home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Последний пасодобль Свята ЧернышоваНам война и та и эта,

Непонятная она!

Мы от Вас все ждём ответа,

От Вас ответа ждёт страна:

Кому же выгодна война?

Каких друзей мы потеряли

За ту Чеченскую войну!

Руки, ноги отобрали,

Мою выкрали судьбу!

И за эту гибнем тоже,

Вот я это не пойму!

Кто ж нам не даст закончить

Заказную их войну?

Из песни «Русь инвалидов» Александра Зубкова

В коляске, нацепив на темно-синюю пижаму с белым воротничком боевой крест и раскатывая по коридору и палатам, в ожидании гостей маялся «спецназовец» Пашка Голов. Поговаривали, что должно пожаловать какое-то высокое начальство, чуть ли не сам Квашнин. Накануне медперсонал драил все вокруг до блеска. Но никто так и не появился. Не дождавшись, разочарованый Пашка вернулся в палату.

— Серёге из соседней совсем херово, — сообщил он. — Ослеп совсем. Как ему теперь жить? Не представляю.

— Главное, держаться, — отозвался лежащий у окна старший прапорщик Вишняков. — Ни в коем случае не надо опускать руки.

— Ты бы, Михалыч, ещё про Мересьева рассказал!

— Что ж, и расскажу. Только, сопли утрите. И нюни как бабы не распускайте. Был такой русский поэт, Василий Ерошенко. Его мало кто знает. Жил он ещё в начале века. В трехлетнем возрасте он ослеп после тяжёлой болезни. И кто-то посоветовал ему поехать в Англию, якобы там ему могут врачи вернуть зрение. Но, сами, посудите. Как совершенно слепой человек может отправиться черте куда, за тридевять земель, в чужую страну, тем более не зная иностранного языка? Но нашлись люди, которые вызвались помочь бедному парню. Тогда широко в мире был распространён международный язык эсперанто. Слыхали о таком?

— Слыхали, — глухо отозвался за всех Свят Чернышов, угрюмо уставившись в потолок, где в отражённых с улицы полосах мартовского солнца блуждали серо-голубые тени от людей, от качающихся деревьев.

— Язык этот очень гибок и лёгок в изучении. Выучить его — раз плюнуть. Главное, выучить имена существительные, а на их основе уже строятся остальные части речи.

— Скажешь тоже, тут в школе шесть лет долбил иностранный и все коту под хвост. Думаешь, я чего— нибудь помню? — откликнулся Пашка.

— Не мешай слушать! — прервал его лежащий с «аппаратом Илизарова» Дима Якимов.

— В России была самая мощная волна эсперантистов, потом товарищ Сталин их под корень извёл как немецких шпионов, — продолжал Вишняков. — Так вот, Ерошенко за пару месяцев выучил язык и отправился в Англию. На протяжении всего пути слепому помогали эсперантисты других стран. В Англии ему, конечно, зрение не вернули. Потом его судьба забросила в Японию, где он прожил много лет. Даже преподавал в университете. Писал стихи на японском языке.

— Что-то верится с трудом, Михалыч. Поди, заливаешь?

— Ну, тогда возьмём, хотя бы нашего современника, Эдуарда Асадова, кстати тоже поэта. Он слепой, потерял глаза на войне. Но мужик не сдался. Что значит, железная воля. Ну уж, про Валентина Дикуля, я думаю, вы все слышали? Он работал воздушным гимнастом в цирке, когда с ним приключилась беда. Страховка подвела. Упал из-под купола вниз на арену. Разбился. Повредил позвоночник. Несколько лет лежал без движения. Потом стал потихоньку, понемногу шевелить пальцами ног. И пошло. Не сразу, конечно. Страшно страдал, но не жалел себя, давая нагрузки. А сейчас, кто бы мог подумать, силовой жонглёр.

— Так это все талантливые, неординарные люди, — возразил Вишнякову Свят. — А Серёга — простой деревенский пацан. Вот, скажи! На хера, ему эта война обломилась? Изувечила, молодую жизнь исковеркала, будущее перечеркнула. Звёзд, похоже, он в школе с неба не хватал. Вот и подумай, что его ждёт впереди? Что ожидает его, калеку? Ничего хорошего!

— Пенсия с гулькин х..й! И богадельня! — добавил, вдруг оживившись, Пашка, с трудом перекочёвывая из коляски на койку. — Как пить, пропадёт пацан.

— На его месте и ты бы пропал!

— Ну уж нет, мои болезные, я не сидел бы сиднем дома, а вкалывал за семерых.

