home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Цена медвежьего мяса

— И много вас таких еб…нутых, которые лезут в самое пекло, рискуя жизнью, чтобы снять все прелести мясорубки? Ведь пуля — дура, она не разбирает, кто воюет, а кто кино снимает, — задал вопрос Митрофанов.

— Думаю, с сотню нас, стрингеров, по свету наберётся. Стрингеры — это независимые журналисты, снимающие войну. Гибнем, опасно, не скрою. Но такой уж мы отчаянный народ. Тянет нас в горячие точки как магнитом. Эта наша жизнь, наш хлеб. Мы иначе не можем. В крови у нас это. Многие гибнут, некоторые становятся калеками. Не всем везёт. Взять того же Макса Шабалина из газеты «Невское время», пропал ещё в первую чеченскую. «Чехам» до фени, чей ты корреспондент. Главное для них — бабки на тебе заработать.

— Матвеич, и давно ты занимаешься своим опасным промыслом? — пропустив стакан, морщась, спросил с мрачным лицом в шрамах Трофимов, по прозвищу «Конфуций».

— Да, лет тринадцать, не меньше. Я ведь кончал журфак МГУ, долго работал корреспондентом в разных газетах, журналах. А потом как-то выдался случай в Афган слетать с группой артистов. Вот там я первый раз и вкусил «медвежьего мяса», вкусил адреналинчику. С лихвой, как говорится, по полной программе. Это как зараза, как наркотик. Один раз попробовал, ещё тянет. Артисты улетели в Союз, я же остался. Через неделю после концерта попал под мощный обстрел колонны на серпантине в горах под Гератом. Мужики! Перебздел не на шутку тогда как малый пацан. Кое-что отснял, конечно. Сейчас жалею, что мало. Подбитые танки, чадящие «наливники»; ребят погибших, царство им небесное, раненых… Правда, после той командировки большую часть отснятых материалов «комитетчики» изъяли. Работа у них видите ли такая. Как бы чего лишнего народ наш не узрел.

— Это точно, правду у нас не любят! Наверное, оставили материалы, где бойцы ограниченного контингента помогают братскому афганскому народу деревья сажать, — вставил, ехидно усмехаясь в светло-рыжую бороду, Виталий Исаев.

— Да, «гэбисты» они такие. Однажды моего приятеля, за жопу взяли, еле отмазался. Он — фотолюбитель заядлый, ещё с пионерских времён. Начал заниматься в школьном фотокружке, а потом в студии в Доме культуры, одно время даже председателем областного фотоклуба был. Участвовал во многих международных и всесоюзных выставках, мешок медалей и дипломов имеет. Поехал он как-то с женой по турпутёвке в Прибалтику. А приключилась эта история с ним в Риге. Раненько утречком, пока жена ещё спала, он выскочил из номера и помчался снимать пробуждающийся город. Бродил по улицам, любовался старинной архитектурой и, не переставая, щёлкал и щёлкал. И тут надо ж такому случиться, закрапал дождь. Зонтика у него с собой не было, решил переждать и спрятался под арку между домами. Стоит, скучает. И смотрит, напротив окно, а в нем маячит чей-то силуэт. Ну и решил сфотографировать, авось пригодится для какого-нибудь фотомонтажа. Щёлкнул пару раз. Вновь стоит, скучает. Дождь не унимается, пуще прежнего разошёлся. Вдруг под аркой откуда не возьмись появляется военный в звании майора. Походит к нему и говорит эдаким официальным голосом с металлическими нотками:

— Гражданин, пройдёмте!

— Куда? — спрашивает, недоумевая, мой приятель.

— Там вам все объяснят! — последовал лаконичный ответ.

Выводит нашего героя из укрытия на улицу и провожает его ко входу в это здание, в окне которого он видел силуэт. Оказывается, это апартаменты Комитета госбезопасности. Тут его и стали шмонать, и допрашивать. Кто такой? Откуда? С какой целью? На кого работаешь? И все такое. Одним словом, сказать честно, перебздел он не на шутку!

— Ещё бы! В такую историю вляпаться! — откликнулся Виталий.

