home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

Лиззи принадлежала одна четвертая часть маленького «Робинсона-22», единственная роскошь, которую она себе позволила и на которую истратила свою долю наследства. С моей точки зрения, этот вертолет для нее был тем же, что для Роджера яхта, а для меня скачки. Это был способ, избранный старшей сестрой, сказать нам, что если мальчики могут забавляться игрушками, то и девочки тоже. В детстве она научила каждого из нас по очереди, как собирать железную дорогу и пользоваться ею. Она научила нас играть в крикет и лазила по деревьям, как кошка. Когда она была подростком, мы вместе ходили в темный лес и спускались в страшные пещеры. Она защищала нас и врала, если мы что-то делали не так. Благодаря ей мы выросли, понимая, что мужество может проявляться по-разному.

Она заглушила двигатель и, когда винт остановился, спрыгнула на землю из маленького стеклянного пузырька и направилась прямиком ко мне.

— Привет, — сказала она. Миниатюрная, легкая, худощавая, довольная жизнью. Я обнял ее.

— Обед приготовил? — спросила она.

— Нет.

— Вот и хорошо. Я тут кое-чего с собой привезла. Она вернулась к вертолету и вынула из кабины сумку, которую мы вместе отнесли в дом. С пустыми руками она никогда не приезжала. Поэтому я ничего не готовил к ее приезду, разве что ставил в холодильник бутылку шампанского. Я откупорил шампанское и налил ей бокал. Она удобно устроилась в кресле и отпила глоток пузырящегося напитка, одновременно заботливо меня разглядывая.

— Как летелось? — спросил я.

— Немного трясло. Везде еще много снега. Пришлось сесть в Карлайле, чтобы дозаправиться. Четыре часа, от двери до двери.

— Триста пятьдесят миль, — заметил я.

— Совсем рядом.

— Рад тебя видеть.

— Гм. — Она потянулась, казалось, сейчас замурлычет. — Давай выкладывай.

Я рассказал ей почти все, объяснил, кто есть кто:

Сэнди Смит, Брюс Фаруэй, Уотермиды, Джерико Рич, Бретт, Дейв, Кевин Кейт Огден и Джоггер. Рассказал и о Нине Янг и ее метаморфозе.

Она обследовала ящик для денег, стоящий на газете, такой же грязный, как и был. Я показал ей словарь рифм и дал послушать последнюю запись Джоггера. Но даже при всем своем остром уме, скрывающемся под шапкой седеющих темных волос, разгадать, что хотел сказать старый солдат, она не смогла.

— Надо же, как глупо, — проговорила она. — Он сам свалился или его спихнули?

— Спихнуть кого-либо в яму пяти футов глубиной — не самый верный способ убить его.

— Тогда случайно спихнули.

— Пока никто не признался. Слегка поколебавшись, я предложил показать фотографии Джоггера в яме.

— У меня крепкие нервы, — сказала она. — Давай сюда.

Лиззи долго разглядывала фотографии.

— По ним не скажешь, как было дело.

— Нет, — согласился я, забрал фотографии и снова положил их в конверт.

Немного помолчав, она спросила:

— А что это за пробирки в термосе?

Я достал две пробирки из сейфа, куда спрятал их на ночь, и протянул ей. Она вынула их из бумаги, в которую они были завернуты, и посмотрела на свет.

— Десять миллилитров, — сказала она, прочитав надпись. — Иными словами, столовая ложка.

— Всего одна? — слегка удивился я. Мне казалось, что жидкости в пробирках больше.

— Только одна, — подтвердила Лиззи. — Большой глоток.

— Нет уж.

— Пожалуй, действительно пить это не стоит. — Она снова завернула пробирки и положила к себе в сумку, совсем как Нина. — Результат тебе хотелось бы узнать побыстрее, скажем, вчера?

— Было бы неплохо.

— Послезавтра, — весьма прозаично пообещала она. — Скорее не получится.

— Постараюсь дотерпеть.

— Терпение никогда не было в числе твоих достоинств.

Она понюхала содержимое термоса и налила немного в пустой стакан. Затем еще раз понюхала.

— Кофе, — сказала она, — со скисшим молоком.

— Так он в термосе по меньшей мере с четверга.

— Тоже сделать анализ?

— А ты как считаешь?

— Думаю, кофе там, чтобы пробирки не разбились.

— Тогда Бог с ним.

Мы выпили еще немного шампанского и развернули сверток с едой, великолепный подарок от бесспорно лучшего ресторана в Шотландии. «La Potiniere», так он назывался.

— Брауны просили передать тебе привет, — сказала Лиззи, имея в виду владельцев ресторана. — Спрашивают, когда ты вернешься.

Их можно предупредить за полгода, но и тогда вряд ли у них найдется свободный столик. Даже Лиззи, их близкому другу, иногда приходилось вставать на колени. На этот раз они прислали куриные грудки, нашпигованные орехами и запеченные в сливках, кресс-салат с ореховым маслом в отдельной упаковке кальвадос и легкий сырный пирог с лимоном, который просто таял во рту.

По большей части мне безразлично, что я ем. Лиззи ненавидела эту мою черту и наставляла меня при любом удобном случае. Но даже с моей точки зрения, в этой еде было нечто особенное.

Мы мирно посмотрели первый заезд на скачках в Челтенгеме по телевизору. Не стоило оглядываться, уже три года прошло, как я пришел вторым в скачках с препятствиями, но горький привкус поражения чувствовался до сих пор.

— Будь доволен, что тебе теперь не надо во всем этом крутиться, — сказала Лиззи, одновременно наблюдая за мной и за наездниками.

— В чем крутиться?

— Ну, не волноваться, что кто-то другой поедет вместо тебя.

Я улыбнулся. Все жокеи только об этом и беспокоились.