— Каким же это образом? — спросил недоверчиво Димка. — Поясни, Пашуня.

— Я же на гражданке диджеем на дискотеке в доме культуры работал. Знаменитостью местной был. Заводил публику с полуоборота. Тинейджеры толпами валили на мои вечера. Девчонки были все мои. Со мной все считались, и отдел культуры, и чиновники по работе с молодёжью. Так, что я и хромой, и слепой найду себе занятие. Обузой никогда никому не был и не буду, — закончил Пашка, откинувшись на подушку.

Наступило продолжительное молчание. В палату заглянул скучающий Антошка Самохин из палаты напротив, присел на Пашкину койку. Он без правой руки: в окопе поднял брошенную боевиками «муху», оказавшуюся с сюрпризом.

— Ты, чего Антоха кислый как лимон? — поинтересовался Димка, взглянув на бледного гостя.

— "Фантомас" замучил. Всю ночь не спал.

— Говорят, что на вертухах есть такие штуки, тепловизоры называются, — вдруг заговорил Пашка. — Что с их помощью можно засечь, спрятавшихся в лесу, боевиков. Вроде бы они чувствуют тепло человеческих тел или тепло костра. Правда, или нет?

— Да, это правда, есть такая штука, — ответил Вишняков.

— Так какого хера, мы тогда носимся с этими ублюдками. Засекли в горах или лесу, так долби их. И в хвост, и в гриву, козлов бородатых.

— Наверное, не все так просто, — ответил старший прапорщик.

— А мне, кажется, кому-то на руку это. Продают нашего брата. Все трепались про вакуумные бомбы, все уши прожужжали, про точечные удары, про «чёрную акулу». Оказалось, все это, туфта чистейшей воды! Лапши навешали! Никому не верю! Предают нас все, кому не лень. Чего далеко ходить, слышал, какого-то майора за жабры взяли, сволочь через блокпосты блокированных наёмников за «зеленые» провозил на машине. А сколько оружия боевикам продали? Что, «иглы» с неба им свалились?

Рядом с Пашкой отрешённо лежит худенький Макс, Максим Кранихфельд, молчит целыми днями. Его карие широкооткрытые глаза неподвижно смотрят в пространство и в них немой вопрос: «Господи, за что все это?» «Урал», на котором ОМОН возвращался на базу с операции, подорвался на радиоуправляемом фугасе. Он один из немногих, кто тогда уцелел.

Сегодня к нему приехали родители. Весь день в палате провели, рядом с сыном. Тихо плакали все трое.

— Вы не расстраивайтесь, — с трудом повернув голову к родителям Макса, проговорил загипсованный Вишняков. — Главное, повезло! Жив ваш сын. Других-то не вернёшь.

— Да, остальные почти все погибли, взрыв был таким сильным, от машины ничего не осталось, — откашлявшись, хриплым голосом согласился отец. Он так взволнован, что постоянно снимает и протирает свои очки, щуря по-смешному близорукие глаза. Мать с покрасневшим заплаканным лицом оборачивается к Вишнякову, кивая головой. Её маленькие тонкие как у девочки пальцы, беспокойно теребя мокрый от слез платок, мелко дрожат.

— Вон сколько ребят не вернулись, сколько их ещё в Ростове в рефрижераторах неопознанных лежит, — продолжал Вишняков. — Многие сгорели, жетонов нет. Узнать практически не возможно. Это у «американов» анализ на ДНК проводят, да слепки зубов и отпечатки пальцев берут. У них эта проблема решена, в своё время столкнулись с ней во Вьетнаме.

— А что, жетон? Вон парня недавно парализованного привезли. Пуля позвоночнике застряла. С жетоном. В девятой сейчас. Только хрен его знает, что там за номер на нем выбит. То ли, это его личный жетон, то ли, для форсу нацепил, где-нибудь найденную железяку. Никто толком не знает. Во все инстанции обращались. До сих пор не известно, ни фамилии, ни части, — отозвался Пашка.

— Сейчас хоть жетоны, а в Отечественную солдаты специальные капсулы носили с бумажками внутри, в которые личные данные записывали, — сказал Михалыч. — Влага попала, и все, хана. Сколько их до сих пор, безымянных, по полям и лесам находят.

— У меня двоюродный братишка, когда ещё в школе учился, в лесу в Кузьминках под Москвой останки трех солдат откопал, — оживился Димка, приподнявшись на локте. — Без вести пропавших. Видно снарядом их в окопе накрыло. У одного «смертник» был. Сам вскрывать не стал. Но прочесть его эксперты так и не смогли. В текстолитовую капсулу вода попала, все истлело.

