home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




«Дражайшая».

По степи пронесся порыв ледяного ветра, капли дождя, как иголки, впились в лицо. Пробормотав себе под нос ругательство, полковник Эндрю Лоренс Кин натянул форменное кепи пониже на лоб. Проклятые шапчонки — толку от них никакого. Тот кретин в Военном министерстве, который изобрел их для Армии Союза, видно, никогда не попадал под проливной дождь и не совершал марш-бросков под палящим солнцем Вирджинии. Эндрю принципиально не заставлял своих людей мучиться из-за дурацкой формы, поэтому в большинстве своем солдаты Тридцать пятого Мэнского полка при первой же возможности сменили никуда не годные кепи на удобные широкополые шляпы, которые отлично выдерживали все капризы погоды и успешно защищали своих владельцев от солнца, дождя и снега. Но сам командующий должен всегда соблюдать форму одежды, даже здесь. От старых привычек очень трудно отказаться, подумал он и мрачно покачал головой. Теперь он военный министр и вице-президент Республики Русь в одном лице, но по-прежнему продолжает носить форму полковника Армии Союза.

«Интересно, как там наша армия? — подумал он с легкой грустью. — Какой там сейчас год?» Странно, но о возвращении на Землю он больше не думал. Теперь его дом — Суздаль, Республика Русь, Валдения.

Прошло почти четыре года, значит, на Земле сейчас 1868-й. Наверняка все те мальчики, которые воевали и выжили в тех боях, теперь уже дома, война закончилась. Отгремели салюты, человеческие реки отхлынули с полей сражений. Захоронив мертвых, сотни тысяч вернулись к своим родным и близким. Вернулись все, кроме Тридцать пятого Мэнского, который оказался здесь, где бы это «здесь» ни было.

Он вспомнил марш-бросок под Геттисбергом, когда они шли под проливным дождем. Темное, почти черное небо то и дело расчерчивали зеленоватые молнии. Он тогда взобрался на холм и оглянулся — внизу, в долине, змеей извивалась колонна солдат. С каждой вспышкой молнии ему казалось, что на двадцати тысячах мушкетов сверкает отсвет огня Тора, а они все шли и шли навстречу своей судьбе, как непобедимое воинство Валгаллы.

Он помнил их голоса, песни во время марша, смех, который то и дело раздавался на привале. Он помнил их радостный клич, когда они одерживали победу, отдаленный рокот барабанов, осторожные шаги часовых и сигнал побудки на рассвете. Где они сейчас? И где мы?

Он привычно взглянул на небо. Каждый раз, когда он думал о прошлом, его взор обращался к звездам, словно в их скоплениях он пытался отыскать потерянную Землю. Куда вынес их тот ужасный шторм -неизвестно. Как дела в его старой стране? Все ли в порядке? Сейчас, должно быть, последний год президентства Линкольна. В памяти тотчас же возникла печальная улыбка человека, которым он восхищался. Уже во второй раз он стал президентом, и жаль, что нельзя переизбрать его и на третий срок. Наверняка он добился, чтобы южные штаты тоже вошли в Союз.

Эндрю думал о потерянной родине как о «старой стране» — так же, как Ганс говорил о Пруссии, Пэт — об Ирландии, а Эмил — о Венгрии. Конечно, была и разница. Он воссоздал кусочек Америки здесь — Соединенные Штаты Руси, как теперь называли эту страну в память о доме. По крайней мере в лесах под Суздалем он чувствовал себя почти как в Мэне, особенно зимой, когда землю укрывал толстый слой снега, а деревья стояли закутанные в белоснежные искрящиеся одеяния. В те редкие моменты, когда он один уезжал на север, в леса, Эндрю забывал обо всем на свете. Все вокруг напоминало край, где он родился и вырос, — высокие сосны, ледяной, обжигающий щеки ветер, тишина.

«Господи, как же я скучаю по Мэну!» — подумал он. Когда-то он, всего лишь профессор истории в Боуден-колледже, читал лекции, сидел в библиотеке, гулял по каменистым пляжам и о чем-то мечтал. Какое мирное было время! Как ему нравился его предмет! Он любил представлять разные исторические события, думая о том, как бы он вел себя в аналогичной ситуации. А потом разразилась война, и он поспешил навстречу грандиозному историческому событию, не думая о том, что оставляет позади. Получив мечту, он потерял возможность мечтать о ней.

«Разумеется, тогда мне и в голову не приходило, что со мной случится что-нибудь подобное», — усмехнулся он. Жуткое плавание на «Оганките» во время шторма и пробуждение в мире, где бродят ожившие ночные кошмары. Забавно, но иногда он думает обо всем так, словно вот-вот можно повернуть время вспять, словно вот-вот он придет в себя после долгого сна и обнаружит, что нужно спешить на лекцию. «Но тогда, — подумал он, — я потеряю все: Кэтлин, ребенка, Эмила, Пэта, Ганса, Калина и ту странную способность, которую дал мне этот мир, — способность изменять судьбы целых народов. И только здесь я по-настоящему понял, что значит мирная жизнь».

«Мирная жизнь». Он повторил эти слова, осознавая их заново. Два года войны против мятежников и почти четыре года здесь. Война оставила свой след: хотя ему не было еще сорока, волосы уже поседели, а на лице пролегли глубокие морщины. Он вспомнил себя перед тем первым сражением под Антьетамом. Сущий младенец! Ветераны называли так всех рекрутов до их первой битвы. Неужели он и вправду был таким?!

Антьетам, Фредриксберг, Геттисберг, — перебирал он в памяти названия, — Колд-Харбор, Питерсберг, восстание крестьян, Первая Тугарская война, Римская кампания, морская битва под Суздалем, жуткое зимнее сражение у холмов Шенандоа. А теперь новая война, и как бы потом ее ни назвали, он нутром чуял — она близко.

Эндрю повернулся спиной к ветру и посмотрел на юг, в открытую степь, хотя в такую погоду, да еще на рассвете вряд ли что-нибудь можно было увидеть. Но он знал, как выглядит это огромное пространство, которое почему-то вызывало в его душе тревогу. То ли потому, что бескрайняя пустыня с округлыми холмами совершенно не была похожа на привычные его сердцу пейзажи Новой Англии, то ли потому, что он ожидал нападения, как только погода изменится… и пробьется первая трава… Точно он знал одно — они придут, и это неотвратимо, как восход солнца. Недаром Гамилькар, который почти сошел с ума от боли и горечи, старался вывезти своих людей из Карфагена. Он понимал, что не сможет спасти всех, но пытался помочь хотя бы некоторым. Беженцы, возвратившиеся с ним, рассказывали о подготовке врагов, о том, что они делают все новые и новые пушки. Говорили, что где-то за холмами Шенандоа построены большие ангары, в которых находятся летательные машины. Орда провела эту зиму в Карфагене, и в ямах погибло около семисот пятидесяти тысяч человек. Мерки укрепили свои силы, они могли испытывать новое оружие, и им не приходилось сражаться с бантагами, которые, по слухам, продвигались на восток.

Беглецы говорили и о пирах, для которых сотни и тысячи пленников отправлялись в ямы, а потом оказывались на обеденном столе. Старое правило об умерщвлении двух из десяти для стола хозяев больше не действовало. Мерки решили уничтожить всех людей на своем пути.

Он понимал, что враги придут, и на сей раз это будет война не на жизнь, а на смерть, война до полного уничтожения одного из противников.

— Знаешь, если бы Эмил увидел тебя сейчас, его бы кондрашка хватил.

Эндрю повернулся и увидел стоящего у него за спиной Ганса Шудера, который с упреком смотрел на него.

Эндрю ничего не ответил и снова отвернулся.

— Как твоя лихорадка? — спросил Ганс, подойдя почти вплотную.

— Нормально.

Упоминание о болезни заставило его вспомнить, что он действительно еще слаб. Несмотря на все меры по искоренению тифа, предпринимаемые доктором Вайсом (надо сказать, что в Суздале он почти сумел справиться с этой болезнью) в военных лагерях, заболевали очень многие. Эндрю поежился, пытаясь скрыть озноб.

— Сынок, почему бы тебе не пойти в дом? Поезд уже скоро придет, а тебе надо отдохнуть.

Эндрю усмехнулся и взглянул на своего старого учителя. Темные глаза Ганса Шудера окружала сетка морщин, еще более глубокие морщины пролегли от крыльев носа к уголкам рта; борода была пегой от седины. Ганс встал поудобнее, постаравшись перенести тяжесть на левую ногу, — правую ему прострелил снайпер мятежников под Колд-Харбором. У всех имелись такие сувениры — шрамы, неизвлеченные пули, воспоминания, и Эндрю на минуту почудилось, что он сжимает пальцы левой руки. «Рука-призрак», как называли это старые солдаты. Хотя рука была отнята почти до локтя, иногда он чувствовал ее, как будто она была на месте. Он рассеянно дотронулся до пустого рукава, почти ожидая, что рука, потерянная под Геттисбергом, каким-то образом возродилась в новом мире.

Он почувствовал боль, но постарался отвлечься от нее, не осознавая, что, когда он глубоко задумывается о чем-то, его правая рука автоматически начинает поглаживать обрубок левой.

Посмотрев на Ганса, он слабо улыбнулся.

Хотя Ганс теперь командовал всей суздальской армией, как и сам Эндрю, он по-прежнему носил синюю форму с сержантскими нашивками. Сейчас, правда, ее скрывал старый потрепанный плащ. Ганс не расставался с Эндрю с самого начала, оберегая его, обучая искусству командовать и убивать, а потом отступил в сторону, позволив ему формировать новую нацию, дать ей надежду на освобождение от владычества орд.

— Мне просто надо было глотнуть свежего воздуха, Ганс, — наконец произнес Эндрю. — Я вернусь через пару минут.

Ганс несколько раз, как собака, втянул носом воздух, словно пытаясь уловить какой-то запах.

— Скоро пойдет дождь, к концу дня потеплеет.

— Думаю, это последний снег в этом году, — безучастно ответил Эндрю.