— Ты права. Так проще. Теперь мне только надо беспокоиться, чтобы другие транспортные фирмы не перехватили моих клиентов.

— Что им до сих пор не удавалось, полагаю?

— К счастью, нет.

Зазвонил телефон. То была Изабель с докладом о развитии событий.

— Пока все нормально, — сообщила она. — Этот новенький, Азиз, звонил из Йоркшира. Говорит, они хотят, чтобы он взял восемь животных, а не семь. Восьмой — наполовину облезший пони, который едва передвигает ноги. Что ему делать?

— Там Джон Тигвуд, — сказал я. — Если он возьмет на себя ответственность за этого пони, мы перевезем его. А то вдруг он умрет по дороге. Скажи Азизу, пусть возьмет у Тигвуда расписку, освобождающую нас от ответственности, с подписью, датой, временем, все как положено.

— Хорошо.

— Как у Азиза настроение?

— Сыт всем по горло, — весело заявила Изабель. — И я его понимаю.

— В чем дело? — лениво спросила Лиззи, когда я повесил трубку. Я рассказал, ей о перевозке престарелых лошадей и Джоне Тигвуде, зарабатывающем на филантропии.

— Фанатик?

— Был когда-то.

Мы посмотрели скачки до конца, вернее, до тех пор, пока их показывали по телевизору. Снова позвонила Изабель, было уже четыре, и она собиралась домой. Видел ли я, что одна из местных лошадей, которых Харв возил в Челтенгем, пришла первой?

— Да, просто замечательно.

— В кабаке сегодня будет полным-полно народу, — заметила она, тем самым напомнив мне, умница, что я забыл узнать, как там дела с поминками Джоггера.

Я рассказал Лиззи о поминках и почему я это затеял.

— Значит, ты не думаешь, что это несчастный случай?

— Если бы так.

Когда скачки закончились, мы выключили телевизор и немного поговорили, потом позвонил Азиз прямо ко мне домой и сказал, что он надеется, я не против, — контора закрыта, а автоответчик дал ему мой номер телефона.

— Конечно, я не против. Где ты сейчас?

— На заправочной станции в Чивили, что к северу от Ньюбери. Звоню из телефонной будки, чтобы никто не слышал — Что случилось?

— Сегодня мой первый день у вас, и я... — Он замолчал, не находя слов. — Не могли бы вы, — быстро заговорил он, — встретить фургон там, куда я его веду?

— Центр для престарелых лошадей?

— Вот-вот. Этих коняг нельзя было трогать с места. Я говорил мистеру Тигвуду, но он настаивал. Миссис Липтон боится, что они перемрут, пока мы их разгрузим...

— Ладно, — решительно сказал я. — Когда будете подъезжать к Пиксхиллу, позвони мне из фургона, и я немедленно приеду. Сам сиди в кабине и заполняй журнал. Делай что-нибудь. Понял?

— Спасибо. — Одно короткое слово, а как много сказано.

— Тогда до встречи, — сказал я.

Когда я рассказал Лиззи, в чем дело, она захотела поехать со мной, так что после повторного звонка Азиза мы поехали вместе.

Выгон у центра для престарелых лошадей был в плачевном состоянии — голая земля и лишь редкие пучки травы. Покрытие на месте для парковки растрескалось, и из щелей лезли всякие растения, маленький бетонный офис был весь в потеках от дождей. Конюшня за конторой выглядела так, как будто могла рассыпаться даже от легкого ветерка. Потеряв дар речи, Лиззи взирала на все это «великолепие». Мы остановились у облупленной зеленой двери конторы.

Не прошло и минуты, как появился Азиз. Он осторожно свернул с дороги и исключительно мягко остановил громоздкий девятиместный фургон. Я подошел к окну его кабины. Тем временем Тигвуд и Лорна выбрались с другой стороны.

Азиз опустил стекло и сказал:

— Очень надеюсь, что они все еще живы. Послышались звуки открываемых запоров, и я поспешил обойти фургон и попросить Тигвуда и Лорну подождать.

— Не глупи, — возразил Тигвуд. — Их надо разгрузить.

— Хочу сначала на них посмотреть, — спокойно сказал я.

— Зачем это?

— В такой момент неплохо дать старым лошадям пяток минут отдохнуть. Куда торопиться, верно?

— Скоро стемнеет, — заметил он.

— Все равно, Джон. Я только посмотрю, как они.

Не дожидаясь дальнейших возражений, я открыл заднюю дверь и заглянул в фургон. Три пары терпеливых старых глаз уставились на меня. В повороте шей и опущенных ушах чувствовалась усталость.

В свободном пространстве перед их головами, где обычно сидит конюх, лежала нетронутая вязанка сена и стояло несколько полных ведер воды.

Я соскочил вниз и открыл среднюю дверь. Забравшись в пространство между средними и передними стойлами, я увидел еще одну троицу, с трудом держащуюся на ногах. Головы от усталости были низко опущены. Я пробрался вперед и осмотрел остаток груза, который состоял из лошади такой слабой, что, казалось, она стоит на ногах только с помощью перегородок, и бедняги пони, почти полностью облезшего, глаза которого были закрыты Я спустился на землю и сообщил Лорне и Тигвуду, что я хотел бы, чтобы перед разгрузкой их осмотрел ветеринар.

— Хочу услышать мнение специалиста, — заявил я, — пусть подтвердит, что моя фирма доставила их в удовлетворительном состоянии.

— Не ваше дело, — разъярился Тигвуд. — Вы оскорбляете центр.

— Послушайте, Джон, — миролюбиво сказал я, — если владельцам этих лошадей настолько небезразлична их судьба, что они стараются найти для них пристанище, то уж, конечно, они не откажутся оплатить счет ветеринара, чтобы убедиться, что перевозка им не повредила. Они все славные старики, эти лошадки, но они очень устали, так что, я полагаю, вам надо бы радоваться, если кто-нибудь поможет вам с ними.