— Главное, ни за что, ни про что! — добавил его брат Степан.

— Объясняет им, что он мол, занимается художественной фотографией, что мол, увидел любопытный силуэт в окне, что понятия не имел о том, что здесь обитают «органы плаща и кинжала». Изъяли у него фотоплёнку, хотели проявить и убедиться в том, что он говорит. Два часа мурыжили его, так и не дождавшись своего фотографа, отпустили, предварительно сняв с него все данные. От жены, конечно, он тоже получил вздрючку.

— Правильно сделала, вместо того, чтобы лежать под тёплым бочком, титьки щупать да исполнять супружеские обязанности, болтается с фотиком неизвестно где!

— А у меня двоюродного братца как-то замели! — стал делиться воспоминаниями Юрков. — Было это дело ещё в старые добрые времена, при генсеке Брежневе. Он тогда работал в Доме культуры художником, всякие афиши, декорации и плакаты малевал. Как говорится, от сумы и тюрьмы не зарекайся! Не думал, не гадал парниша, что его в один прекрасный день в КГБ потянут. А дело было так. После танцев кто-то из пацанов из озорства, а может по пьяни, ножом вжик, вжик. Порезал крест накрест плакат с какими-то тезисами Леонида Ильича, который висел перед входом в культурное заведение. Ну и директор на следующий день вызвал художника и велел немедленно стенд реанимировать. А дело— то было уже в конце рабочего дня. Парень уже здорово подъустал, да ещё пропустил «три семёрки» с рабочим сцены и электриком. Да и, похоже, не одну. Он, конечно, сразу же включился в работу, состряпал плакат заново. Но впопыхах ошибся. Представляете, мужики, пропустил три буквы. Всего три буквы. И получилось: вместо Председатель Президиума Верховного Совета — Предатель Президиума Верховного Совета. Никто ничего не заметил. Такие вещи, как правило, никто не читает. А тут случись, сторож, древний старикан, ночью бродил вокруг здания, от скуки стал читать и обнаружил крамолу. И как истинный партиец старой закалки тут же позвонил в «соответствующие органы». Немедленно приехали крутые ребята и под рученьки увезли моего братана на собеседование. Не знаю, о чем там гутарили, но вернулся он от них довольно грустным.

— Хорошо грустным. При Лаврентии Палыче вообще бы сгинул! — вставил Конфуций, почёсывая бок.

— Матвеич, расскажи что-нибудь. По свету, наверное, помыкался. Поколесил-то изрядно? — попросил Митрофанов, вытряхивая из картонной коробки на койку консервы.

— Где только меня не носило, мужики. Афган, Фергана, Абхазия, Карабах, Югославия, Чечня. Вот, жалею, в Баку не попал, друга там потерял, Сашу Есаяна. Замечательный был парень, отличный оператор. Как говорится от бога. Редкой души человек. Растерзала его разъярённая толпа, когда увидели у него в руках камеру.

— Опасная у вас работёнка, однако, — сказал Савельев, аккуратно ножом выкладывая кусочки тушонки на хлеб. — Не позавидуешь.

— Пару раз легко ранен был. Контужен. В Чечне под бомбёжку угодил, чуть обвалившейся стеной не накрыло. В Югославии хорватам чем-то не приглянулся, видно рылом не вышел. Моя курносая, слишком славянская физиономия подкачала; «сипуку» жаждали мне сотворить, еле ноги унёс. Кофр с камерой так и пришлось бросить. Иначе бы не выбрался из той передряги. Вот ребятам телевизионщикам Виктору Ногину и Геше Куринному, в отличие от меня, не повезло, так и сгинули на хорватском участке. Возможно, их приняли за сербских шпионов. Сожжённую машину потом обнаружили, а их самих так и не нашли.

— Жена, наверное, постоянно пилит. Что дома не сидишь, что пропадаешь, черт знает где.