Накануне внезапно началась буря, которая всех застала врасплох. Первые робкие ростки зелени были мгновенно завалены толстым слоем снега, небо закрыли тяжелые тучи. Он тогда подумал, что было бы совсем неплохо, если бы снова вернулась зима, и по глубокому снегу не смог бы пробраться ни человек, ни тем более лошадь. Еще один день даст им дополнительное время для подготовки. Но Эндрю тут же вспомнил, что такая погода была обычной для середины апреля в Мэне — потепление, а потом внезапные снегопады. Скорее всего, больше снега не будет и за месяц вся степь покроется густой травой. Наверняка в пятидесяти милях южнее, на той стороне холмов, где начинаются владения мерков, все уже зазеленело.

Ледоход на Потомаке прошел две недели назад. Эндрю слышал, как шумит весенний поток, унося с собой старые ветки и прочий мусор. В сотне ярдов от него вода вылизывала вырытые на берегу траншеи и бурлила вокруг камней, по которым можно было перейти реку. Он представлял себе всю позицию очень отчетливо, так как провел когда-то здесь немало времени. Этот брод был первым на почти сорокамильном пути реки к морю.

И вдоль всей реки надо было держать оборону, хотя людей здесь было очень мало. На реке возникло множество мелей, из-за которых в это время года броненосцы не могли маневрировать. Зато легкие суда, которых у врагов хватало, свободно пересекали реку во всех направлениях, и из них можно было соорудить понтонные мосты. Значит, отсюда до моря нужно строить линию обороны с бастионами и траншеями.

Вверх по реке на шестьдесят пять миль приходилось еще с десяток бродов, и возле каждого были защитные сооружения с тремя линиями обороны. Хотя к середине лета ситуация, конечно, изменится. Если не будет дождей, река обмелеет и превратится в грязную речушку, которую в любом месте можно перейти без особых усилий. Но к тому времени еще три корпуса солдат будут готовы к войне, а орде придется задуматься о том, как прокормить лошадей, потому что трава под жарким солнцем засохнет.

«К тому же у нас будет железная дорога, а у них — нет, — подумал Эндрю, подыскивая все новые и новые успокаивающие аргументы. — И вся надежда — только на нее». Он представил себе поезд, который скользит по рельсам, проложенным от Суздаля до переправы через Нейпер, и, пройдя по западному берегу реки через лес до станции Уайлдернесс, и наконец прибывает сюда. По этой линии регулярно ходили составы к морю, а также в противоположном направлении -на северо-запад, вдоль реки до бастиона номер сто десять в лесу. К бастиону номер сто отходила еще одна ветка железной дороги, она углублялась в лес на восток приблизительно на десять миль, а потом снова возвращалась к главному пути. Железнодорожную колею длиной триста миль проложили быстро — за минувшую осень и зиму. Стратегически железная дорога была очень важна.

А прямо впереди — холмы Шенандоа.

«О, как я хочу увидеть вас».

«Дражайшие».

Снег, наверное, идет и дома, в Суздале. Эндрю представил себе, как Кэтлин сидит у огня, укачивая Мэдди — Мэдисон — Мэдисон Бриджит О’Рэйли Кин. Какое длинное имя для малышки весом всего пятнадцать фунтов. Мысль о них наполнила его сердце болью. Все, что ему было нужно, это оказаться рядом с ними, провести целый день, ничего не делая, глядя на Кэтлин и малышку.

Ему стало холодно.

— Пойдем-ка в дом, сынок, скоро поезд.

Эндрю посмотрел на Ганса. Давненько он не называл его «сынком». Смешно, но сейчас это казалось почти странным. Ганс, по-прежнему его учитель, с самого начала военных действий был для Эндрю как отец. Именно под его руководством Эндрю удалось справиться сначала со свалившимся ему на голову командованием полком, а потом, в Валдении, — и всей армией. А теперь Эндрю с трудом представлял себя молодым профессором истории, который смотрел на военные действия широко открытыми глазами, как ребенок, оказавшийся в чужом мире взрослых и нуждающийся в отце. Ганс улыбнулся.

— Знаешь, у меня никогда не было сына. Наверное, я из тех, кто раз и навсегда женат на армии.

Эндрю кивнул, ничего не ответив.

— Я старею, Эндрю.

— Как и все мы.

— Я о другом. Речь не о ревматизме, не о боли в ноге и не о том, что глаза уже не видят как прежде. Я просто устал. Теперь я понимаю, что значит «старый солдат».

Он помолчал минуту, словно не решаясь продолжать, потом вгляделся в белесую мглу и прошептал:

— Плохие у меня предчувствия, сынок.

Он покосился на Эндрю, глядя, как тот воспримет его слова.

— Мне кажется, как бы мы ни старались, они сомнут нас. С каждым разом они все сильнее, они научились предугадывать наши действия, и порой я думаю, что мы идем по замкнутому кругу.

Ганс снова замолчал.

— Продолжай, — тихо попросил Эндрю, — я должен это услышать.

— Я ни слова не говорил все эти месяцы, но сейчас чувствую, что нужно высказаться, пока остальные не пришли на наше последнее совещание. Ты знаешь, что я не в восторге от идеи обороны Потомака.

— Жаль, что мы разошлись во мнениях, — ответил Эндрю.

Когда они только начали планировать эту войну больше года назад, споры были не просто жаркими, порой дело доходило до ссор. Прежде всего решили проложить железную дорогу до Рима — с этим были согласны все. Без постоянной связи с Римом не было ни единого шанса противостоять орде. Но Ганс хотел держаться вблизи Нейпера, несмотря на то что место для строительства там было просто кошмарным — сплошные холмы, пригорки и болота. Они целыми ночами спорили над картами и доказывали друг другу свою позицию. Эндрю утверждал, что ничего не случится, даже если мерки захватят Нейпер. Ганс говорил, что линия укреплений на Потомаке будет находиться в степи, а значит, доступна для кавалерийской атаки, к тому же фронт, растянутый на несколько сотен миль, не может быть сильным. В конце концов Эндрю просто заставил Ганса подчиниться. Ганс выругался, но потом отдал честь и стал выполнять возложенное на него задание. За все прошедшие месяцы они ни разу не возвращались к этому разговору.

— Мы не можем себе позволить проиграть хотя бы одну битву, а они, даже если проиграют всю войну, все равно рано или поздно вернутся, — ответил наконец Ганс, выговаривая каждое слово так медленно, будто ворочал тяжелые камни. — Мы разбили тугар, но они, черт побери, почти прикончили нас. Потом началась заварушка с Карфагеном, и мы чуть было не потеряли все. А теперь мы снова сталкиваемся с ордой. Как сказал этот Юрий, у них сорок уменов? Четыреста тысяч вооруженных воинов, свыше четырехсот полевых орудий и, наверное, тысяч двадцать мушкетов. Они могут летать, а у нас один-единственный корабль, способный подняться в воздух.

В первый раз мы выступали против копий и луков, и мы едва ушли от поражения, во второй раз пришлось сражаться с броненосцами, а сейчас их в три раза больше, чем тугар, у них артиллерия, как и у нас, и еще эти проклятые летающие машины!

Он покачал головой и смолк.

Летающие машины. По крайней мере сегодня они не смогут подняться в воздух из-за погоды. По наблюдениям, их было больше двадцати. Однажды одна из этих машин упала далеко в степи между Суздалем и Римом — двигатель почему-то заглох. Огромный сигарообразный пузырь, наполненный водородом, который поднимал в воздух двигатель и корзину, взорвался. То, что они могли изучать обломки, оставшиеся после падения, было единственным достижением за всю зиму.

Люди, первыми добравшиеся до потерпевшей крушение машины, заболели и умерли в течение нескольких дней. Эндрю понимал, как им повезло, что поблизости не было Фергюсона — этого гения инженерной мысли, который столько сделал для их спасения. Он бы наверняка подобрался к обломкам, чтобы узнать, что же это за двигатель, который может летать целыми днями, не требуя горючего. Прежде чем инженер прорвался туда, Эмил строго-настрого приказал не пускать его и вынести двигатель из огня. Выполняя этот приказ, погибло еще шесть человек.

Где и как достали враги этот двигатель, было загадкой. Ясно одно — сами сделать его они не могли. Зимой, когда Фергюсон и другие пришли к Эндрю однажды вечером, они решили, что не будут обсуждать ни предстоящую войну, ни то, что с ней связано. Они говорили о всякой ерунде, об окружающем мире, о том, как они сюда попали. Фергюсон даже предположил, что световой туннель, который перенес их сюда, не что иное, как машина, действующая по принципу телеграфа. Но в таком случае кто же ее построил?

Если в этом мире существуют такие вещи, что еще есть у мерков в запасе?

— Фергюсон создаст нам воздушный флот, — тихо сказал Эндрю.

— Может, другим это важно, — с ноткой раздражения отозвался Ганс, — но мне это триста лет не надо.

Эндрю прислонился к перилам. Ганс встал рядом и принялся медленно жевать кусок драгоценной табачной плитки.

— Как, во имя всего святого, мы сумеем справиться? — пробормотал он себе под нос.

— С летающими машинами? — спросил Эндрю, понимая, что речь идет не только о них. — Фергюсон работает над идеей нового двигателя. Через месяц мы уже научимся летать.

— Я обо всей войне в целом.

Эндрю был шокирован. Ганс всегда служил для него источником силы, опорой, чем-то таким, в чем он всегда был уверен. Он не просто научил Эндрю всему, что знал и умел сам, но и отошел в сторону, когда ученик смог сам принимать решения. Но в то же время он всегда был рядом и помогал в трудные моменты, даже если эта помощь заключалась всего лишь в одобрительном кивке.

«Черт побери, — подумал Эндрю, — он мне нужен, и я нужен ему».

— Мы сразимся с ними здесь, на линии обороны Потомака. Укрепления начинаются у станции Пустынной, там мы и начнем бой, а если понадобится, дойдем до реки Нейпер.

— Их в шесть раз больше, чем нас, Эндрю, и благодаря лошадям они гораздо мобильнее, чем мы. Все воины у них — верховые.