— Джон, — вмешалась Лорна, — мне кажется, Фредди прав. Надо вызвать ветеринара. Они куда слабее, чем я думала.

— Они пили перед отъездом? — спросил я. Лорна взглянула на меня с беспокойством:.

— Ты думаешь, они хотят пить? Азиз так ужасно медленно ехал.

— Гм. — Я попросил Азиза передать мне через открытое окно телефон и без лишних проволочек связался с местным ветеринаром, объяснив ему, что я хочу. — На пяток минут, просто посмотреть. Но если можете, прямо сейчас.

Он пообещал приехать и выполнил свое обещание. Мы с ним давно знали друг друга, были дружны, так что он знал, что по пустякам я бы не стал его беспокоить. Он, как и я незадолго до этого, быстро осмотрел лошадей, и взгляд, которым он посмотрел на меня, говорил куда больше слов.

— Ну и что? — сердито потребовал ожидающий приговора Тигвуд.

— Немного обезвожены и скорее всего голодны. И очень тощие, хотя, в принципе, за ними, видимо, неплохо смотрели. Им нужно хорошее сено, вода и отдых. Я все-таки побуду здесь, пока вы их разгрузите.

Пока мы ждали ветеринара, я познакомил Лиззи с Тигвудом и Лорной. Они почти не обратили на нее внимания, занятые только лошадьми, да и Лиззи ничего не надо было, только смотреть и слушать.

Я опустил сходни, Джон Тигвуд отвязал первого «пассажира» и свел его на землю. Ноги старика дрожали и скользили, копыта громко стучали, а в глазах был страх. Он наконец сошел со сходней и остановился, дрожа всем телом.

— Лорна, — спросил я, — сколько им лет? Она вытащила лист бумаги и молча подала его мне. Там были перечислены клички и возраст лошадей, а также фамилии их владельцев. Некоторые были так хорошо мне знакомы, что мой интерес к ним сразу возрос.

— Я ведь выступал на двух из них! — воскликнул я. — Это были великолепные лошади.

— Наконец-то ты понял, — обидчиво заметила Лорна.

— Да ничего я не понял. Кто есть кто?

— У них на сбруе ярлыки.

Я подошел к коню, которого держал Тигвуд, пока его осматривал ветеринар, и прочитал кличку — Петерман. Потрепав коня по морде, я вспомнил скачки, которые мы вместе выиграли и которые проиграли двенадцать с лишним лет тому назад. То были дни, когда этот жалкий остов был упруг и мощен, голова гордо откинута назад — звезда первой величины. Если верить списку, сегодня ему был двадцать один год, что по человеческим меркам равняется девяноста годам.

— Он в порядке, — сказал ветеринар. — Просто устал.

Тигвуд одарил меня торжествующим взглядом:

«А я что говорил» — и увел моего старого приятеля в конюшню.

— Он самый молодой, — заметил я, рассматривая список.

Пока разгрузка продолжалась, стемнело, и я включил все огни фургона, и внутри и снаружи, чтобы было посветлее. Ветеринар дал «добро» на всех путешественников за исключением двух, из переднего стойла. При виде их он только покачал головой.

В наихудшем состоянии был старый пони. Несчастное животное едва держалось на ногах. О том, как он сойдет по сходням, страшно было и подумать.

— У него подагра, — сказал ветеринар. — Лучше его усыпить.

— Ни в коем случае, — с возмущением заявил Тигвуд. — Его очень любили. Я пообещал хорошо устроить его, и я это сделаю, его хозяйке пятнадцать лет. Она заставила меня пообещать.

Я вспомнил, что Майкл Уотермид говорил о своих собственных детях: «Они не понимают, что иногда надо умереть». Тигвуд-то понимал и, пытаясь поддержать их жизнь любой ценой, действовал как фанатик, не забывающий, однако, о своем кармане.

— По крайней мере, позвольте мне обработать его болячки, — предложил ветеринар, имея в виду облысевшие участки кожи, и Тигвуд неохотно согласился.

— Завтра, — сказал он и буквально спихнул бедное животное со сходней, причем при этом пони едва не упал.

— Гадость какая, — вполголоса сказала Лиззи. Но Лорна услышала и резко сказала:

— Гадость — это люди, которые убивают лошадей, потому что они состарились. — Но я видел, что она пытается подавить собственные сомнения. — Старые лошади имеют право жить. Центр для престарелых — прекрасное начинание.

— Да, — сухо сказала Лиззи.

Лорна недружелюбно посмотрела на нее, затем повернулась ко мне.

— Ты не ценишь усилий Джона, — набросилась она на меня. — И не начинай всю эту муру насчет избавления животных от страданий. Откуда тебе знать, страдают они или нет.

Я подумал, что уж это-то видно невооруженным глазом, но спорить с ней я не собирался. Да и, честно говоря, я знал много лошадей, которые вполне благополучно дожили лет до двадцати пяти. Мой отец, тренер, старательно ухаживал за своими любимыми лошадьми, пока они не умирали своей смертью, кормил их овсом, а зимой ставил в теплое стойло. Они и выглядели куда лучше, чем сегодняшняя отощавшая компания.

— Приятно было снова повидать старину Петермана. — сказал я. — Уверен, владельцы по заслугам оценят твои усилия.

— И Джона?

— И Джона, — согласился я.

Втроем мы смотрели, как Тигвуд тащит пони в стойло, — больные копыта бедняги скользили при каждом шаге, а голова была низко опущена от боли. Пятнадцатилетнюю владелицу так переполняла любовь, что не осталось места жалости, ужасное сочетание.