— Да, я и не женат, мужики. В разводе. Дважды. Да, и какая женщина выдержит такую жизнь. Сплошные ожидания и переживания. Мотаешься по свету, дома почти не бываешь. На хрена, он такой муж нужен. Стрингер должен быть свободным как птица. Его ни что не должно держать. Если ему надо, он должен в любой момент сорваться с места и очутиться в самом эпицентре событий.

— У меня приказ вашего брата, репортёра, гнать в три шеи! — вдруг ни с того, ни сего выдал, молчавший до этого, капитан Дудаков, уставившись неподвижными осоловелыми глазами на фотожурналиста.

— За что такая немилость? Почему не допущать? Да и где она? Передовая-то! Не допускать за правду? — попытался съязвить Матвеич.

— За неё матушку! За неё родимую! Которую за бабки забугорникам продаёшь!

— Выходит, то, что я снимаю неправда? Может, скажешь, что те сгоревшие пацаны в БМП, что вчера я снимал, мною выдуманы? Ты же сам их видел, и все видели! Что, я их придумал? Камера она беспристрастна и снимает все, как оно есть, без прикрас. От истины, какой бы она не была, тут уж никуда не денешься, не спрячешься как страус башкой в песок.

— Может и так, но твои агентства, всякие там Рейтэры, х…эйтэры и прочая заокеанская шваль, ещё неизвестно как все это повёрнут и преподнесут.

— Согласен, бывают случаи, довольно паршивые, я вам скажу, — нахмурив широкий лоб, потирая блестящую лысину, продолжал стрингер. — Недавно приятель мой, корреспондент одной из столичных газет, отснял материал, как солдаты занимаются захоронением убитых боевиков. В выкопанную траншею стаскивают трупы. И молодые ребята, чтобы не таскать мертвяков руками, просто привязывали к трупам верёвку или провод и волоком подтаскивали убитых к траншее с помощью автомашины. Иначе, ведь изблюешься весь, глядучи на трупы. Да, и для пацанов какой стресс. Не каждый такое выдержит. Одним словом, этот материал какими-то неведомыми путями попал в руки одного западного журналиста-прохиндея, который выдал снимки за свои, да ещё дал следующий к ним комментарий. Что мол, на снимках видно, что у убитых связаны ноги и руки — значит, их пытали. Поднялась шумиха по поводу этого фотоматериала. Вот такая история. Когда же раскрылась эта грязная гнусная ложь, разразился крупный скандал. Телекомпания, где прошёл этот материал, понесла крупные убытки, так как была подмочена её репутация. Этого козла, плагиатора, конечно, под зад коленкой. Выперли с работы.

— Вот, вот! Суки продажные! За сенсацию, готовы шкурой своей пожертвовать! За зеленые!

— Угомонись, Дмитрич! — старший лейтенант Колосков, успокаивая, обнял разбушевавшегося капитана за плечи.

— Разошёлся!

— А, чего он тут парит, братцы! Вот скажи, Матвеич! — Дудаков впился злыми остекленевшими глазами в собеседника. — Сколько тебе платят за твои кровавые репортажи? Только, бля, честно! Как на духу! Не юли!

— Хорошо! По-разному, мужики. Мне скрывать нечего, я зарабатываю честным нелёгким трудом. Все зависит от сложности съёмки, от оперативности, от важности событий. За хороший репортаж можно сорвать довольно приличный куш, десятки тысяч зелёных.

— Сколько? — от удивления Виталий громко присвистнул.

— Да, десятки тысяч!

— Долларов? — Митрофанов округлил глаза. — Тут за "деревянные гробишься! Жизнью рискуешь.

— Но, учтите, братцы, я ведь снимаю не в студии с сигарой в зубах и горячей бабой на коленях, а под пулями, хожу по кончику ножа, каждый раз искушая судьбу. Платят за риск. За риск. К тому же большие деньги. Так, что желающих заработать бабки пруд пруди, они всегда есть и будут, пока на белом свете идут войны. Только не все хотят рисковать. В крупных телекомпаниях цена за снимок из горячей точки достигает порой двухсот баксов, а минута съёмки аж за триста переваливает.

— Не дурно, однако же! — с набитым ртом отозвался, поражённый, Юрков.