— Ты же слышал, что сказал Джон Майна, — отозвался Эндрю. — Это четыреста тысяч лошадей, которых нужно кормить, и им понадобится для этого не меньше шестнадцати миллионов фунтов травы в день. Проблема с фуражом будет для них сущим бедствием. Да если у них, черт побери, была бы хоть капля здравого смысла, они бы напали этой зимой, пусть даже и пешими. Но, к счастью, у них так не принято. Орде нужны лошади.

— Зато когда они ударят, это будет похоже на ураган, — ответил Ганс. — Теперь я знаю, что чувствовали мятежники. Независимо от того, сколько людей убьют, все равно надо идти вперед. В нашей армии всегда были самые плохие военачальники — Мак-Клеллан, Берн-сайд, Хукер, — мы всегда должны были только наступать. Иной тактики они не признавали. — Так ты считаешь, что нас ждет поражение? -спросил Эндрю, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

Ганс посмотрел на него и усмехнулся: — Нужно быть готовым ко всему, сынок. Готовься проиграть здесь, на станции Уайлдернесс и даже в Суздале. Готовься к тому, чтобы уйти в леса, когда все кончится. Все, что им нужно, это один раз разбить нашу армию, так как у нас совсем нет резервов. Да, я знаю, что в Риме постоянно тренируют новобранцев, но учти, у них ведь было всего полгода, и половина их дивизий вооружена гладкоствольными ружьями -мы не успевали делать винтовки.

— Ты действительно так думаешь? — тихо спросил Эндрю.

Ганс с непроницаемым лицом подошел ближе.

— Тебя боги отметили при рождении, — сказал он. — Наверное, это был бог войны, который не знает поражений. Для человека вкус поражения привычен — когда он слишком часто побеждает, в чем-то он становится слабее. Похоже, я был для тебя неплохим учителем. Но предупреждаю, что на этот раз легкой победы не будет. Тебе придется напрячься, как никогда раньше, потому что, если эта армия развалится, именно ты должен будешь собрать ее снова. Русь измучена четырьмя годами войны, но у русских больше не будет в глазах того ужаса, как в тот, самый первый раз. Думаю, мерки это понимают. Эта война станет настоящим адом.

— Ты говоришь так, словно потерял всякую надежду.

— Я слишком устал, — ответил Ганс, и Эндрю вдруг впервые осознал, как его друг постарел. В голосе сержанта послышалась слабость. — Знаешь, я всегда думал, что к этому времени уже выйду в отставку, уеду на запад, в Калифорнию, — там, говорят, хорошая земля. Может, женюсь, начну свое дело — открою таверну или что-нибудь в этом роде.

Эндрю рассмеялся:

— Ты — владелец лавки? Представить себе не могу! Ты — солдат, Ганс, ты всегда был солдатом и через сто лет по-прежнему будешь им. Ты вечен, сержант!

— Я — всего лишь человек, Эндрю.

— Но они, вон там, — Эндрю показал рукой, — думают иначе. И ты, и я для них уже не обычные люди.

— В том-то все и дело, Эндрю. Я — обычный. — А я?

— Ты не можешь позволить себе быть меньше, чем ты есть на самом деле. Я старался приготовить тебя к тому, что предначертано судьбой.

— В этом мало радости.

— Не мое дело говорить приятные вещи, ты — выше этого. Стоит нам проявить слабость, и несчастья посыпятся на нас одно за другим. Да поможет нам Бог, мы должны знать, что можем опереться на тебя.

— И на тебя, сержант, — прошептал Эндрю. «Каким же я должен быть? — подумал он, внутренне содрогнувшись. — Где мне найти силы, чтобы вести людей дальше?»

— Я сделаю все, что смогу, — ответил Ганс тихо. — Я буду учить их, хвалить и ругать, когда понадобится, я буду сражаться до последней минуты, но на этот раз, Эндрю, я чувствую приближение врага и… — Голос Ганса дрогнул, он оглянулся.

Послышался тихий свист, заглушаемый ветром. Эндрю растерянно посмотрел на Ганса

— Должно быть, уже поезд.

Он снова взглянул на сержанта. Порыв ветра швырнул ему в лицо целую пригоршню холодной воды. Эндрю вздрогнул:

— Проклятие, сынок, я вышел за тобой, чтобы ты посидел в тепле, пока они не приедут!

Ганс с неуклюжей заботливостью подхватил Эндрю под руку и заставил отвернуться от ветра. Запах дыма и леса стал сильнее. Звон станционного колокола заглушала буря — он был едва слышен. Сразу зажелезной дорогой Эндрю видел размытый силуэт блокгауза, который служил штаб-квартирой. Паровоз, в темноте похожий на огнедышащего дракона, подъехал к станции. Эндрю направился в единственный пассажирский вагон, прицепленный сразу за паровозом. За ним тянулись грузовые платформы, на которых стояли новые двенадцатифунтовые полевые орудия еще со следами смазки. Шесть платформ с двенадцатью пушками, зарядными ящиками и лобовыми щитами. Черт, пушек у них действительно маловато.

Эндрю с любопытством огляделся. Это был президентский вагон. Русские заботливо украсили его деревянной резьбой и нарисовали с одной стороны картину, изображавшую подписание конституции Руси. Эндрю нашел и свою собственную фигуру. Он стоял рядом с Калином, и оба они на изображении были намного больше, чем в жизни. Таким он и должен быть — больше, чем на самом деле, ведь им так надо в это верить.

Подойдя к ступенькам, он вскарабкался в вагон, стараясь не обращать внимания на слабость в ногах. Дверь открылась.

— Ганс, какого черта ты позволяешь ему вот так разгуливать?

— Доктор Вайс, я вполне способен сам за собой присмотреть. Поэтому Гансу вовсе не обязательно играть роль сиделки при мне.

— Черт знает что такое, — недовольно фыркнул Эмил, помогая ему взобраться. — Вид у тебя — краше в гроб кладут.

Эмил приложил ладонь ко лбу Эндрю и, что-то кудахча, как встревоженная наседка, впихнул его в вагон, не забыв при этом бросить на Ганса полный упрека взгляд.

В удушливом тепле вагона Эндрю чуть не задохнулся, лоб его покрылся крохотными капельками пота. Он тут же неловко принялся расстегивать плащ-палатку, пальцы у него дрожали.

— Позволь, я помогу.

Навстречу Эндрю шагнул Калин — президент Калинка в цилиндре, верхушка которого была на уровне глаз Эндрю.

— У каждого из нас по одной руке, и вдвоем мы должны с этим справиться, — весело сказал он, глядя Эндрю в глаза. — У меня целая пачка писем от Кэтлин, и последнее было мне вручено не более четырех часов назад, — продолжил он и ловко расстегнул пуговицы, в то время как Ганс помог Эндрю скинуть тяжелый мундир.

Эндрю огляделся и кивнул, приветствуя собравшихся. Над головой, по крыше вагона, ходил телеграфист, который присоединился к линии, устанавливая связь с миром для кучки людей, служивших ядром сопротивления орде.

— Ты похудел, Эндрю.

— Ты бы лучше на себя посмотрел, твердолобый ирландец, — ответил Эндрю, пытаясь улыбнуться.

Пэт О’Дональд подошел и сгреб руку Эндрю, они оглядели друг друга, оценивая произошедшие в них перемены. Выздоровление Пэта после ранения в живот затянулось, чему немало способствовало постоянное нарушение пациентом запрета на водку, наложенного Эмилом. Всем трактирщикам в Суздале было приказано не давать ирландцу вожделенную жидкость, и в результате тот, обидевшись, как-то разнес до основания одно из питейных заведений, отказавших ему.

— Да уж, заставил ты нас поволноваться, старина, — сказал Пэт, помогая Эндрю усесться за стол в начале вагона. — Этот докторишка, — Пэт взглянул в сторону Эмила, — не позволял никому тебя навестить.

— Карантин существует для двух целей, — решительно прервал его Эмил, — препятствовать распространению болезни и защитить пациента от посетителей, которые так и норовят облапить его своими немытыми руками и удушить перегаром. Пэт послал в сторону доктора какое-то проклятие и отправился на свое место.

Эндрю оглядел улыбающиеся лица остальных:

— Джон, как твоя семья?

— Нормально, сэр, скоро стану отцом.

Джон Майна сказал об этом так, словно не гордился своим будущим первенцем. Но он был министром экономики и промышленности, гением логистики и обеспечения армии всем необходимым, а обо всем, что не было связано с его работой, он говорил довольно сухо.

— Дмитрий, как дела в Риме?

Старый солдат, начальник штаба Винсента Готорна, командовавшего армией Римского Союза, стал навытяжку, несмотря на то что Эндрю махнул рукой, отменяя церемонии.

— Лучше и ожидать было нельзя, сэр, — отчеканил он чрезмерно громким голосом.

Пэт усмехнулся и посмотрел на седовласого русского, который некогда пришел к Готорну в роту рядовым и очень быстро достиг своего высокого поста.

— Ты, Дмитрий, кричишь, как артиллерист. Те тоже немного глуховаты и всегда говорят громче, чем надо.

Дмитрий улыбнулся, но ничего не ответил. Рядом с ним сидел Юлий, бывший раб Марка, а теперь консул в Совете плебса. Эндрю улыбнулся, глядя на слегка смутившегося человека. Хорошо, что Марк послал для переговоров именно его. Разумеется, на эту роль годились и сам Марк, и Винсент, но зрелище бывшего раба, ныне представляющего Рим, грело сердце. Двухпалатное римское правление — сенат для патрициев и палата для плебеев — вовсе не удовлетворяло радикалов-республиканцев как в Риме, так и на Руси. Но по плану Винсента, как осознал Эндрю, оно лучше всего подходило для военного времени. Потом его можно будет усовершенствовать, если, конечно, они сумеют пережить это время. Винсент говорил, что экономическая революция и индустриализация вскоре сделают класс патрициев пережитком, чем-то вроде палаты лордов в Англии. Юлий же, хотя и был новичком в политике и не обладал жизненным опытом Калина, тем не менее быстро учился. Однако во время военной угрозы Калин и Марк правили скорее как диктаторы, признавая, впрочем, авторитет Эндрю во всем, что связано с военной деятельностью.