Лорна тряхнула головой, заранее отметая всякую критику. Ветеринар снова покачал головой. У Лиззи на лице все еще была гримаса отвращения. Азиз пожал плечами. Довез их живыми, больше от него ничего не требовалось.

Тигвуд поставил пони в стойло и пошел открывать дверь конторы. Мы все потянулись за ним, наполнив до отказа маленькую комнатку в пятнадцать квадратных футов, освещенную лампой дневного света и заставленную шкафами. На линолеумном полу для уюта лежали два больших цветных половика, а стены были увешаны фотографиями старых лошадей, пасущихся в поле. Тигвуд направился к двум стоящим рядом металлическим письменным столам. На одном — компьютер и принтер, на другом — различные приспособления докомпьютерной эпохи. На одном из шкафов с папками выстроились банки для сбора пожертвований, на другом — электрический чайник. На книжных полках недвусмысленно были выставлены издания, посвященные медицинским вопросам и содержанию старых племенных лошадей. Имелись там и три с виду удобных кресла с шерстяной обивкой, а на окнах висели вполне приличные синие занавески. Если бы кто-либо из владельцев вздумал появиться на пороге этой комнаты, то у него создалось бы впечатление, что каждый пенни тратится на дело, но вместе с тем позволяется некоторая роскошь, привычная для владельцев скаковых лошадей.

Надо отдать ему справедливость, подумал я, по крайней мере здесь, внутри, он все продумал хорошо.

Он потребовал от ветеринара короткую справку относительно того, что шесть лошадей (клички прилагаются) без происшествий прибыли из Йоркшира и находятся в удовлетворительном состоянии. Одна лошадь (кличка прилагается) нуждается в особом уходе в связи с признаками явного утомления. Один пони болен и нуждается в лечении. Транспортировка произведена компанией Крофта. Все лошади переданы центру для престарелых.

Удовлетворенный Тигвуд снял со справки ксерокопию и со злорадной усмешкой протянул ее мне.

— Ты много суетился по пустякам, Фредди. Теперь плати по счету. Я не собираюсь.

Я пожал плечами. Я попросил помощи, получил ее и не имел ничего против того, чтобы расплатиться. По существу, справка гарантировала меня от каких-либо претензий, которые могут прийти в голову Тигвуду по получении от меня счета. Я сказал, что рад, что все лошади в порядке, но ведь не вредно было в этом и убедиться?

Переполненные самыми разнообразными чувствами, мы вышли из конторы. Ветеринар, помахав на прощание рукой, уехал, а Тигвуд и Лорна снова залезли в фургон, чтобы добраться до фермы, где они утром оставили свои машины. Лиззи и я последовали за ними. По дороге Лиззи поинтересовалась, не было ли это бурей в стакане воды.

— Может, твой водитель перестарался? — спросила она.

— Может быть. Но у него сегодня первый день. И раз он довез их всех сюда на ногах, значит, машину он водить умеет.

Лорна и Тигвуд отбыли по отдельности, оставив за собой облачко выхлопного газа.

— Извините за все, — неуверенно сказал Азиз. Никаких белозубых улыбок. Сияющие глаза опущены долу.

— Не извиняйся, — ободрил я. — Ты правильно поступил.

Оставив его заправлять баки, мы с Лиззи отправились домой, решив после поехать поужинать.

На автоответчике было три послания — два деловых и одно от Сэнди Смита.

Я прежде всего перезвонил ему. Он сказал, что сейчас уже не при исполнении обязанностей, так что все, что скажет, неофициально.

— Спасибо, Сэнди.

— Ну, вчера они делали вскрытие Джоггера в морге винчестерской больницы. Причина смерти — перелом шейных позвонков. Он ударился головой о дно ямы и повредил два позвонка у основания черепа, как при повешении. Но его никто не вешал, следов от веревки нет. Короче, следствие завтра, в Винчестере. Им требуются только опознание, что я сделаю сам, поскольку у него нет родственников, заявление доктора Фаруэя и полицейские фотографии. Затем следователь отложит дело недели на три, чтобы провести дознание. Обычная процедура при несчастных случаях. Ты не понадобишься.

— Огромное тебе спасибо, Сэнди.

— По Огдену следствие с утра в четверг, там же, то есть в полицейском участке в Винчестере. Заключение будет — смерть от естественных причин. Тут откладывать ничего не станут. Доктор Фаруэй представит свой отчет. Миссис Огден опознала своего мужа. Похоже, у него время от времени бывали всякие неприятности с сердцем и он забывал принимать таблетки. Дейву лучше там появиться, хотя они могут его и не вызвать.

— Прекрасно, Сэнди. Еще раз спасибо.

— Вчера в кабачке я помянул Джоггера, — сказал он. — Народу было полно. Куча людей подписала памятный лист. Счет получишь астрономический.

— Во имя благого дела.

— Бедняга Джоггер.

— Это ты верно сказал, — согласился я.

Мы с Лиззи решили поужинать в старой загородной гостинице в десяти милях от Пиксхилла, где фирменным блюдом была жареная утка, политая медом и запеченная до черноты, но удивительно сочная внутри.

Хоть ей и далеко было до «La Potiniere», но Лиззи там нравилось все — и тяжелые дубовые балки, и натурально изогнутые стены, и неяркое освещение.

Поскольку жители Пиксхилла часто туда наведывались, я не удивился, увидев там Бенджи и Дот Ашер, сидящих рядком в кабинке как раз напротив нас. Не обращая внимания на окружающих, они, как всегда, ссорились, приблизив друг к другу разгневанные лица.

— Кто такие? — спросила Лиззи, проследив за моим взглядом.

— Пиксхиллский миллионер, который забавляется, изображая тренера, со своей неразлучной женой.