— Кто не рискует, тот не пьёт шампанское!

— Черт с ним, с шампанским, Матвеич! Собственная шкура дороже!

— Значит, Игорек, будешь пить водяру! — констатировал Савельев.

— Или бормоту! — добавил Митрофанов.

— Мужики! Почему до сих пор не налито?

— Квазик, ты совсем мышей не ловишь! — настойчиво постучав пустой кружкой о щит, который заменял им стол, сказал Степан.

— Сей секунд, мой генерал, — старший лейтенант Колосков, неспеша, принялся разливать по кружкам водку.

— Как же ваш брат умудряется продираться через всевозможные заслоны и разные препоны? — поинтересовался Савельев.

— Видали как-то, как вас «шмонают», стопорят на блокпостах и пасут «фээсбэшники», — добавил раскрасневшийся Юрков.

— А, начхать глубоко на них, у меня на этот случай целая куча всяких удостоверений. Даже корочка военного корреспондента есть. Немного нахальства, немного смекалки, немного удачи, а главное, побольше водки.

— А у «нохчей» приходилось съёмки делать?

— А то, как же? Бывал я и у чеченов.

— И Басаева доводилось видеть?

— И Басаева, и Масхадова видел. Вот как тебя. Ещё до штурма Грозного. Но с «вахами» ухо надо держать востро. Ни в коем случае нельзя показывать свою слабость. Они на любого посматривают как на живой товар. Одно слово, работорговцы. Тут надо налаживать контакт с каким-нибудь полевым командиром, что покрупнее, иначе можно загреметь под фанфары, продадут, за спасибо живёшь. И никто не узнает, где могилка твоя.

— Матвеич, как же тебя не воротит оттого, что снимаешь? От всей этой мерзости! Другого бы, уж давно на изнанку вывернуло!

— Э, дорогой, если сопли и слюни распускать, да ещё и думать об этом, вообще ничего не снимешь. Тут необходимо хладнокровие как у хирурга. Привыкаешь со временем.

— А я бы, стрелял вас, сволочей! У людей горе, боль, страдания, а вы тут крутитесь с камерами, в наглую прёте, суки! Объективы тычите в лицо. Продажные твари! — вновь закипел изрядно захмелевший Дудаков, со всего маха хлопнув кулаком по столу.

— Дмитрич! Тихо! Сбавь обороты!

— Если бы не они, все бы думали, что ты тут деревья сажаешь, цветы окучиваешь да груши околачиваешь, — вставил вкрадчивым голосом Николай Юрков, колдуя у печки над котелками.

— Я груши околачиваю? Я окучиваю? — заорал возмущённый капитан, пытаясь вкочить. — Да я! Да я тут столько ребят потерял! Столько крови видел!


Крылов проснулся от какой-то суеты, от хлопанья дверей, от снующих туда-сюда «собровцев». От выпитого гудела голова. Заложило нос. Во рту после вчерашнего застолья, словно кошки насрали.

— Что случилось? — полюбопытствовал, приподнимаясь на скрипучей панцерной сетке, журналист у старшего лейтенанта Колоскова, сидящего за столом с остатками былого пиршества и сосредоточено набивающего карманы разгрузки рожками.

— Под Аргуном — заваруха! Поезд «вахи» подорвали! Сволочи! Бой идёт!

— Матвеич! Ты как? — окликнул, заглянувший в помещение Виталий Исаев.

— Видно я вчера, братцы, маху дал!

— Виталь, помнишь, он вчера на полуслове отрубился! Все болтал, болтал, ни хера не закусывал, — отозвался Квазимодо.

— Матвеич, едешь с нами или остаёшься?

— Какие разговоры, мужики! Конечно, еду!

— Через пять минут выезжаем!

— Я мигом соберусь!

Через несколько минут у головного собровского «Урала» уже крутился фотожурналист со своим потёртым, видавшим виды, коричневым кофром, набитым видеоаппаратурой и кассетами.

— Матвеич! Учти! У нас, нянек нет! Так что, не рыпайся, куда не следует! Вытаскивать тебя будет не кому! — помогая стрингеру забраться в кузов, бросил Степан.