Эндрю заметил любопытную вещь. Сам он отказывался от всяких постов, так как стремление к ним казалось ему проявлением глупого тщеславия, в то время как Ганс, Винсент и больше сорока других людей стали командирами бригад и более крупных соединений по его приказу. Он же так и оставался полковником. Ганс тоже сохранял свое сержантское звание до тех пор, пока не стал командовать бригадой, и получил свою первую звезду уже как бригадный генерал. Во всей Валдении был только один полковник. Вот так и вышло, что чин полковника оказался здесь самым высоким.

Эндрю посмотрел на Буллфинча, глаз которого прикрывала черная повязка, делая его похожим на пирата прежних времен. Молодой человек уже почти оправился от ужасного ранения, полученного в битве при Сент-Грегори, как назвали сражение, в котором столкнулись два флота. Однако нужно признать, что ранение никак не повлияло на юного лейтенанта, разве что превратило его в романтического героя, за которым постоянно бегали девушки. Похоже, они считали молодого адмирала совершенно неотразимым. «Уж чем наша профессия и награждает нас с избытком, так это шрамами», — кисло подумал Эндрю.

Рядом с адмиралом сидел отец Касмар, глава церкви и высший судья всей Руси. Одет он был в простую черную рясу без всяких украшений. Поймав взгляд Эндрю, он улыбнулся и кивнул:

— Теперь вы чувствуете себя лучше?

— Спасибо, отец, намного лучше. — Когда до нас дошла весть о твоей болезни, — произнес Калин одобрительно, — отец Касмар каждый день отслуживал молебен за твое выздоровление.

— Ну вот, вашими молитвами я снова на ногах.

— По правде говоря, это была молитва за нас всех, потому что без тебя, друг мой, мы бы ничего не смогли сделать, — сказал Калин.

Эндрю промолчал — подходящего ответа на подобное утверждение ему, как всегда, не приходило в голову.

В дальнем конце вагона он увидел Чака Фергюсона рядом с Джеком Петраччи. Молодой инженер, приложивший руку чуть ли не ко всем техническим изобретениям в этом мире, блестящими, как обычно, глазами смотрел куда-то в неведомые дали, словно видя там воплощение новых идей, которыми, казалось, была наполнена его голова. Эндрю мысленно увидел того Чака, который предстал перед ним в первые дни войны — войны на Земле, где их противниками были такие же люди, как они сами. Тогда он почувствовал, что этот молодой человек вряд ли будет хорошим солдатом. Чаще других он валялся на больничной койке, переболев всеми болезнями, какие только можно подхватить в солдатском лагере, не отличающемся особыми удобствами. А выйдя из госпиталя, он пытался совершать марш-броски со всеми наравне, но обычно к вечеру сержант Барри или кто-нибудь из его добровольных помощников тащил мушкет Чака, потому что сам он едва передвигал ноги. Но он не сдавался и не давал себе никаких поблажек. Эндрю не раз предлагал ему место в арьергарде вместе с квартирмейстером и его помощниками, но Фергюсон всякий раз раздраженно отвечал, что вполне справится со своими обязанностями. Слава Богу, он выжил, — подумал Эндрю, и снова посмотрел на солдата, который в этом мире не выстрелил ни в одного врага, но в то же время сделал для их спасения больше, чем все остальные.

Последним сидел Гамилькар, его лицо скрывалось в тени. Калин и Ганс возражали против его присутст-

вия, но Эндрю настоял на своем. Всего семь месяцев назад этот человек был их врагом и чуть было не разгромил их, а сейчас он стал одной из ключевых фигур их союза, и возможно, именно он поможет им победить. Почти сорок тысяч карфагенян жили теперь в Республике Русь, поселившись вдоль побережья на границе с Римом. Их постоянные рейды на завоеванную территорию с целью спасения своих соотечественников раздражали врага и позволяли получать свежую информацию о его передвижении. Эндрю хотел, чтобы Гамилькар до конца осознал, что он и его люди теперь стали их союзниками, а сам Карфаген превратился в город, оккупированный врагом. Конечно, это вряд ли было возможно, если бы на совещание прибыл Марк, настолько глубоко укоренилась вражда между двумя народами. Хотя и было очевидно, что Гамилькар всеми силами души ненавидит мерков, Эндрю понимал некоторую опасность его присутствия в штабе, где обсуждаются планы военной кампании. Однако он так мало знал Русь, что вполне мог участвовать в этом первом совещании, а в дальнейшем, когда на столе появятся карты и другая секретная информация, он будет уже далеко отсюда.

— Господа, у нас впереди два дня, — тихо произнес Эндрю. — Давайте начнем.

Он кивнул молоденькому слуге, который вышел из крохотной комнатушки рядом с комнатой телеграфиста и направился к ним с подносом, уставленным кружками с традиционным русским чаем, настоянным на цветах липы. Слуга посмотрел на Эмила, прежде чем поставить кружку перед Эндрю, и доктор кивнул, разрешая.

— Ну наконец-то нормальный чай, а не мерзкая микстура, — со вздохом сказал строптивый пациент.

— Всему свое время, — отозвался Эмил. — Не пей слишком много и съешь что-нибудь.

Эндрю не хотелось спорить с врачом, тем более что второй слуга принес поднос с хлебом, на котором лежали толстые ломти свежего сыра. Для русских такое угощение казалось верхом роскоши, ведь во время войны пропал почти весь скот и теперь его поголовье только начало восстанавливаться. Калин, как правило, ел то же, что и простые люди, и Эндрю не раз видел, что на столе у него не было ничего, кроме хлеба с маслом.

— Ни к чему нам превращаться в бояр, — говорил Калин. И Эндрю понимал, что такая политика себя оправдывает.

Эндрю обхватил пальцами горячую кружку, наслаждаясь теплом, поднес ее к губам и сделал первый глоток. На лице его появилась восторженная улыбка — это была первая кружка чая за истекший месяц. Он уже вторично подхватил тиф и думал, что на этот раз ему не выкарабкаться.

Еще один глоток. Чай словно пробудил его к жизни. Эндрю поставил кружку и обвел взглядом собравшихся:

— Джон, начни, пожалуйста. Как у нас в целом обстоят дела?

Джон Майна открыл папку и посмотрел на друзей. В общем-то, бумаги ему были ни к чему, он и так помнил все цифры и факты наизусть.

— Производство снижается. Об этом мы говорили раньше. Дисциплина падает. Люди работают уже три года беспрерывно, за это время мы пережили две войны, и приближается третья. Количество больных возрастает.

— Зимой это не редкость, — ответил Эмил чуть ли не извиняющимся тоном. — И если бы не чистая вода и канализация, то заболеваемость была бы намного выше.

— Никто не умаляет ваших заслуг, доктор, — мягко сказал Калин. — Без вашей помощи мы бы вообще не справились.

— Я просто сообщаю факты. — добавил Джон, — и не больше того.

Эмил ничего не ответил, но Эндрю видел, что его друг воспринимает болезни как личное оскорбление.

— Что касается артиллерии: у нас триста десять легких четырехфунтовых пушек, сто двадцать двенадцатифунтовых «наполеонов» и двенадцать новых десятифунтовых «пэрротов», которые стреляют разрывными снарядами. Флот и береговая оборона имеют в своем распоряжении сорок два семидесятипятифунтовых орудия и двадцать длинноствольных, пушки, захваченные с разбитых кораблей Кромвеля, и пятьдесят пушек с галер. Шестьдесят четырехфунтовых пушек и дюжина «наполеонов» установлены на лафеты с большим углом возвышения для защиты от воздушных кораблей. Если понадобится, мы можем без труда приспособить их для стрельбы по наземным целям. В день производится около двухсот винтовок и еще столько же гладкоствольных ружей с кремниевым замком. Это в мастерских на Руси. В Риме такие работы только начались, поэтому они делают всего пару дюжин гладкоствольных ружей в день и два четырехфунтовых орудия в неделю. В следующем месяце, думаю, дело пойдет лучше.

— И сколько ружей у нас всего?

— Почти двадцать тысяч винтовок, стреляющих разрывными пулями, еще сорок тысяч обычных кремниевых ружей и тридцать тысяч гладкоствольных. Если бы мы не потеряли почти восемь тысяч пушек в морских баталиях, было бы, конечно, больше.

— Ну что ж, неплохо, — подвел итог Эндрю. — Вполне достаточно для шестнадцати дивизий, Пятого и Третьего корпусов вместе с гарнизонами и ополчением. — Но на этом фронте у нас остается только десять дивизий, — продолжил он. — Нужен еще корпус из трех дивизий в Риме на случай, если они нападут с той стороны, и один резервный в Суздале, который, если понадобится, можно отправить для подкрепления на восток или запад. У нас около шестидесяти тысяч человек по всей линии фронта, а врагов почти в шесть раз больше. — В следующем месяце будет новый корпус, — отозвался Джон.

— Люди плохо подготовлены, — возразил Ганс, посмотрев на Дмитрия.

— Мы сейчас обучаем почта сорок тысяч человек, — ответил Дмитрий. — В данный момент не более десяти тысяч имеют оружие, расчеты полевых батарей вместо пушек обучаются на макетах из бревен. Седьмой корпус нельзя выпускать в бой еще по крайней мере два месяца.

— Нам не дадут столько времени — вы слышали, что рассказывал Гамилькар, — сказал Эндрю, кивнув в сторону правителя Карфагена. Хотя тот уже немного говорил по-русски, улавливать быструю речь ему было трудно. Но, услышав свое имя, он решил сказать, что думает.

— Через месяц, — произнес он медленно, — когда вырастет трава для лошадей, они придут. Они появятся сразу после следующего полнолуния. У них это называется «праздник молодой травы».

Услыхав о пире в полнолуние, все притихли, вспоминая те подробности, о которых поведал Юрий. Эндрю посмотрел на Гамилькара. Не меньше пятидесяти тысяч его соплеменников умрут той ночью.

— У них есть эти проклятые летающие машины, и они могут следить за нами, а мы нет, — проворчал Пэт.

— Мы вернемся к этому позже, — пообещал Эндрю, надеясь, что Чак сможет высказаться на сей счет определеннее.

Изобретатели, которые ранее так гордились техническим превосходством своей армии, были в шоке, когда выяснилось, что враг создал летающие корабли, которые могут передвигаться по воле человека, не завися от ветра.