— Задай глупый вопрос... — доносились до нас их крики.

— И получишь совершенно точный ответ.

— В самом деле?

— Мне кажется, перестань они ссориться, так сейчас же разведутся со скуки.

Я рассказал ей, как провел с ними день на скачках, в Сандауне, и о странной привычке Бенджи не прикасаться к лошадям.

— И при всем при этом он тренер?

— Вроде того. Но он еще и клиент, так что, с моей точки зрения, он в порядке.

Какое-то время она изучала мое лицо с пристрастием старшей сестры.

— Помнится, — сказала она, — ты однажды заявил, что, если бы ты ездил на лошадях только тех людей, которые тебе симпатичны, ты никогда бы не выиграл Золотой кубок.

— Гм. То же самое здесь. Я продаю свои услуги любому, кто может заплатить.

— Похоже на проституцию.

— А что не проституция?

— Научные исследования, прежде всего. Ты просто мещанин.

— И Голиаф был мещанином... а ведь гигант.

— И убит из рогатки.

— Исподтишка.

— Лиззи улыбнулась.

— Я по тебе соскучилась.

— Я тоже. Расскажи о профессоре Куиппе.

— Знала же, не надо мне было этого говорить. Ты ничего не пропустишь мимо ушей.

— Ладно, рассказывай.

— Он славный. — Она не защищалась, чувствовалось, что он ей нравится. Хороший признак, если припомнить характеры некоторых ее прошлых бородачей. — На пять лет моложе меня, обожает кататься на лыжах. Мы ездили на неделю в горы. — Лиззи просто мурлыкала. — Гоняли наперегонки с гор.

— Гм... Бородка какого цвета?

— Никакой бороды. Ты поросенок. И усов нет. Это уже звучало серьезно.

— Чем занимается? — спросил я.

— Вообще, органической химией.

— А!

— Еще одно «а!» — и сам анализируй содержимое твоих пробирок.

— Ни одного «а!» больше не слетит с моих уст. Мы съели хрустящую утку, а когда пили кофе, Бенджи Ашер отвлекся на достаточное время от своей жены, чтобы заметить меня.

— Фредди! — заорал он во всю глотку, заставив головы всех присутствующих повернуться в его сторону. — Иди сюда, засранец ты этакий.

Пожалуй, проще было не сопротивляться. Я остановился у их столика и поздоровался с Дот.

— Присоединяйся к нам, — скомандовал Бенджи. — Тащи свою красотку.

— Это моя сестра.

— Знаем мы этих сестер.

Бенджи слегка перебрал. Дот чувствовала себя неловко. По сути, только ради нее я пошел и уговорил Лиззи перейти на другую сторону зала.

Мы согласились выпить кофе, предложенный Дот, и отказались от больших рюмок портвейна, на которых настаивал Бенджи. Когда он приказал принести ему еще стакан, Дот как бы между прочим сказала:

— Сейчас он на стадии импотенции. Далее последует паралич.

— Стерва и сука, — прокомментировал Бенджи. Лиззи смотрела на них широко открытыми глазами. Дот продолжала:

— Проблевавшись, он станет рыдать крокодиловыми слезами от жалости к самому себе. И еще называет себя мужчиной.

— Предменструальная лихорадка, — усмехнулся Бенджи. — Хронический случай.

Лиззи смотрела на их красивые лица и прекрасную одежду, на бриллианты на пальцах Дот и золотые часы Бенджи. Комментарии были излишни. Эти люди получали удовольствие не от денег, а от злости.

— Когда поедешь в Италию за моим жеребенком? — спросил Бенджи.

— В понедельник, — предложил я. — Нам потребуется три дня. Вечером в среду он будет здесь.

— А кто поедет? Только не этот Бретт. Майкл сказал, кто угодно, но не Бретт.

— Он уволился. Так что не Бретт.

— Пошли Льюиса. Майкл за него горой, да и моих лошадей он частенько возил. Жеребенок дорогой, ты знаешь. И пошли кого-нибудь присмотреть за ним по дороге. Этого пошли, как его, Дейва. Он справится.

— А с ним трудно справиться?

— Ты же знаешь жеребят, — многозначительно сказал Бенджи. — Пошли Дейва. Будет порядок.

— Не могу понять, — заметила Дот, — почему бы не поставить его в конюшню в Италии.

— А ты попридержи язык, когда тебя не спрашивают, — рявкнул на нее муж.

Пытаясь прекратить перепалку, я рассказал, что мы сегодня перевезли целый фургон старых лошадей из Йоркшира и что, как я понял, пару из них он собирается пристроить у себя.

— Этих старых развалин? — воскликнула Дот. — С нас уже хватит.

— А у вас уже есть? — спросила Лиззи.

— Они сдохли, — ответила Дот. — Это ужасно. Я больше не хочу.

— Так не гляди на них, — вмешался Бенджи.

— Ты же ставишь их прямо под окном гостиной.

— Тогда я их поставлю прямо в гостиную. Будешь довольна.

— Ты ведешь себя как ребенок.

— А ты — как последняя дура.

— Было очень приятно с вами познакомиться, — вежливо сказала Лиззи и встала, собираясь уходить.

Когда мы уже уселись в «Ягуар», она спросила:

— Они всегда так?

— За пятнадцать лет могу поручиться.

— Страшно подумать. — Она умиротворенно зевнула, глаза у нее слипались. — Какая чудесная сегодня луна. Вот бы полетать.

— Но ты же не улетаешь сегодня?

— Да нет, это я по привычке. О небе всегда думаю с точки зрения полета, вот как ты о земле — мягкая или жесткая для лошадей.

— Наверное, ты права.

Она удовлетворенно вздохнула.

— Хорошая у тебя машина.

