home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



( Первого хахаля я продала…)

Первого хахаля я продала за полмиллиона злотых.

Вообще-то, если быть точной, это был не только не первый, но даже и не настоящий хахаль. Уж скорее потенциальный. Было мне в ту пору шестнадцать, и я жутко гордилась тем, что меня обхаживает совсем уже взрослый мужчина, старше меня на добрый десяток лет, женатый, многодетный, а я могу вертеть им, как какая-нибудь куртизанка прошлого века. У отца на работе я переписывала на машинке латинские тексты для всего класса, мой поклонник оставался на работе на сверхурочные и, пользуясь тем, что мы оказывались одни, сразу же принимался меня тискать. Будучи девицей скромной и добродетельной, я энергично протестовала, но в глубине души таяла от восторга.

Таять-то я таяла, а совесть была неспокойна. Я любила порядочность во всем, разбивать же семью и обниматься с ухажёром тайком мне казалось непорядочным и не очень романтичным. Как-то некрасиво это было, как-то унизительно. В конце концов, невинность утрачивается за один раз и лишиться такой единственной в жизни оказии абы с кем… С другой же стороны, мой поклонник мне нравился, его ухаживание льстило самолюбию, вот я и запуталась в своих чувствах, попеременно испытывая то удовлетворение, то угрызения совести. И не знала, на что решиться. За меня все решили обстоятельства.

Мой отец постоянно покупал лотерейные билеты. Тогда ещё не было тото-лотека, разыгрывались лишь обыкновенные лотереи самого разного пошиба, вот он и участвовал в розыгрышах и, как правило, выигрывал. Понемногу, но все же… Раз он выиграл даже целых пятьдесят тысяч злотых. В то время от выигрыша вычитали налог, на руки он получил сорок восемь тысяч. Было это сразу же после войны, году в сорок шестом или в самом начале сорок седьмого, потому как смутно вспоминается мне в связи с этим наша комнатушка на Вежбне, в бывшей больнице. Выиграл он, значит, это как-то его вдохновило, ну и отец продолжал участвовать в розыгрышах лотерей.

Как-то раз жутко взволнованная мать позвала меня в ванную. При тогдашней квартирной тесноте ванная представляла собой единственное помещение, где можно было поговорить с глазу на глаз. Ванная у нас была ещё довоенная, просторная, выложенная зелёным кафелем. В неё вмещалось и корыто, и стиральная машина, и даже кое-какая мебель.

— Только никому не говори, — прошептала мне мать. — Отец выиграл в лотерею сто тысяч злотых!

В ту пору зарплата отца составляла около десяти тысяч, я же за свои рекламные плакаты получала по двести злотых и ещё радовалась. Присев на краешек ванны, я подумала: «Боже мой, если бы отец выиграл полмиллиона, клянусь, отбрила бы я своего хахаля ко всем чертям!»

Почему-то я решила для себя, что за такое великое счастье, как огромный выигрыш, надо пожертвовать личным счастьем. Не успела я додумать эту гениальную мысль до конца, как мать продолжила:

— Ладно уж, скажу тебе правду. Отец выиграл не сто тысяч, а полмиллиона злотых!

Эх, чтоб меня!.. Ну-да мысль — не воробей, вылетела — не поймаешь. Вихрь противоречивых чувств буквально потряс меня. Тут и облегчение, и некоторое романтическое сожаление: не так просто было лишиться обожателя. А тот и не узнал, почему вдруг никогда уже не появлялось у него оказии обнять меня, почему мы больше никогда не оставались наедине. Видеть меня он мог сколько угодно, латинские тексты я продолжала перепечатывать на машинке, но всегда при этом в комнате были посторонние. Невольно вырвавшуюся в порыве чувств клятву я твёрдо сдержала!

Боль расставания с хахалем значительно облегчал тот факт, что я в ту пору сильно увлеклась моим кузеном Генеком, родным братом Лильки. Увлечение это было в основном заочное, ибо Лилька, как я уже неоднократно упоминала, жила в Силезии, в Чешине, мы же — в Варшаве, но с их семейством мы постоянно переписывались и вечно на праздники, а также на школьные каникулы ездили друг к другу в гости.