В течение всей зимы, невзирая на погоду, воздушные машины мерков, похожие на огромные уродливые сигары, поднимались в небо, наблюдая за постройкой фортификационных сооружений и периодически бомбя Суздаль. Первое нападение, случившееся на следующий день после победы над «Оганкитом», превратило пороховой завод в груду развалин. Последующие налеты хотя и не были столь разрушительны, но тем не менее привели к неприятным последствиям — русские крестьяне смотрели на летающие машины мерков с ужасом. Два таких летающих шара долетели даже до Рима и разбомбили сортировочную станцию, там сгорело множество драгоценных товарных вагонов.

Эндрю откинулся на спинку стула и посмотрел на карту Потомака, расстеленную перед ним.

— Еще что? — снова обратился он к Джону.

— С продовольствием все в порядке. Слава Богу, в прошлом году урожай оказался лучше, чем ожидалось. Из Боба Флетчера получился отличный интендант, надо сказать. У нас имеется запас солонины на три месяца — свинина, говядина и даже это отвратительное сушеное китовое мясо, которое неизвестно за что любят римляне. Сухарей хватит на год. Русь обеспечена продовольствием до нового урожая. До тех пор пока мы будем рядом с железной дорогой, транспортных проблем не возникнет. На сегодняшний день у нас шестьдесят восемь паровозов и приблизительно семьсот вагонов. Можно без особого труда перебросить два корпуса до Рима и обратно. У резервного корпуса поезда стоят под парами, для других корпусов тоже можно в любой момент подать транспорт. Медного провода достаточно, как и цинка для получения водорода, а вот свинец закончился — сейчас используем остатки. Бревна для ремонта основных мостов готовы, так что в случае необходимости починить их можно быстро. Подходят к концу запасы чугуна и стали. Рельсов для укладки маловато, не хватает инструментов, а главное, людей, которые умеют класть рельсы. Запасы селитры для пороха ограничены, на Руси мы использовали уже почти все, и если бы не Рим, не знаю, что бы мы делали.

— Нельзя ли как-нибудь увеличить производство мушкетов? — спросил Ганс, возвращаясь к началу разговора.

Джон покачал головой: — В Риме только начали производить их, к концу месяца они научатся делать по семьдесят пять штук в день. Вспомни, что перед Тугарской войной мы и сами выпускали не больше сотни. Дело в том, что здесь у нас было три года, чтобы научить рабочих производству, а в Риме все приходится начинать с нуля. Получается замкнутый круг: нужно послать как можно больше наших людей в Рим, чтобы научить их, но в то же время, если большинство уедет, здесь будет некому работать.

— Может, послать рабочих с завода? — предложил Калин.

— Мы уже отправили в Рим двести человек, — отозвался Джон. — Если уедет еще кто-то, производительность снизится еще больше.

Эндрю посмотрел на Калина. Тот задумчиво теребил пуговицу на рубахе, как всегда, когда принимал какое-то решение.

— Пошлите еще пятьдесят человек, — наконец сказал он и махнул рукой, отметая возражения Джона.

Юлий, внимательно слушавший перевод Дмитрия, с благодарностью кивнул. Эндрю понимал, что, снизив производство оружия на двести штук в неделю здесь, они столько же получат от союзников.

— Нельзя ли взять людей со специальных проектов? — с надеждой спросил Джон и посмотрел на Чака, который тут же вскочил, размахивая руками, и с жаром принялся защищать свое детище.

— Может, сейчас и кажется, что они понапрасну тратят время, — заявил он, — но это потому, что такие вещи не делаются мгновенно. И только с их помощью мы сможем добиться успеха.

— А что уже удалось сделать? — спокойно спросил Эндрю.

— У нас сейчас всего шесть человек. Генерал Готорн предложил выпустить некоторое количество снайперских винтовок типа уитвортских, и мы этим как раз и занимаемся. Первый экземпляр сделали два дня назад. Он у меня с собой, если хотите, могу показать.

Эндрю кивнул.

Чак тотчас встал и открыл шкаф, в котором хранилось оружие. Оттуда он достал кожаный чехол, чуть ли не любовно положил его на стол и вытащил винтовку.

Пэт одобрительно присвистнул, Ганс встал со своего места, чтобы поближе рассмотреть оружие.

— У нас не было образца, — извиняющимся тоном сказал Чак.

— Отличная работа, — прошептал восхищенно Ганс и протянул руки, чтобы взять винтовку, потом, опомнившись, взглянул на изобретателя. Чак гордо улыбнулся и кивнул.

Ганс поднял длинноствольное ружье.

— Тяжеловато.

— Всего двадцать пять фунтов, — отозвался Чак. — Длина почти пять с половиной футов, ствол — из лучшей стали. В сечении — шестиугольник.

— Что-что? — Калин возбужденно и с любопытством посмотрел на ружье.

Чак взял у Ганса ружье, которое тот выпустил из рук с большой неохотой. Инженер снова положил его на стол и показал Калину:

— Внутри ствол не круглый, а шестиугольный. Вернувшись к шкафу, Чак достал коробку с патронами, обтянутую черной кожей. Открыв ее, он извлек патрон, который по форме напоминал головку болта, только в несколько раз длиннее. Притупленный с обоих концов шестигранник лежал у него на ладони.

— Трудная была работа. Пришлось повозиться с этими шестигранными стволами и пулями для них. Точность должна быть до одной тысячной дюйма. Никогда еще такого не делал.

— Пятьдесят квалифицированных рабочих в течение четырех месяцев возились с одним ружьем, — холодно сказал Джон.

— Мы столько всего узнали, пока работали над ним! — воскликнул Чак обиженно. — Эти пятьдесят рабочих стали инструментальщиками высочайшего класса, если уж на то пошло. Они могут сделать все, изготовить любой инструмент…

— Очень нам это понадобится в ближайшие два месяца! — бросил Джон.

— А как с дальностью стрельбы? — спросил Эндрю ровным тоном.

— Это зависит от стрелка. Нужно, чтобы снайперы потренировались как следует.

Чак показал на оптический прицел, насаженный на ствол ружья.

— Его нужно еще выверять и налаживать — установить шелковые нити для перекрестья в оптическом приборе — дьявольская работа. Я уже отградуировал его — нанес деления, чтобы можно было определять расстояние, потом надо сделать поправку на ветер и влажность. Так что понадобится время, прежде чем эта штука найдет того, кто сможет ею воспользоваться на все сто процентов.

— На старой войне, я имею в виду еще в Америке, — вмешался Ганс, — я слышал, что один из наших снайперов уложил из такой винтовки генерала мятежников на расстоянии мили.

— Старина Джон Седжвик, командир Шестого корпуса, заполучил пулю в голову от вражеского снайпера с восьмисот ярдов, — сообщил Пэт, с уважением поглядывая на предмет спора.

— Несомненно, от этой штуки была бы большая польза, если бы не надо было ее поднимать пять минут и целиться еще столько же. Или вы думаете, что орда остановится и будет ждать, пока вы выберете, кого бы подстрелить? — не успокаивался Джон. — Выпиливание этих шестиугольников — пустая трата сил и времени.

Эндрю взглянул на Джона.

— Я обратился к Чаку с этой просьбой шесть месяцев назад, — объяснил он. — Конечно, не все еще готово, но, по-моему, игра стоит свеч.

— Так ты собираешься продолжать? — взвился Джон.

Эндрю целую минуту смотрел на ружье.

— Сколько еще таких у тебя сейчас в производстве?

— Это пока еще только образец, дело не поставлено на поток, сэр. Готовы еще две винтовки, но они не настолько хороши, как хотелось бы. Нужно их усовершенствовать.

— Совершенствуй, — тихо произнес Эндрю. — Но если один твой рабочий может научить изготавливать мушкеты пятьдесят римлян, от этого будет больше пользы. Придется отправить твоих людей к Марку.

Чак ничего не сказал, словно желал приберечь аргументы для спора по более важному вопросу.

— Что еще ты хотел сообщить? — спросил Эндрю, не слишком удивленный покладистостью молодого человека. Чак не был бы Чаком, если бы не приготовил для них какой-нибудь сюрприз.

— Мы сделали литейную форму по шаблону шарповского карабина сержанта Шудера и приготовили к работе машины, которые будут их изготавливать. В следующие три месяца я планирую выпустить небольшую партию карабинов этой модели.

— Что еще?

— В месяц мы выпускаем примерно сто револьверов для офицеров армии — они ничем не хуже наших собственных кольтов. Господи Боже, сэр, да я только и делаю, что изобретаю. На Земле у меня уже была бы куча патентов! — хмыкнул он.

— Ты бы лучше рассказал о тех несчастных «гатлингах», — гневно бросил Джон.

— «Гатлингах»? — переспросил Эндрю и вопросительно посмотрел на Чака, который наградил Джона яростным взглядом. — Мистер Фергюсон, об этом мы с вами ни разу не говорили.

— Я как раз хотел сказать, сэр, но вы спрашивали меня о другом, а Джон не давал и слова вставить, когда я хотел поднять этот вопрос. — Я твой непосредственный руководитель, — взревел Джон. Эндрю тотчас увидел, что в связи с этим вопросом между ними разгорелась настоящая вражда. Когда они только начали формировать армию, полк за полком, все они общались чаще и были ближе друг другу. Но сейчас количество людей в их армии превзошло все самые смелые ожидания — было мобилизовано сто пятьдесят полков и еще шестьдесят планировалось мобилизовать в следующие два месяца, когда римские новобранцы закончат тренировки и отправятся к месту дислокации. У него уже не хватало сил уследить за всем.

— Объясни, Чак, в чем дело, — наконец сказал Эндрю и успокаивающе посмотрел на Джона.

— Видите ли, сэр, у меня возникла одна идея, — начал Чак с энтузиазмом. — Я на самом деле ни разу не сталкивался с этой штуковиной, и, думаю, никто из наших ее не видел, но тот зубной врач из Индианы делал их. И я вспомнил, что генерал Батлер привез парочку для наступления под Питерсбергом. Вот я и решил сделать несколько набросков. Это очень просто: шесть стволов, которые вращаются на валу, — похоже на огромный револьвер. У каждого ствола — собственный казенник, и когда при вращении вала ствол оказывается внизу, патрон засылается в ствол, и казенник закрывает его, а когда ствол поворачивается, казенник открывается и использованный патрон выбрасывается наружу. Если вращать рукоятку, можно делать около двухсот выстрелов в минуту.