«Ягуар», мягко урча, несся сквозь ночь — мощный, знакомый до последнего винтика — лучшая машина, которая когда-либо у меня была. В последнее время жокеи стали предпочитать скоростным машинам средние семейные универсалы, хоть и сверхнадежные, но тоскливые. Мой послушный, вызывающего цвета «Ягуар» уже не сочетался с той серьезной новой публикой, что заполняла раздевалку на бегах.

«Им же хуже», — подумал я. Если вспомнить, я много смеялся в те годы. И ругался, и залечивал синяки, и кипел от злости, если считал, что со мной обошлись несправедливо. И чертовски был счастлив.

Последний отрезок дороги от ужина до постели лежал мимо фермы. Я автоматически сбавил скорость, чтобы поглядеть на ряд сверкающих в лунном свете фургонов. Ворота были открыты, что означало, что один или два фургона еще не вернулись. Пока я ехал до дома, то все думал, кто бы это мог быть.

Вертолет Лиззи, стоящий там, где когда-то стоял девятиместный фургон с Кевином Кейтом Огденом, тоже был весь залит лунным светом.

— Улечу утром, часиков в девять, — сказала Лиззи, — чтобы днем приступить к анализу.

— Прекрасно.

Очевидно, она заметила, что я занят своими мыслями. Она повернулась и посмотрела на меня.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, ничего. Ложись спать. Я просто прошвырнусь на ферму и закрою ворота. Все фургоны на месте, во всяком случае, должны быть на месте. Я быстро Она зевнула.

— Тогда до утра.

— Спасибо, что приехала.

— Я получила удовольствие.

Мы обнялись, и она, улыбаясь, ушла. Хорошо бы, если бы профессор Куипп любил ее долго. Мне еще не приходилось видеть Лиззи в таком умиротворенном состоянии.

Я вернулся на ферму и остановился перед воротами. Кто-то ходил по двору. Так часто делал Харв, присматривая за порядком Поэтому я направился к неясной фигуре и позвал «Харв?»

Никакого ответа. Прошел дальше, к фургону Харва, пока не оказался в тени.

— Харч? — прокричал я.

Ответа я не услышал, только почувствовал сильный удар чем-то по затылку.

Потом я вычислил, сколько же времени я находился без сознания: час и сорок минут.

Первое, что я ощутил, когда очнулся, была боль в голове. Второе, что меня кто-то несет. Третье, я услышал, как кто-то сказал нечто непонятное:

— Уж если от этого он не заболеет, тогда его ничем не проймешь.

Разумеется, мне все это снилось.

Разумеется.

Вот сейчас я проснусь.

Я почувствовал, что падаю. Я ненавидел сны про падения. Во сне я почему-то всегда падал с крыш, но никогда с лошадей.

Упал я в воду. Такую холодную, что дыхание перехватило.

Я пошел ко дну не сопротивляясь. Погрузился целиком и очень глубоко.

Ужасный сон.

Внезапно, наверное инстинктивно, я понял, что никакой это не сон, а я, Фредди Крофт, одетый, сейчас утону.

Первым желанием было глубоко вздохнуть, но, опять подсознательно, что-то помешало мне это сделать.

Я начал бить ногами, пытаясь подняться на поверхность, и почувствовал, что течением меня сносит в сторону.

Объятый ужасом, я стал снова дрыгать ногами. Сознание того, что следует поспешить, придало мне сил, мускулы напряглись, грудь разрывалась от боли, в голове стучало.

Всплывай, ради Бога.

Всплывай же.

Я рванулся вверх изо всех сил, загребая руками и работая ногами, движимый отчаянием, плыл как бы вертикально, но вместе с тем ощущал, что меня неудержимо сносит в сторону.

Вряд ли я пробыл под водой больше минуты. Я вырвался на поверхность в ночь и жадно наполнил воздухом свои изголодавшиеся легкие. На какое-то мгновение я перестал двигаться, и тяжелая мокрая одежда и наполненные водой ботинки снова потянули меня вниз, в этот кошмар.

Тонущие всплывают дважды, на третий раз они остаются под водой... так обычно говорят. Теряя силы, я снова рванулся наверх, борясь с одеждой, которая тянула меня вниз, и течением, всплыл, жадно хватая ртом воздух, и снова ушел под воду. Силы стремительно убывали, вокруг была только соленая вода.

Соленая вода... Я захлебывался. Вся моя сила воли и все спортивные достижения помогли мне держать нос над поверхностью. Хоть я и знал, что долго не продержусь, смириться с этим не мог. Если меня сбросили с лодки далеко от берега, то конец наступит скоро, и мысль об этом была невыносимой. Все во мне яростно протестовало, я не хотел, чтобы меня убили.

Я увидел блики света в воде. Течение несло меня из темноты к свету.

Электрическому свету.

Фонарь... высоко над водой... на столбе.

Я уже потерял всякую надежду на спасение, когда меня осенило, что фонарные столбы не растут посреди океана. Это был еще один удар по голове, но более дружеского свойства. Фонарный столб означал землю. Земля же означала жизнь. Значит, надо плыть к фонарному столбу.

Проще простого.

Легче сказать, чем сделать. Моих сил хватало только на то, чтобы держаться на поверхности. Однако течение, которое вынесло меня из мрака на свет, продолжало свое благое дело и несло меня к фонарю, правда, очень медленно, так как ему было наплевать, как долго я продержусь.

Два фонаря.

Они были надо мной, на гребне стены. Временами я ударялся об эту стену, не имея больше возможности видеть светильники на длинных стеблях, но я знал, что они там. Я снова находился в тени стены, но, оглядываясь через плечо, видел везде маленькие огоньки, яркие, неподвижные, целый лес фонарей.