— Сам понимаешь, не на крестины едем, — добавил Виталий.

— Все будет спок, ребята! «Вэвэшники» тоже едут?

— Нет, они остаются здесь, у них другая задача! Прикрытие тыла.

— Чтобы абреки в спину чего доброго не долбанули!


К вечеру на базу вернулся СОБР. Усталые хмурые бойцы, молча, разгружались. Из кабины бережно принимали раненного Митрофанова, он, морщась от боли, закусив губы, опирался на плечи товарищей. У одного из «Уралов» в лобовом стекле появилась большая продолговатая дыра, от которой разбегалась паутина мелких трещин.

— Где Матвеич? Мой дорогой яйцеголовый друг! — громко пропел, подошедший к «Уралу», старший лейтенант Тимохин.

— Матвеич? — переспросил плотный Юрков с перемазанной сажей щекой и при этом оглянулся на товарищей.

— Я поцелую его в его вдохновенную лысину! — продолжал изголяться Тимохин.

— Подкузьмил, твой Матвеич! — отозвался, кряхтя, угрюмый Савельев, взваливая на спину Юркову АГС.

— Срыгнул, что ли? В Аргуне остался? — полюбопытствовал у Степана Исаева старший лейтенант. — Жаль. Дмитрич проспался, оклимался от «зеленого змия» и собирался вновь учинить ему разгром за круглым столом. Так что, сегодня нагрянет, ждите в гости.

— Не до гостей нам!

— Пулю словил, твой дорогой Матвеич! — вставил, выглядывая из-за широкой спины брата-близнеца, Виталий. — Прям в пупок! Говорили ему, не лезь на рожон! Так нет же, сучёнок, нарисовался во всей красе! Нате, смотрите, какой я герой, какой я рисковый! Тут же и сняли! Пискнуть не успел!

— Как пулю? Шутишь?

— Бля буду! Какие тут могут быть шутки! Сложился как карточный домик! Только его и видели! Вон Савельев и прикрывал, пока мы его с Никитой из-под огня выволакивали! Весь «короб», поди, расстрелял! Промёрзли до костей! По канаве со студёной водой тащили. А там ещё ледок тонкий, будь он не ладен, поизрезались все. Никита вообще промок до нитки, до сих пор весь трясётся как осиновый лист.

— Ну, и где он? Матвеич-то!

— На «вертушке» в Ханкалу с ранеными и «двухсотыми» отправили.

— Говорил все, «живой бой» хочу отснять! Вот и отснял бой! — проворчал помрачневший Тимохин, сплёвывая в сердцах себе под ноги.

— Это точно! «Живой бой» снял! Только ещё не известно для него каким он будет! Этот «живой бой»! — вставил Савельев, выбрасывая скомканную пустую пачку «Примы». — Дай-ка закурить!

Сделав глубокую затяжку, выдохнув, «собровец» продолжал. — Гляжу, разрыв гранаты рядом с Конфуцием, ну думаю все, п..дец! Спёкся, паря! А тут сбоку Матвеич в наглую прёт как танк со своим скарбом и камерой наперевес, кричу ему: «Ховайся, дура!!» Какой там! Или не слышал, или уже в раж вошёл. Не до нас ему. Охота пуще неволи. Бальтерманц выискался, хренов. Тут ему молодой шахид с чердака и врезал. Николаша, суку, сразу засёк, три «вога» туда ему под крышу вогнал, в раз лохмотья полетели вместе с зеленой ленточкой!

— Рана тяжёлая?

— Навылет прошило! — отозвался Виталий, о подножку автомобиля сосредоточенно счищая грязь, налипшую на подошву. — Говорю, вошла аккурат в пупок. Хорошо не в «броннике» был, а то бы полный п..здец! Все кишки бы намотало! Запеленали, конечно, основательно как в лучшем госпитале. Матвеич бледный как смерть, только глаза лихорадочно блестят как маслины. Думаешь, что он нам говорил? Спасите, помогите, братцы! Не дайте помереть? Как бы, не так! Камеру, говорит, братишки, розыщите и кофр не забудьте на «борт» к нему запихнуть!