Чак оглядел присутствующих. Все молчали. Эндрю был заинтригован. Он что-то слышал о подобной машине, но никогда ее не видел.

У нас ограниченное количество боеприпасов — всего по сто пятьдесят патронов на человека Если пользоваться этой игрушкой, мы израсходуем их мгновенно, — вмешался Джон. — В прошлую кампанию мы потеряли чертову уйму оружия, и еще больше, когда мерки разбомбили склад с боеприпасами, а ты говоришь о машине, которая за десять минут израсходует патронов больше, чем целая бригада!

— Это мощный массированный огонь, — слабо возразил Чак.

— Отлично, рассказывай и остальное, — потребовал Джон.

Чак заколебался.

— Продолжайте, мистер Фергюсон. Вы же знаете, я вас почти во всем поддерживаю.

— Ну, я начал думать.

— Ты только этим и занимаешься, — добродушно проворчал Пэт, и все вокруг рассмеялись.

Чак улыбнулся в ответ:

— Сила пара, сэр, вот что нужно. Берем восемь или девять стволов, подсоединяем коленчатый вал к паровому двигателю, и пожалуйста — можно делать хоть две тысячи выстрелов в минуту. Этой штуковиной очень хорошо сбивать воздушные шары противника. Разумеется, мы в них стреляли, и не только из ружей, но даже из пушки, но они все равно не теряли способности к передвижению, потому что воздух из шара выходил медленно, и они успевали добраться до дома. С паровой пушкой мы сможем справиться с ними за несколько секунд. Пули просто разорвут оболочку шара в клочья. И стрелять можно на расстояние до шестисот ярдов.

Эндрю вновь посмотрел на Джона, который помотал головой.

— Пустые выдумки! — раздраженно повторил он. — Я бы и рад поверить в нужность такой машины, Фергюсон, но ты забыл упомянуть, что речь идет о медных патронах. У нас кончились все запасы нитрата серебра и ртути для капсюлей винтовок и револьверов. А ты говоришь о сотнях тысяч снарядов, притом что орда пожалует через тридцать дней! Ты хочешь, чтобы сотни рабочих занимались проектом, который в самом лучшем случае сможет воплотиться к концу года. К тому же тебе нужны самые лучшие рабочие, мастера на все руки, а они, между прочим, всем нужны.

— Ну, попытаться-то можно…

— У нас нет времени, Чак, — сказал Эндрю с сожалением.

Он заметил, с какой злостью Чак посмотрел на Джона. Но тот был несомненно прав: сейчас сотня ружей важнее оружия, над которым нужно еще много работать.

— Армия увеличится сразу до четверти миллиона, если мы дадим людям это оружие, — возразил Чак. — Но мы не хотим… — добавил он, хмуро глядя в окно. Буря там кончилась, и теперь по стеклу барабанили капли дождя.

— Этот вопрос закрыт, Чак, — сказал Эндрю. — Но, может быть, у тебя есть еще что-нибудь?

— Только идея насчет ракеты, но Джон никогда не позволит ею заниматься.

— Он просто выполняет свою работу, Чак, — мягко сказал Калин. — У нас мало времени, а генерал Майна несет ответственность за обеспечение. Если нам не хватит запасов, и в первую очередь оружия, это будет стоить ему головы, а в конце концов и всем нам. Ты придумал массу замечательных вещей, и после того, как мы победим, я лично прослежу за тем, чтобы ты мог изобретать и дальше. А сейчас расскажи поподробнее об этой ракете.

— Ну, я совсем недавно начал о ней думать. Мы знаем, что они тоже стали использовать артиллерию. У нас будет около четырехсот пушек, когда начнется война, но проблема не в них, а в лошадях, которым придется перетаскивать их. Для батареи в шесть четырехфунтовых пушек нужно восемнадцать лошадей, для батареи двенадцатифунтовых «наполеонов» или новых трехдюймовых пушек понадобится больше сотни лошадей — а их у нас не так уж много. Здесь могли бы помочь ракеты.

Это жуткая вещь, — прервал его Пэт. — В начале войны в Штатах их завезли в Двадцать четвертую Нью-йоркскую батарею. Парни пережили кошмарное время: эти проклятые штуковины даже в стену здоровенного сарая попадали не всегда, а самое ужасное, что иногда они поворачивали в воздухе и падали на наши собственные позиции.

— Я знаю, — торопливо сказал Чак. — Но мы не будем стрелять в стену сарая, перед нами будет вся орда, а это гораздо более крупная цель. Я подсчитал, их надо сделать три фута длиной и шесть дюймов в диаметре. Они будут весить около двадцати фунтов каждый, а дальность стрельбы будет до трех тысяч ярдов. Преимущества такого снаряда очевидны. «Наполеон» со своим лафетом весит приблизительно тонну, столько же весит сотня ракет. Запустите одну из них в умен, и она обязательно в кого-нибудь попадет.

— А как быть с теми ракетами, которые упадут на нас?

— Мы можем спрятаться, — тихо ответил Чак. Пэт покачал головой. Эндрю посмотрел на главного специалиста по артиллерийскому делу, ожидая его решения.

— Легко говорить, когда тебе на голову не падала такая штука.

Чак ощетинился.

— Я сражался под Фредриксбергом и Колд-Харбором, сэр, — произнес он спокойно. — И я знаю, что значит оказаться под артиллерийским огнем противника. Даже если один из десяти снарядов упадет на нас, остальные девять достанутся врагу.

— Знаешь, парень, в этом что-то есть, — неохотно признал Пэт.

Чак выжидательно посмотрел на Эндрю. — Ты уже испытывал их? — спросил Ганс. Чак кивнул.

— И?

— Он полетел не в ту сторону, сэр.

— Прямое попадание в сарай, стоявший в пятистах ярдах позади нашей позиции. Отличный выстрел, — сообщил Джек Петраччи. — Спасибо за помощь, Джек, — пробормотал Чак. Эндрю рассмеялся и покачал головой:

— Продолжай с ними работать, посмотрим, что из этого получится. Но мне бы хотелось увидеть что-нибудь, из чего можно попасть в сарай, и именно в тот, в который прицелился, а не в стоящий в пятистах ярдах позади или где-то еще.

— Для каждой такой ракеты понадобится пятнадцать фунтов пороха, — сказал Джон. — Это семь выстрелов «наполеона».

— Думаю, для начала мы сможем выделить пару сотен фунтов, — предложил Эндрю. — Подумай пока над этим и займись револьверами, а карабины, снайперские винтовки и паровые пушки пока запрещены.

— Теперь о воздушных машинах? — предложил Калин.

Эндрю кивнул. Чак нервно откашлялся.

— Для их испытаний мы построили три больших ангара в лесу к северу от Рима. Мерки туда не залетают, поэтому не знают об их существовании. Если только они обнаружат нас, один-единственный факел, брошенный сверху, — и нам конец. Уже сделаны три шара и еще четыре пока в работе. Ну, и еще проблема с двигателем.

— А что с тем, который был на их шаре? — поинтересовался Калин.

— Он так и остался там, где упал шар. Его закопали.

— И вы не разобрали его?

— Я, конечно, любопытный, но не сумасшедший, — ответил Чак.

— В нем какой-то яд, — объяснил Эмил. — Мы знаем, что мерки, которые раньше летали на том воздушном корабле, умерли ужасной смертью. У них выпали волосы, потом их рвало кровью, а наши люди, которые подходили к машине после крушения, все заболели. Сейчас шестеро из них умерли, причем так же, как и мерки, — облысев и харкая кровью. Те, кто закапывал его, или в больнице, или в могиле.

— Проклятая машина в земле, и пусть там и остается! — твердо заключил отец Касмар. — Это дьявольское изобретение.

— С этим я спорить не стану, — отозвался Чак. «Какое счастье, — подумал Эндрю, — что воздушный корабль упал далеко от города». Он уже слышал о смерти несчастных крестьян, которые подходили к нему слишком близко. Эмил считал, что двигатель работает на мышьяке и этим объясняется выпадение волос и кровавая рвота. Но почему именно мышьяк и каким образом машина без всякого видимого топлива может передвигаться по небу? Силы, которыми завладели мерки, были ужасны, и вряд ли один человек способен разгадать загадку этой машины.

— Скоро мы будем летать?

Чак посмотрел на Джека, словно надеясь на его поддержку.

— Не знаю точно, все зависит от двигателя. Главное, чтобы был не слишком большой вес.

— Может быть, стоит вернуться к проверенному типу? — спросил Эндрю.

— Сэр, с ним мы никогда не поднимем в воздух ничего серьезного. Паровой двигатель сам по себе весит слишком много, а ведь нужны еще вода и уголь. Надо работать над тепловым двигателем. Эриксон еще тридцать лет назад создал нечто подобное. Он нагревает не воду, а сам воздух, — значит, вес значительно уменьшится. Мы думали над тем, как превратить нефть, найденную в провинции Каприй, в некое подобие керосина. Он легче угля и намного эффективнее — отличное горючее.

— И последние два двигателя взорвались при испытаниях, — мрачно прокомментировал Джон.

— Послушай, Джон, ты вообще на чьей стороне? — раздраженно спросил Чак.

— Я распределяю ресурсы и рабочую силу! — отозвался Джон. — У тебя в работе одновременно больше дюжины проектов! Я иногда думаю, что знаю гораздо меньше, чем надо бы — у тебя наверняка припрятано еще бог знает что. С таким размахом тебе нужны тысячи рабочих. А мне нужно самое главное: пушки, пушки и еще раз пушки! И еще снаряды и порох к ним!

— Нужны нам воздушные суда или нет? — вопросил Чак, глядя прямо на Эндрю.