И вообще к пятнадцати-шестнадцати годам я накопила богатый опыт в области нежных чувств. Можно сказать,, со времени Мальчика-с-пальчика прошла бурный и извилистый эволюционный путь развития. Например, в одиннадцать лет влюбилась в некоего Ендрика из Урсинова. Красивым он не был, это факт, но зато такой же сорвиголова, такой же отчаянной храбрости безумец, как Кмичиц.[25] В то лето, когда я жила у Люцины в Урсиновском дворце, мы практически не расставались с ним целые дни. Раз он слетел с двухметровой стены в глухие заросли крапивы и мужественно выдержал это испытание. А когда Ендрик специально для меня развалил в заброшенном флигеле кирпичную печь, мне этот подвиг представлялся ничуть не меньшим взятия неприятельской крепости. Да мало ли ещё какие подвиги совершал этот бесстрашный парень, и любила я его безумно, разумеется, в глубочайшей тайне. Думаю, обними он меня ненароком — и я от избытка чувств немедленно тут же скончалась бы в его объятиях. К счастью, такая мысль не приходила ему в голову, так что моё здоровье не пострадало от этой большой любви.

На следующее лето я сменила предмет моих воздыханий. Им стал Здислав, тоже проживающий при Урсиновском дворце, парень намного старше меня, семнадцатилетний. Он был очень красив. Я вдруг заметила, что Здих гораздо красивее Ендрика, так зачем же мне любить менее красивого? И я тут же переключилась на Здиха. Возможно, Здих сначала немного тоже ухлёстывал за мной, но всего несколько дней, ведь я была ещё совсем сопливой девчонкой. Это мне не помешало влюбиться в него на всю жизнь, причём такой пламенной любви способствовала и Люцина. Она обратила моё внимание на тот факт, что Здих в новом галстуке прогуливается специально под нашими окнами, и я таяла от счастья. До тех пор таяла, пока не разразилась ужасная катастрофа.

И опять же Люцина, да будет ей земля пухом, приехав к нам в Варшаву в гости из своего Урсинова, сообщила, что у Здиха появилась невеста Бася и Здих от любви к ней совсем потерял голову. Уж так он её обожает, ну прямо Ромео. Удар был столь силён, что я с трудом вынесла его, а ведь ещё приходилось слушать все это с равнодушным видом, иначе все семейство замучило бы меня насмешками. К счастью, тут подвернулся Рыжик… и моё отчаяние немного поубавилось. Что же касается Здиха и Баси, они поженились, до сих пор живут в мире и согласии, и когда мы встречаемся, все трое с умилением вспоминаем события давно минувшей юности.

Тем не менее страсти во мне бушевали великие, горе я пережила сильное и немного гордилась тем, что столь могучую трагедию пришлось претерпеть в столь юном возрасте.

Последующие любовные переживания обрушились на меня уже в более зрелом возрасте, в семнадцать лет, и, честно говоря, до сих пор не могу простить себе, что так глупо вычеркнула из жизни кусок своей юности, пусть даже и не очень продолжительный.