— Коньки откидывает, а он о кинокамере печётся, чудик! Да плевать на неё слюной! — вдруг прорвало молчавшего Степана. — Хрен с ней! С камерой! Дай бог, самому живым выбраться из передряги! Конфуция чуть гранатой не накрыло. Оглох мужик. Ждали нас, подлюки!

— Засаду у моста устроили. Но не на тех напали! Черта им лысого! Дали им жару. Не будут больше по горам рыскать. Отбегались шакалы.

— Потери есть? — тихо спросил Тимохин.

— Где ты видел, чтобы без потерь обошлось? Гошу осколком в ногу долбануло. Теперь без сапёра остались. Да, Митрофанову бок зацепило, по рёбрам ковырнула зараза! Считай, в рубашке родился! Весь в кровище. Завалился, как засучит ногами. Думали, все хана! Ан нет, гляжу, матерится по-чёрному, сучий хвост, яростным огнём огрызается.

— Хотели «бортом» отправить, куда там. Упёрся как баран. После Афгана никакими коврижками его на «вертушку» не заманишь. Под Баграмом чудом уцелел, духи стингером завалили «МИ-8», на котором раненых эвакуировали. Рухнул горящий вертолёт на склон горы, хорошо вскользь прошёл. Повезло. Из двадцати трех восемь в живых остались. И он среди них. С тех пор авиацию на дух не переносит.

— Матвеича жалко! Распоследние твари мы! На халяву ящик водки у него выжрали, а мужика не уберегли.

— На кой ляд его с собой взяли? Сидел бы на базе.

— Да ещё ваш Дудаков, мудак, обложил его по первое число. Налил шары, козёл! На ногах не стоит, а туда же! Какая муха его вчера укусила? Взбрендил вояка совсем!

— Накануне с «батей» он крепко поцапался. Сафронов ему задал трёпку, — сказал Тимохин. — Думали, от него мокрого места не останется. Дмитрич как варёный рак из палатки вылетел. «Кафар» у него вчера жуткий был. Надрался у вас до чёртиков. Видно, хватил через край. Совсем лыка не вязал, когда от вас вышли. Еле доволок его до койки. Сейчас как выжатый лимон. Жутко страдает. Злющий как бобик. Кроет всех, на чем свет стоит. Не знаешь, с какого края и подступиться.

— Вишь, ещё одним «агаэсом» разжились. Трофей. Квазимодо с Виталием группу «чехов» накрыли, зажали в развалинах и забросали гранатами. К аллаху отправили пятерых правоверных. Арабов среди них до хера. Из Ливана. Один с видеокамерой был, все на кассету снимал. Жаль разнесло на куски. Операцию задумали псы Бараева, конечно, классную. И поезд грохнули, и засаду устроили. Но пенку дали братья-мусульмане, не ожидали от нас такой наглости, такой прыти. Мы, как только подъехали, сразу сходу атаковали их, чего они, естественно, не ожидали. Перебздели «казбичи», замельтешили, «очко» видно заиграло. В бою все решают секунды. Тут или пан, или пропал. Другого не дано. До нас они здорово потрепали пензенский ОМОН с «вэвэшниками». Загнали братков в глубокий кювет с ледяною водой и долбили по ним.

— Аргун, я вам скажу — это полная жопа, настоящее осиное гнездо, — сплюнул Тимохин. — Боевики, говорят, там средь бела дня по улицам с оружием шастают. А уж ночью, что творится, можно себе представить.

— Вот, разгрузку «пионер» надыбал. С араба убитого снял. На, держи! Никонову Паше передашь. Подарок. Должок был за мной. Если б не он, не чирикал бы сейчас с тобой. Снайпершу он на прошлой неделе поперёк туловища очередью из своего ПКМа срезал, когда она меня пасла, сучка.

— Андрей, а Дудакову так и передай, Матвеич пулю словил, симпозиум отменяется!


Володька Кныш | Щенки и псы войны | Волкодавы