Все они работали как одержимые, ни на минуту не расслабляясь. Нужно было привести все в порядок после морского сражения и приготовиться к следующему нападению. Чего стоило, например, заменить разбитые локомотивы и починить поврежденные рельсы! Сколько времени пришлось потратить на это! Конечно, из-за такого напряжения все они на пределе.

— Нам нужно противопоставить что-то машинам мерков, — сказал Калин.

— Это будет тепловой двигатель, — решительно объявил Чак, словно ставя точку в споре. — Иначе нам придется делать шары в два раза больше, чем сейчас. И то только для того, чтобы поднять сам двигатель и одного человека. При этом они будут громоздкими и едва смогут двигаться в воздухе. Фактически на таком шаре можно будет летать исключительно при хорошей погоде, в противном случае это будет слишком опасно.

— Грузоподъемность — самое главное, — тихо произнес Джек Петраччи. — Мой последний шар, который мы потеряли в Тугарской войне, мог поднять в воздух больше двухсот шестидесяти фунтов в холодный день. Мы с Фергюсоном немного поэкспериментировали и выяснили, что сила тяжести здесь составляет приблизительно восемьдесят пять процентов от земной, так что у нас есть некоторое преимущество.

— Мы пустили два воздушных шара, оба пока без двигателя, — сказал Чак. — С двигателем в холодный день шар сможет поднять около восьмисот фунтов, этого достаточно, чтобы в полет отправился пилот, управляющий шаром, и инженер, который будет регулировать работу двигателя, сбрасывать маленькие бом-

бочки или передавать сообщения о передвижениях врага.

— Ну и как быстро он сможет передвигаться и на какое расстояние? — поинтересовался Ганс.

Чак пожал плечами:

— Это неясно, по крайней мере до тех пор, пока мы не испытаем хотя бы один из этих шаров. Никто из нас не сталкивался ни с чем подобным. Я кое-что изменил в конструкции шара, думаю, это нам поможет.

— И что же это такое? — спросил Джон.

— Для подъема мы по-прежнему используем водород, который находится в двух емкостях — одна спереди, другая сзади. Я решил установить еще одну — посередине, прикрепив ее к дымовой трубе двигателя. Двигатель начинает работать, горячий воздух попадает в емкость, и мы поднимаемся вверх. От двигателя ведь все равно идет горячий воздух, так почему бы его не использовать?

Джон посмотрел на Джека, ожидая, что тот скажет.

— Это рискованно, — подтвердил Джек его опасения. — Если хоть одна искра попадет в емкость, вспыхнет пожар, и все будет кончено.

— Керосин горит не так, как уголь или дерево, при этом искр не бывает, — сообщил Чак. — Мы слышали, что у мерков проблемы с подъемом и спуском, они тратят очень много газа, и в результате им приходится возобновлять его запасы после каждого полета. У нас, конечно, тоже есть утечки, но ничего серьезного. Мы наполняем шар газом, а потом плотно закрываем отверстие, и ему некуда выходить.

— Мы полагаемся на тебя, — отозвался Эндрю.

— Вы хотите сказать, я на него полагаюсь, — мрачно сострил Джек, пытаясь выдавить улыбку. — Ведь это мне придется испытывать эту штуку.

— Только сначала убедись, что с шаром все в порядке, Чак, — озабоченно посоветовал Эндрю. Он знал, насколько далеко может завести Фергюсона его желание испробовать новую игрушку. Но все предприятие было слишком опасным, чтобы позволить лучшему инженеру и изобретателю этого мира рисковать понапрасну.

Чак радостно улыбнулся, он и не собирался спорить. Все, кто работал под его началом, получили от Эндрю строгий приказ беречь своего главного инженера и не допускать его самого до испытаний. Приказ, который невероятно раздражал Чака, но с которым он ничего не мог поделать.

— Так, давайте дальше, — сказал Эндрю, посмотрев на Ганса.

— Линия обороны почти закончена, — сообщил Ганс, поднимаясь со своего места, чтобы показать положение позиций на карте. — По берегам Потомака построено свыше ста десяти миль укреплений от Внутреннего моря до больших лесов. В местах переправ через реку — по три линии обороны. Внешняя — на полпути к утесам, затем основные укрепления на самих утесах и, наконец, дополнительные сооружения для защиты железной дороги. Правда, в некоторых местах линия обороны несколько слабовата, и исправить ничего нельзя — по крайней мере до конца половодья, — но на расстоянии мили друг от друга расположены земляные укрепления, их можно превратить в опорные пункты. Те, которые расположены вблизи бродов, более мощные, с выступающими вперед бастионами; как правило, на них установлены две батареи, и они окружены минными полями. Если они пойдут там, Потомак покраснеет от крови.

— Если, — подчеркнул Калин. — И твоя оценка укреплений?

Ганс откинулся назад и посмотрел на Эндрю:

— От устья на сорок миль вверх по реке — все в порядке. Там долина, которую каждый год затапливает наводнением на две мили вширь, поэтому им придется идти по открытому пространству, а потом перебираться через реку под прицельным огнем.

— Как насчет угрозы с моря?

— Согласно донесениям разведчиков, — Ганс выразительно посмотрел на Гамилькара, — мы владеем ситуацией. Если они попытаются прорваться, наш флот их встретит во всеоружии.

— Не забывайте об угрозе с воздуха, — вернулся к прежней теме Джон.

— Поэтому-то нам и нужны воздушные шары, — ответил Ганс, обращаясь к Чаку. — Их бомбардировки наземных целей в основном не приносят большого вреда, но, поднявшись в воздух, они изучают наши позиции и наверняка сделали карты наших укреплений. Так что, когда они нападут, это будет прицельный удар, в то время как мы не будем знать расположения их войск.

Ганс прошел вдоль стола и ткнул пальцем в северо-западный фланг, проведя линию вдоль укреплений, тянувшихся на десять миль в лес, до отвесной горной гряды. Там линия обороны под прямым углом поворачивала на восток и шла еще несколько миль.

— Они нападут отсюда.

— Но там самые сильные укрепления, — возразил Эндрю, скорее чтобы убедить самого себя. — Весь участок укреплен блокгаузами из крепких бревен, вырыты рвы и сделаны завалы.

— И все-таки ударят они именно здесь, — настаивал Ганс. — Где-то у нас все равно будет фланг, и по нему-то и будет нанесен первый удар.

— В лесу? — недоверчиво переспросил Калин. — Ганс, мы обсуждали это прошлой осенью. Это означает, что меркам придется сделать крюк длиной в несколько сот миль. Леса непроходимы, в них нет иных дорог, кроме как к нашим укреплениям! Этот фланг в полной безопасности.

— Фланг остается флангом, — ответил Ганс. — Мы строили необыкновенно прочные укрепления. Нам приходилось делать это. Здесь мы почти на сотню миль выходим в степь. Если они прорвут наш фронт, их подвижность станет их силой. Поэтому мы укрепили центр как только возможно, а значит, им придется нападать с фланга. Если они его разобьют, то через два дня пути будут уже у брода, где мы впервые столкнулись с тугарами, а оттуда они смогут переправиться через Нейпер выше по течению.

— Ты по-прежнему предлагаешь оставить эти позиции и схватиться с ними на Нейпере? — спросил Пэт.

— Наши корабли будут оборонять берег до самого брода, — объяснил Ганс. — А дальше линию обороны у реки смогут удерживать два корпуса пехоты.

— Но это означает сражение на нашей территории, — возразил Эндрю. — Малейшая ошибка, и враг — на нашей земле. Если они окружат Суздаль, мы будем отрезаны от остальной страны и от Рима.

— Возможно, нам в любом случае придется принять именно такое решение. — В голосе Ганса явно звучало предупреждение, — Мы строили железные дороги где угодно, но не вдоль Нейпера. Если бы это было сделано, мы бы были в полной безопасности.

— Мы говорили об этом полтора года назад, — мрачно отозвался Джон. — Там совершенно неподходящее место для путей — одни холмы и болота. Дикая местность, хуже, чем в Вирджинии. Мерки там просто застрянут, если, конечно, смогут забраться так далеко. К тому же, что сделано, то сделано.

Эндрю почувствовал, как на плечи навалилась усталость. С того момента, как закончилась морская война, каждую минуту они готовились к новому конфликту. Еще два года назад он решил, что прежде всего им нужна линия обороны против мерков на случай, если они решат напасть на Русь. И строить ее надо с таким расчетом, чтобы остановить врага, не позволяя ему вторгнуться на территорию страны. Все его планы основывались на убеждении, что любой ценой надо избежать сражения на своей земле. Ганс сначала полностью с этим согласился, но к середине зимы стал колебаться, а потом и вовсе занял противоположную позицию.

Эндрю чувствовал, что тиф измотал его как душевно, так и физически. Но больше всего мучил глубоко укоренившийся страх, не оставлявший его ни на минуту. Сколько бы они ни сделали, этого все равно было слишком мало, чтобы отразить нападение мерков, которые не только превосходили их армию по численности, но и владели теперь современным оружием.

— То есть ты говоришь о том, что мы не сможем удержать противника на этой линии, — подытожил он тихим голосом.

Ганс обвел глазами присутствующих и кивнул.

— И где же тогда, черт побери, мы сможем его удержать? — спросил Пэт. — Если они доберутся до Нейпера, то раньше или позже отрежут нас от Рима где-нибудь выше брода. И не важно, дикая там местность или нет, и что считает по этому поводу Джон.

Он взглянул на Юлия, который молча слушал разгоревшийся спор, лишь изредка кивая в знак понимания, когда переводчик растолковывал ему стремительную речь собравшихся.

— Мы должны держаться вместе, — сказал римлянин. — Это как наши фасции — одну ветку легко сломаешь, но три лишь слегка гнутся. Вместе мы выстоим.

— А представьте, что они нападут вовсе не здесь, а направят удар на Рим? — риторически вопросил Калин. Он отлично знал, что эту возможность обсуждали уже бесконечное количество раз, и вопрос до сих пор висел в воздухе.