Произошло это во время каникул перед началом последнего школьного года, когда мы с Янкой поехали в лагерь у моря. Там я влюбилась в Стефана. Тут аукается "Жизнь как жизнь ". Жил Стефан в Катовицах, но уже закончил школу и собирался учиться в Варшаве на врача. К тому времени хахаля я давно продала, великая любовь к Здиславу, распространяясь также на его невесту, постепенно затихала, так что сердце оказалось свободным. Ну я и втюрилась в Стефана по самые уши. Так что переживания Терески из-за любви к Богусю ( «Жизнь как жизнь») я описывала в соответствии с собственными переживаниями. И блестящий нос отравлял мне жизнь, и бесконечное ожидание возлюбленного, который обещал непременно навестить меня в Варшаве. Я ничем не могла заняться, все из рук валилось, ночью и днём мучила одна мысль: когда же придёт Стефан? Я сидела, тупо уставившись в окно, где за забором по ту сторону Аллеи Неподлеглости работали заключённые, воздвигая новые дома по ещё не застроенной противоположной стороне улицы. Работали заключённые до четырех дня, и мне доставляло какую-то горькую отраду наблюдать за ними. Вот и я сижу, как в тюрьме, боюсь выйти из дому — вдруг Стефан появится именно в это время и, не застав меня дома, уедет и больше не вернётся? Чтобы хоть чем-то занять себя, я принялась пороть старое платье, обманывая себя, будто потом сошью из тряпок что-то новенькое. Возможно, распоров одно платье, я принялась за другое, не помню, возможно, распорола все и, когда платья кончились, взялась за тетрадь и принялась записывать в неё свои переживания. Так прошёл остаток каникул.

Начался учебный год, но занятия в школе не принесли облегчения. Поначалу уроки шли вяло: и учителя, и ученики ещё не сбросили с себя летней беззаботности, домашних заданий нам не задавали. Возвращаясь из школы, я опять садилась за стол и принималась безжалостно убивать время. Убила таким образом недели четыре, совершенно вычеркнув их из жизни, сама себя впоследствии здорово отругала за них, но сделанного не вернёшь. Потом боль немного стихла, появился интерес к окружающим и я перестала ожидать появления любимого в любое время дня и ночи. Естественно, именно тогда он и заявился.

Покончив с делами, мы с Янкой собирались выйти из дому, она уже надела пальто, я только собиралась это сделать, когда кто-то позвонил. Я открыла дверь и окаменела на пороге.

Упиваясь безграничным счастьем, я так долго стояла столбом в дверях, не впуская Стефана в прихожую, что он наконец спросил:

— Ты что, не узнаешь меня?

Вела я себя как последняя идиотка, даже Янка осуждающе смотрела на меня. Неуклюже пошевелилась, пропустив парня в дом, но слова вымолвить не смогла. Присесть не пригласила, умного словечка не сказала. Да что там умного, никакого не произнесла!

Стефан, молодой человек, хорошо воспитанный, взял инициативу в свои руки.

— Кажется, я вам помешал? Вы собирались уходить? Пожалуйста, не меняйте из-за меня своих планов, я зайду в следующий раз.

Как же, стану я дожидаться опять следующего раза! Сделав над собой героическое усилие, я спросила по возможности небрежным тоном:

— Почему ты так долго не приходил?

— А я решил — зайду тогда, когда к вам протянут троллейбусную линию, — беззаботно ответило это чудовище. — Приеду, думаю, уже на троллейбусе…

Не стану говорить, что я тогда подумала о нашем городском транспорте. В конце концов мы разговорились, а потом погас свет, тогда это случалось часто, Янка великодушно целую вечность искала в кухне свечку, а мы со Стефаном целовались на кушетке. И на этом, собственно, все и закончилось. Мы договорились, что он придёт в среду.

С тех пор я считаю среды несчастливыми днями. Ждала я его в эту среду каждой своей клеточкой, как меня не разорвало от эмоций на мелкие кусочки — не знаю. В полночь до меня дошло, что парень, пожалуй, не придёт. Так оно и получилось.

На мои именины Стефан тоже не пришёл. Наверное, мы все-таки потом где-то встретились, потому что я от него узнала — на медицинский в Варшаве он не поступил, попытается во Вроцлаве. Поверила я в этот Вроцлав, все-таки какое-то утешение, а потом, как и написано в «Жизни как жизнь», меня вывел из заблуждения его дружок. Удар был страшный, и дождь тоже лил страшный, как и описано в книге. Повторяю, до сих пор с ужасом и отвращением вспоминаю своё идиотское поведение и бездарно потерянное время.


Часть вторая ПЕРВАЯ МОЛОДОСТЬ | Шутить и говорить я начала одновременно | ( В тот же год, где-то осенью…)