город уцелеет, и со временем нам удастся вернуть его себе.

— Зато они направят пушки на фабрики, — заметил Ганс.

— Им не хватит дальности стрельбы, а мы контролируем высоты у плотины, — возразил О’Дональд. — Если бы не эти проклятые мортиры! Они могут разрушить здания, но если мы обложим машины и инструменты мешками с песком, они выдержат бомбардировку. По-настоящему я боюсь только прямого попадания в пороховой завод. Но мы его тоже обложим мешками с песком и наведем там порядок. И вообще, я сомневаюсь, что Кромвель станет обстреливать фабрики, он же хочет получить машины целыми и невредимыми.

— Значит, так. Я возвращаюсь к сенаторам и говорю им, что сегодня ночью мы начинаем выходить из города. Если им это не понравится, они могут катиться к чертовой матери, — сурово подытожил Калин. Немного помолчав, он с невеселой улыбкой оглядел своих друзей: — Как там сказал ваш Грант? Эндрю говорил мне, но я забыл.

— Чертов Грант сказал: «Я буду держаться, даже если это займет все лето», — ответил О’Дональд. — Именно так, — бросил Калин и, засунув руку в карман, направился обратно в свой штаб.

— Знаете, — заметила Кэтлин, — если снять с него этот дурацкий цилиндр и воткнуть в рот сигару, получится вылитый старина Грант!

Улыбаясь, Джубади вышел из юрты и взял под уздцы коня Суватая. Командир умена Вушка Хуш, пораженный оказанной ему высочайшей честью, низко склонился в седле и только после этого соскочил на землю, встав рядом с кар-картом.

— Твои люди сыты? — спросил Джубади, обнимая Суватая за плечи.

— На пастбищах все в порядке. Кобылы дают молоко, в лесах много дичи… — Суватай замолк, не решаясь продолжать.

— Но что-то не так, — закончил за него кар-карт.

— Люди ворчат. Мы давно доели последний скот из страны Хан, и воины начинают поглядывать на карфагенян. Конина уже в горло не лезет.

Джубади задумчиво кивнул:

— Скоро наши убойные ямы наполнятся скотом, но сейчас надо потерпеть.

— Им так и было сказано.

— А как дела у остальной части Вушка Хуш?

— Неделю назад они встретились с ордой, и хотя бы в эту ночь в юртах царило веселье. На следующий день, как ты и приказал, они двинулись дальше. Сейчас они в трех днях позади меня, но скачут быстро.

— Когда они достигнут этого города, я разрешу им повеселиться здесь один день, но не больше.

— А потом на восток? — спросил Суватай.

— На север. Я отправлю их на Русь.

— Один умен? — не поверил своим ушам Суватай. — У тугар было двадцать с лишним, а чем все для них закончилось!

Джубади рассмеялся:

— Скот ослабел. Ты помнишь эти древние сказания о том, как сквозь туннель света в наш мир пришел народ йор?

— Все мы выросли на этих сказаниях, — улыбнулся Суватай. — Разве твоя мать не пугала тебя йорами, как и моя?

— Эта история очень поучительна. Ибо йоры пришли в Валдению, чтобы захватить землю, которую наши предки задолго до того объявили своей. У йоров были смертоносные лучи, которые разили на расстоянии в сотни раз большем, чем наши луки. А мы были слабее, чем сейчас, потому что тогда еще не было скота, плотью которого мы сейчас питаемся, и не было лошадей, на которых мы ездим и перевозим наши юрты и имущество. И все равно мы тогда победили. Потому что все орды — и мерки, и Тугары, и банта-га, и даже паноры — объединились, а йоры перессорились между собой из-за того, кто будет нашим кар-картом. Мы натравили их друг на друга, а потом сообща добили выживших. Моя мать рассказывала мне истории о йорах не для того, чтобы я боялся, а для того, чтобы я извлек из них урок. И теперь, в нашей нынешней ситуации, я знал, как поступить, и повернул один скот против другого.

— И все же, — задумчиво произнес Суватай, — раз нам предстоит воевать с Русью, я бы не отказался от оружия йоров.

Кар-карт покачал головой:

— Оно покоится в море. Так решили наши предки, и это было правильно. Даже сейчас я бы не хотел, чтобы у нас были эти лучи, так как в конце концов мы бы обратили их против самих себя. Оружие янки совсем другое, им можно убить одного или двух, а стреляет оно лишь немногим дальше наших луков. Один йор мог убить сотню. С нашей воинственностью мы бы быстро перебили друг дружку. В таком бою нет чести.

— Но до меня дошел слух, что ты раскопал древний курган.

— Это не было запрещено, — резко ответил Джубади. — Ты увидишь, что в скором времени мы извлечем из этого большую выгоду. Но не забивай себе голову такими вещами. Скот сам себя кастрирует — они и сейчас убивают друг друга.

— Это великолепно, — рассмеялся Суватай. — Жаль только, что зря пропадает такая уйма хорошего мяса. — Ha нашу долю еще достанется много мяса, русского и карфагенского, — ухмыльнулся Джубади. — Следуй за мной, я приготовил сюрприз для моего командира Вушка Хуш.

Суватай последовал за кар-картом в юрту, и его лицо озарилось счастливой улыбкой.

— Я думал, что ты запретил убой скота, — наконец вымолвил он.

— Однако кар-карт должен следить за своим здоровьем. И за здоровьем своих полководцев тоже.

Суватай подошел к женщине, прикованной цепями к центральному столбу; в ее рту торчал кляп. Рядом на раскаленных углях стояла медная жаровня.

Суватай вытащил из-за пояса кинжал.

— Предлагаю поджаривать мясо по кусочкам, — обратился он к кар-карту, и его зубы заблестели в красном отсвете очага. — Мне всегда нравилось, когда они смотрят, как мы пожираем их плоть.

Джубади сел к огню рядом с ним и расхохотался.


Глава 12 | Вечный союз | Глава 14