— Трудно сказать. Единственное, что нам остается в этом случае, — идти на Карфаген и прогнать их оттуда, — сказал Эндрю. — Тогда добираться до нас будет в два раза дольше, а мы все равно окажемся у них в тылу. Идти сначала на нас, а уже потом на Рим логичнее, так как это прямой путь. Иначе им придется сделать крюк длиной в полторы тысячи миль. Правда, Шерман в свое время так и сделал, но мы уже отбросили эту возможность. Известно, что мерки боятся Дать нам еще год на подготовку, так что война на носу. — Наши патрули возле Карфагена докладывают, что мерки уже передвинули к каналу один или два своих лучших умена, — сказал Гамилькар через переводчика.

— Дайте мне еще год, и они пожалеют об этом, — пробормотал Чак.

Эндрю кивнул и улыбнулся. У них, к сожалению, не было ни года, ни пяти лет. Чего бы он ни дал, чтобы у них был еще год — или, лучше, пять. Но в таких случаях времени всегда не хватает.

— Вместе с тем можно ожидать ложной атаки на Рим по восточному берегу Внутреннего моря. В Риме остается Пятый корпус, а Четвертый дислоцируется на Руси как резерв. Шестой и Седьмой под командованием Винсента базируются в Риме, в случае необходимости мы их перебросим. Несомненно, ложная атака в этом направлении не очень вероятна, но я хочу уточнить, что там сделано. Последние шесть месяцев мы вкладывали все силы и средства в укрепление этих рубежей.

Эндрю посмотрел на Ганса.

— Возможно, я и ошибаюсь, — ответил тот, — но повторяю, когда они ударят, они обрушат на нас всю мощь. У них мало времени, как и у нас. Эта орда очень большая — значит, вопрос с едой стоит остро и для самих мерков, и для лошадей: если они будут медлить, то начнут умирать от голода. Джон, сколько съедают здешние лошади?

— Ну, по нашим прикидкам, — начал Джон, — для выпаса одной нужно приблизительно двадцать пять акров земли в год. Это при условии, что трава там густая и сочная. Поздней весной, вероятно, штук двадцать сможет пастись на одном акре в течение одного-двух дней, но вернуться на этот участок можно будет не раньше чем через две-три недели. Если считать, что территория Руси приблизительно равна штату Мэн, или двадцати тысячам квадратных километров, то меркам — то есть их лошадям — этого хватило бы на один сезон.

— Но орда мерков в три раза больше тугарской, — напомнил Ганс. — А тугары начали умирать от голода к концу осады, хотя пользовались урожаем на очень большой захваченной у нас территории. Джубади не дурак, как мы уже видели. Он понимает, что должен разбить нас еще до начала лета, а потом двинуться на Рим и к осени разгромить и их, иначе с ним все будет кончено.

— Поэтому я и беспокоюсь. Терпеть не могу сражаться с врагом, который отчаялся. Мятежники доказали это в полной мере — разгромленные в пух и прах, они возвращались, чтобы мы добили их окончательно.

— Мы тоже в отчаянном положении, — продолжил Ганс. — Но нельзя забывать, что Джубади знает нас, а Музта с тугарами не знали. Он не допустит тех же ошибок.

Эндрю оглядел собравшихся. В комнате было тихо, лишь из-за двери доносился стук ключа телеграфиста.

Слишком много уже сделано для того, чтобы начать сражение именно здесь. Отказаться от всего сейчас означает признать, что месяцы подготовки потрачены впустую. К тому же это будет уже третья война на русской территории. Но если линию обороны прорвут, мерки через неделю будут на Нейпере и смогут атаковать Суздаль. Придется рискнуть и сражаться здесь, на оборонительных рубежах Потомака, но все равно, когда Эндрю смотрел на своего старого учителя, ему казалось, что тог прав. Что бы они ни делали, шансов победить у них мало.

— Мы будем сражаться здесь, как и планировали, — сказал наконец Эндрю тихо.

Ганс посмотрел на него и молча кивнул. Он печально улыбнулся, словно заранее знал, что так и будет.

— Развертываем строй, как раньше, — произнес Эндрю и услышал вздох облегчения Джона, который потратил несколько месяцев на планирование линии обороны Потомака. Пэт скрипнул стулом. — «Командующий артиллерией» звучит, конечно, здорово, — фыркнул он. — Но, Эндрю, из-за этого ты опять собираешься держать меня в Суздале вместе с резервом?

— Ты мне нужен в тылу, Пэт. Шнайд командует Первым корпусом на передней линии, Барри — Вторым здесь, на левом фланге, а Тим Киндред — Третьим на правом. Алексей Александрович возглавляет Четвертый корпус, это мобильный резерв. Он наверняка справится, но я бы хотел, чтобы ты присмотрел за ним. Ты — командующий всеми артиллерийскими войсками, так что тебе и карты в руки. Пятый корпус — в Риме, в распоряжении Марка, а Шестой, под командованием Готорна, хоть и дислоцируется в Риме, но отправится к месту схватки, — может быть, и к тебе.

— К каждому корпусу у нас приписано по два полных батальона и по двенадцать батарей, — вмешался Ганс, — и еще шесть батальонов с полутора сотнями пушек в резерве под твоим непосредственным командованием. О чем еще может мечтать артиллерист?

— Быть на фронте, там, где и происходит сражение, — сказал Пэт.

— Возможно, скоро фронт окажется у твоего порога, — тихо ответил Ганс.

— Мистер Буллфинч, что скажете вы? — спросил Эндрю, прерывая неприятный разговор.

Молодой адмирал вздохнул.

— Пятнадцать броненосцев, из них десять вооружены двумя орудиями, остальные пять — четырьмя, все готовы к бою, сэр, как и галеры.

— А «Оганкит»?

Лицо адмирала омрачилось.

— Его можно использовать как плавучую батарею, сэр. Но еще не скоро мы увидим его под парами. В один борт попал снаряд, и внутри все разнесено в щепки. Мы еще приводим в порядок паровые машины, но без Кромвеля или его инженеров это для меня тайна за семью печатями.

— Чак? — с надеждой обратился к изобретателю Эндрю.

— Сложные машины, сэр. Мне надо над ними поработать. Оба котла были разбиты вдребезги, когда «Оганкит» привели к берегу. К тому же у нас еще нет нужных инструментов.

— Делайте, что можете, мистер Буллфинч, — попросил Эндрю.

Потом он вздохнул и посмотрел на Эмила.

— Делаю хлороформ со всей возможной скоростью. Эндрю, по самым скромным подсчетам, в результате войны с этими мерзавцами мы получим тридцать, а то и сорок тысяч раненых. У нас мало шелка для наложения швов — все ушло на воздушные шары. Джон дал для инструментов лучшую сталь, но ты же понимаешь, что в руках неумехи самый лучший инструмент ничего не значит. Мы обучили пару сотен хирургов и около тысячи медсестер. Твоя Кэтлин организовала школу медсестер и сейчас готовит первую группу в Риме. Проблема в том, что после Тугарской войны у меня было всего двадцать хирургов. Подготовим, сколько сможем, с помощью книг и лекций, но практику им придется проходить уже на поле боя. Только там можно научиться делать ампутацию. Потому что в мирное время случается всего две-три в месяц.

— Благодаря вам, — вмешался отец Касмар, — вашей карболовой кислоте и стерилизации инструментов мы предотвратили распространение инфекции. И гангрены, как вы ее называете, нет и в помине.

Эмил благодарно кивнул, он явно гордился своими достижениями. Помощь Кэтлин дала ему возможность спокойно заниматься работой врача, не тратя времени на прочие мелочи. И он произвел на Руси настоящую революцию. Лекции Эмила, которые он читал в школе будущих хирургов, проповедовали новые теории и методики: кипячение инструментов и перевязочного материала, промывка их, а также рук карболовой кислотой перед работой, очистка раны и промывка ее той же карболкой.

Эндрю согласился, что значительное увеличение числа медицинских работников необходимо. В войне против мятежников Эмил был единственным врачом на целый полк в пятьсот человек. Пусть даже у него и был помощник, он все равно справлялся с трудом. Теперь он требовал удвоить число хирургов и назначить по меньшей мере троих помощников на каждое подразделение. Для перевозки раненых выделили специальный поезд, невзирая на протесты Джона, который чуть не впал в истерику, узнав, что у него отбирают пятьдесят новеньких вагонов. В Суздале, Новроде, Кеве и Риме устроили полностью оборудованные больницы, имеющие все необходимое для организации полевых госпиталей на три тысячи человек. Однако всего этого, как понимал Эндрю, было для Эмила недостаточно.

— По большей части у моих людей не было практики, оперировать им впервые придется в полевых условиях, когда своей очереди ждут еще пятьдесят раненых. Черт побери, я не могу даже сказать, кто из них сможет работать, а кто бросит скальпель и сбежит в первый же раз, увидев парня с распоротым животом.

Он покачал головой.

— Да поможет Бог тем несчастным, которые окажутся их первыми пациентами!

Эндрю видел, как тревожится старый врач, представляя себе растерянность своих питомцев. Он помнил, что в старой армии на такие мелочи, как невымытые после одной операции руки, просто не обращали внимания. От заражения крови умирали те, кого можно было спасти, если бы врачи задумались об антисептике.

— Мы делаем все, что можем, — утешил его Эндрю, откидываясь на спинку стула и отпивая чай из новой кружки.

Впереди был длинный день. Нужно было до мельчайших деталей продумать все, что необходимо сделать. После этого совещания предстояло встретиться с командирами всех корпусов и дивизионов фронта, а в последующие два дня объехать всю линию обороны Потомака.

Он посмотрел на Ганса. Старый сержант глубоко ушел в свои мысли, глядя в окно, по которому стекали капли дождя. Снаружи взвыл ветер, загудел в трубе, и в комнату вполз запах дыма. В этом запахе было что-то тревожное, и Эндрю внезапно вспомнил о той страшной ночи, когда в Суздале полыхали пожары, а толпы обезумевших людей не знали, доживут ли они до утра.

Он попытался стереть из памяти эту жуткую картину и думать о письме Кэтлин.

«Дражайшие…»

Но мысли не подчинялись ему. Да, пожар был страшный, воздух пропитался запахом дыма и смерти. Повсюду лежали трупы.

«Почему я вспомнил об этом сейчас?» — подумал Эндрю, и дурные предчувствия охватили его.


Глава 1 | Разящий меч | Глава 2