Стена была гладкой и скользкой, никаких зацепок. Вода медленно несла меня вдоль нее, то отдаляя, то снова приближая, а я из последних сил барахтался, стараясь удержаться на поверхности.

Попытался позвать на помощь. Шум воды и волн, ударяющихся о стену, заглушил мой голос. Когда я набрал в легкие побольше воздуха, чтобы крикнуть еще раз, соленая вода попала в рот, и я едва не захлебнулся.

Было бы смешно утонуть, когда я, по сути, мог коснуться рукой земли, когда в десяти метрах надо мной было сухо и можно было встать на ноги.

Я выжил по чистой случайности. Мне просто повезло, что архитектор сделал в стене лестницу. Еще одна волна выбросила меня в пустоту, в проем в гладкой стене, а следующая едва не унесла меня обратно. Я еле успел ухватиться руками за скользкий бетон, изо всех сил надеясь, что вода не утащит меня назад, и стал ждать, чтобы волна вынесла меня дальше в пустоту, потому что это был мой последний шанс, последнее чудо освобождения. Только бы сил хватило.

Вместе с водой я вкатился на лестницу и всем телом прижался к острой ступеньке. Почувствовал, как спадающая волна тащит меня назад, но я воспользовался тяжестью мокрой одежды и ботинок как якорем и удержался. Со следующей волной мне удалось подняться еще на ступеньку. Там я и остался лежать неподвижно, наполовину в воде, наполовину на лестнице. Еще одна волна, и вот я уже лежу на третьей ступеньке и чувствую, как земля обнимает меня и, прощая, говорит: «Ну ладно, подождем немного».

Лестница была встроена в стену, параллельно ей, и с одной стороны в нее всегда били волны. Я выполз повыше и остался лежать там в изнеможении, дрожа от холода, с явным сотрясением мозга и без единой мысли в голове. Мои ноги, до сих пор в воде, поднимались и опускались вместе с волнами. Но только когда очередная волна достигла моих коленей и попыталась приподнять меня, я с трудом сообразил, что если не заберусь наверх, то неизбежно окажусь там, откуда едва выбрался, а сил на вторую попытку уже не осталось.

Я подтянулся на две ступеньки, потом еще на три. Поднял голову. На самом верху стоял фонарный столб. Когда какое-то подобие силы вернулось ко мне, я снова пополз наверх, прижимаясь к внутренней стене, боясь свалиться в море с открытой стороны лестницы. Настоящий кошмарный сон — это не когда падаешь с крыши, подумал я, а когда падаешь со ступенек, по которым спускаются в лодку.

Наконец бесконечный подъем закончился. Я выбрался на пыльную, ровную, сухую поверхность дороги, с трудом дополз до столба и лег там вытянувшись, лицом вниз, одной согну гой рукой обнимая столб, чтобы убедить себя, что это не сон.

Я не имел ни малейшего представления о том, где я нахожусь. Слишком был занят борьбой за выживание, чтобы задумываться о таких мелочах. В голове гудело. Я попытался вспомнить почему и не смог, все было как в тумане.

Потом я услышал скрип гравия. На какое-то мгновение я подумал, что те, кто швырнул меня в воду, снова пришли за мной, но в голосе, который я услышал, звучала угроза другого сорта — недовольство рассерженного маленького начальника.

— Нечего здесь валяться, — сказал человек, — убирайтесь отсюда.

Я перевернулся на спину и обнаружил, что смотрю прямо в глаза большого пса. Собака тянула поводок, который держал крупный мужчина в морской форме и фуражке, при сверкающей серебром бляхе.

— Слышали, что я сказал? Убирайтесь! Я попытался заговорить, но сумел только что-то прохрипеть.

Начальник был явно недоволен. Пес, весьма недружелюбный ротвейлер, разглядывал меня голодными глазами.

Я снова попытался заговорить.

— Я упал.

На этот раз он понял, что я хочу сказать, но реакция оставляла желать много лучшего.

— Да хоть бы вы переплыли Ла-Манш. Вставайте и проваливайте отсюда.

Я попытался сесть. Удалось только приподняться на локте. Пес неохотно отступил, но явно оставил окончательное решение вопроса за собой.

— Где я?

— На причале, разумеется.

На причале. Где же еще?

— Каком причале? — спросился. — В каком порту?

— Что?

— Я... не имею понятия, где я.

Даже моя очевидная слабость не подействовала на него смягчающе. Держа собаку наготове, он подозрительно сказал:

— Саутгемптон, разумеется.

Причал в Саутгемптоне. Почему? Мое недоумение росло.

— Вставайте. Двигайтесь же. Здесь никого не должно быть после закрытия причала. И я ненавижу пьяных.

— Я ударился головой, — сказал я.

Он открыл рот, и я подумал, что он скажет, что ему наплевать, пусть бы я вообще лишился головы, но вместо этого он ворчливо спросил:

— Вы что, с судна свалились?

— Честно говоря, не знаю.

— Все равно, здесь лежать нельзя.

Я не был уверен, что смогу подняться и идти, и он, похоже, это понял, потому что неожиданно протянул мне руку. Он резко поднял меня на ноги, и я уцепился за фонарный столб, дожидаясь, пока голова не перестанет кружиться.

— Вам нужен доктор, — сказал он сердито.

— Просто подождите минутку.

— Вы не можете здесь стоять. Не полагается. При ближайшем рассмотрении он оказался свирепым на вид типом лет пятидесяти, с большим носом, маленькими глазками и тонкими губами. Уголки рта были постоянно недовольно опущены. Я видел, что он меня боится.

Я на него не обижался. С чем только не приходится сталкиваться ночному сторожу на причале — и с ворами, и с вооруженными бандитами, поэтому к человеку, лежащему там, где не положено, надлежало относиться с подозрением, пока не выяснится, что он не опасен.