Вечером, после ужина лежали, молча. Каждый думал о чем-то своём. Вишняков дремал, иногда ресницы на его осунувшемся бледном лице вздрагивали, и он морщился от боли. Свят пытался вспомнить лицо Марины, но её милый лик почему-то все время перекрывало выплывающее неизвестно откуда каменное в шрамах лицо Трофимова с прищуренными холодными глазами. Максим пальцем водил по стене, ногтем сковыривая заусенцы и крошки от засохшей голубой краски. «Спецназ», задумчиво уставясь в потолок, лениво грыз яблоки, которыми их угостили родители Кранихфельда. Лицом Пашка — вылитый актёр Проханов, тот же курносый нос, такие же смеющиеся кошачьи глаза, та же шкодливая милая улыбка. Прямо как брат-близнец, но только с короткой стрижкой.

— Макс, фамилия у тебя какая-то странная. Из евреев, что ли? Или немцев? — ни с того, ни сего, вдруг Пашка обратился к молчаливому соседу.

— Сам ты, еврей! Не видишь у него нос курносый, где ты хоть одного еврея с такой физиономией видел? — рассмеялся Димка, откладывая в сторону потрёпанный журнал.

— Успокойся, из русских. Может, кто-то из древних предков и был немцем. Не знаю. Переводится — «журавлиное поле», — нехотя ответил Максим, вновь отворачиваясь к стене.

— Красиво! — отозвался Пашка и, опустив руку под кровать, бросил огрызок яблока в «утку». — Не то, что у меня рабоче-крестьянская, Голов. Потому что, голый, голытьба. Замечательные у тебя предки, Макс. Я это сразу почувствовал, как только их увидел. А у меня матушка умерла, когда мне восемь лет было. Отец запил. Потом окончательно спился. Алкаш, хренов! Даже на проводы в армию не пришёл. Я все время с бабушкой жил, единственная добрая душа кому я на белом свете ещё нужен. Она у меня бывшая учительница, пасла меня, будь здоров. Все в разные кружки записывала, в секции меня водила. Ни на шаг от себя не отпускала. Боялась, что спутаюсь с дворовой шпаной и покачусь по кривой или по папашкиным стопам пойду. Горьким забулдыгой стану. Только просчиталась моя дорогая бабуля, Антонина Матвевна, насмотрелся я на батины выкрутасы во как, выше крыши. На его пьяные скандалы. К спиртному отвращение теперь на всю жизнь.

— А я, пропустил бы соточку, другую, — тихо отозвался Михалыч.

— Михалыч, не грусти, старина! Вот завтра побрею тебя утречком и смотаюсь к Тане, глядишь чего-нибудь надыблю.

— Да, Сашенька сегодня уже больше не даст.

— Не греши дружок, отдай два года Родине должок! — пропел Пашка, громко зевая. Подняв культю, он подтянулся на руках и вновь плюхнулся в коляску. Лихо развернулся на месте и покатил по палатам.

Свята вырвало. Буквально вывернуло наизнанку, когда он увидел первого убитого. У забора крайнего разрушенного дома в грязи, разбросав в стороны руки словно Икар, покоился сильно потрёпанный осколками боевик с залитым кровью лицом. Где-то впереди слышались: рычание «бэтээра», мат и короткие автоматные очереди — это двигавшиеся впереди десантники и СОБР добивали «чехов». Вдоль улицы клочьями стелился удушливый едкий дым.

Неожиданно перед группой десантников, что находились у забора, разорвался оглушительно «вог». Одновременно через улицу из-за саманного амбара застучал ПКМ, остервенело кроша длинными очередями все вокруг, не давая высунуться. Укрылись за кирпичным домом с большой открытой верандой. Их было шестеро: два десантника, сержант Елагин, лейтенант Трофимов из СОБРа, Свят и Приданцев с собакой. Свята и Елагу колотил мандраж. Будто неожиданно из ведра ледяной водой окатили. Десантники оба были серьёзно ранены, Один в ногу, другой, косая сажень в плечах, нервный светлорыжий парень — в лицо, осколком в щеку. Он, то метался от угла к углу, то, ссутулившись, мыча, сплёвывал кровь и разбитые зубы. Виталька Приданцев с трудом сдерживал рвущегося с поводка Карая. Пёс весь ощетинился, в злобе морщил нос и щерил жёлтые клыки. Кудахтали и метались по двору испуганные куры.