— У вас есть телефон? — спросил я.

— В сторожке есть.

Он не добавил, что нельзя им воспользоваться, что само по себе было хорошим признаком. Я отпустил столб и сделал несколько неуверенных шагов, шатаясь из стороны в сторону и одновременно стараясь собраться с мыслями.

— Осторожно, — сказал он грубовато, хватая меня за руку. — Не то снова свалитесь.

— Спасибо.

Он держал меня за рукав, не то чтобы поддерживая меня, но, безусловно, помогая. С трудом передвигая ногами, которые, казалось, принадлежали не мне, а кому-то еще, я двинулся вдоль длинного причала и наконец добрался до большого здания.

— Сюда, — сказал он, дергая меня за рукав. Мы вошли в высокие железные ворота в заборе и пошли по дорожке. Впереди виднелась стоянка для автомобилей, потом низкая стена, а за ней шоссе. Совершенно пустое — ни машины. Я попытался взглянуть на часы, чтобы узнать, который час, и вздрогнул: часов не было.

Я вяло рассматривал шоссе в обоих направлениях, пока сторож возился с ключом, и обнаружил знакомые приметы, поняв, что уже здесь бывал. Теперь я знал точно, где я находился, хотя вопрос «почему?» оставался открытым.

— Заходите, — пригласил сторож. — Телефон на стене. Разумеется, вам придется заплатить.

Я кивнул с отсутствующим видом, поискал бумажник или мелочь и не нашел ни того, ни другого. Ночной сторож внимательно наблюдал за поисками.

— Вас что, обчистили?

— Похоже на то.

— А вы не помните?

— Нет. — Я взглянул на телефон. — Заплатят там, куда я звоню, — предложил я.

Он кивком дал мне понять, что не возражает. Я снял трубку и внезапно понял, что если позвоню домой, то нарвусь на автоответчик. Можно было отключить его на расстоянии, но тогда я не смог бы перевести счет за разговор на свой номер. Вздохнув, я набрал номер, выслушал собственный голос, говорящий, что меня «нет дома, пожалуйста, сообщите, что передать», и проделал необходимые операции по отключению автоответчика. Сторож недовольно спросил, что это я делаю.

— Пытаюсь дозвониться до телефонистки, — ответил я, снова набирая номер.

Телефонистка позвонила ко мне домой и ответила, что номер не отвечает.

— Пожалуйста, попытайтесь еще раз, — попросил я. — Там моя сестра, но она спит. Надо ее разбудить.

Спальня Лиззи находилась рядом с моей, где и звонил телефон. Я мысленно приказал ей проснуться, устать от трезвона, встать и снять трубку. Давай, Лиззи... давай, просыпайся, ради всего святого!

Казалось, прошли века, пока я не услышал ее сонный голос: «Слушаю». Телефонистка по моей просьбе спросила ее, согласна ли она заплатить за разговор с братом, мистером Крофтом, из Саутгемптона.

— Роджер? — изумленно спросила Лиззи. — Это ты? А я думала, что ты в Карибском море.

— Это Фредди, — сказал я.

— Но ты не можешь быть в Саутгемптоне. Это корабль Роджера приходит в Саутгемптон.

Объяснить ей все сразу было невозможно, да и сторож жадно ловил каждое слово — Лиззи, — сказал я с отчаянием, — приезжай и забери меня. Меня обокрали и вообще. Я побывал в воде и замерз ужасно, и еще ударился головой, и, честно говоря, чувствую себя хуже некуда. Ключ на крючке у двери во двор. Пожалуйста, приезжай.

— Господи! Куда?

— Поезжай по основной дороге, ведущей в Ньюбери, но поверни на юг, на шоссе А34. По нему доедешь до поворота на Винчестер. Дальше на Саутгемптон, там есть указатели. Когда туда приедешь, сверни к причалу, к переправе на остров Уайт Там кругом указатели. Я здесь, на причале. Переправа на остров чуть дальше по дороге. Я сейчас пойду туда и буду тебя ждать.

— Ты что, дрожишь? — спросила она. Я закашлялся.

— Привези одежду. И немного денег.

— Фредди... — неуверенно начала она.

— Я знаю, — сказал я терпеливо. — Сейчас середина ночи. Тебе понадобится минут сорок пять, чтобы...

— Но что случилось? Я была уверена, что ты спишь, но почему-то не отвечаешь на звонок. Как ты попал в Саутгемптон ?

— Не имею понятия. Лиззи, послушай меня, просто приезжай.

Она приняла решение.

— Переправа на остров Уайт. Причал в Саутгемптоне. Сорок пять минут. Еще пять на то, чтобы одеться. Держись, приятель. Кавалеристы, подъем!

— Киношников стоит призвать к ответу.

— По крайней мере ты не потерял чувства юмора.

— Здесь довольно близко.

— Скоро буду, — сказала она и положила трубку.

Я поблагодарил ночного сторожа и сказал, что за мной приедет сестра. Он заметил, что следовало бы позвонить в полицию.

— Лучше поеду домой, — сказал я и вдруг понял, что мне ни разу не пришла в голову мысль обратиться за помощью в полицию. Начнут задавать кучу вопросов, на которые у меня не найдется такой же кучи ответов. Не найдется у меня и сил, чтобы сидеть на жестком стуле в полицейском участке и пересчитывать синяки. Источник моих злоключений находился не в Саутгемптоне, а в Пиксхилле, и, хотя я совершенно не помнил, как попал оттуда сюда, я смутно припоминал, что приехал на «Ягуаре» на ферму и звал Харва.

Все несчастья начинались у меня на ферме, у моих собственных дверей, под моими фургонами, в моем бизнесе. Мне нужно было домой, чтобы во всем разобраться.


* * * | Движущая сила | Глава 7