— Пускай кобеля! — прохрипел прапорщик-десатник, поворачивая к ним изрытое пороховыми оспинами окровавленное лицо. У него из бедра, пониже паха хлестала тёмная кровь, от которой шёл пар.

— Рана серьёзная, не иначе как артерию зацепило, — подумал Свят и ощутил неприятный холодок в области живота.

Огонь внезапно прекратился: боевик менял магазин.

— Давай! — крикнул Трофимов, больно толкая в бок Витальку. Тот отцепил поводок. Карай с места рванул через улицу, в мгновение покрыв расстояние до укрывшегося врага. «Чех», который в это время пристёгивал «короб», от неожиданности опешил. Когда бойцы подоспели, перед глазами открылась следующая картина. На земле с выпученными от ужаса глазами извивался ужом и визжал изодранный собакой молодой боевик, пытаясь одной рукой отбиться от озверевшего пса, другая — раздроблённая челюстями Карая обвисла словно надломленная ветка. «Чех» обмяк, когда Трофимов, сходу не раздумывая, влепил в него короткую очередь. Виталька оттащил собаку и прижал её голову к бедру, успокаивая свирепого кобеля. Это был «второй» на счёту Карая. Первого он задрал, когда под Шуани их отделение прижал к разбитой дороге огнём чеченский пулемётчик, не давая им двинуться с места, не то что головы поднять. Положение было аховое. Лежали, вжавшись в мёрзлую землю, никто не хотел умирать. Тогда, только благодаря, специально обученному Караю подавили огневую точку.

— Ах, ты, паскуда! Басаевская морда! — вдруг заорал Трофимов, что есть силы пиная мёртвого боевика в бок. — Гляди, что я у падлы нашёл! Нож Карасика!

Свят и Елага мгновенно обернулись. Да, это был он, нож капитана Карасика. Один из тех, которые Путин вручал офицерам на Новый год в Гудермесе.

— Сволочь! Сволочь! — выкрикивал Конфуций, не помня себя. — Падла!

«Собровец»" в неистовстве дошёл до ручки, на губах выступила пена, он задыхался и в слепой ярости продолжал топтать врага.

Через полчаса уже ничего нельзя было разобрать. Отовсюду раздавался мат-перемат, постоянно заглушаемый бешеной стрельбой и взрывами ручных гранат. В этом аду невозможно было определить, где чужие, где свои, каждый двор превратился в западню; каждое окно, каждый подвал таили смерть, огрызались огнём… Cолдаты били наугад по оконным амбразурам домов и сараев, чтобы успеть убить хоть кого-нибудь, прежде чем вражеская пуля настигнет их самих.

— Чего заховались, обормоты! Все отходим! — заорал на них, невесть откуда появившийся с пулемётчиком Пашкой Никоновым, запыхавшийся раскрасневшийся старший лейтенант Тимохин. — Пацаны, раненого тащите до мечети, там за углом «бэшка» стоит, а мы подмогнуть Исаевым, прикроем вас.

Подхватив десантника и озираясь по сторонам, Свят с Елагиным и Виталькой Приданцевым мигом доволокли его до «бэхи», которая за облупленной мечетью в ожидании их ревела и вся дрожала, рыгая вонючим дымом. На броне уже лепились несколько закопчённых бойцов…

Потом они вытаскивали из-под огня на соседнюю улицу, где были свои, тяжелораненого Трофимова. Он, как и остальные, что двигались под прикрытием «бэшки», попал под разрыв выстрела РПГ. Пробирались за тлеющими развалинами домов, развороченными курятниками и сараями, спотыкаясь на битом кирпиче, цепляясь за разодраную сетку из «рабицы», лавируя между трупами, кучами дымящегося хлама и торчащими ветками обугленных яблонь и слив. «Конфуций» потерял много крови — был серый как воск. Его прокушенные от боли губы, ярким красным цветком выделялись на неподвижном лице. Он между стонами неустанно твердил, обращаясь к Чахе:

— Я должен выкарабкаться… Ты слышишь, Славик? Я должен…

Через несколько домов от них шла яростная перестрелка, изредка перекрываемая взрывами вогов и выстрелами «бэтээра…»


Свят очнулся от неприятного звука, от какого-то странного скрежета. Сел на койке, свесив ногу. В углу, закинув руки за голову, громко сопел и мычал во сне Пашка Голов. В темноте тихо всхлипывал Макс, накрывшись с головой одеялом. Странный скрип доносился от окна, где лежал загипсованный Вишняков.

« Черт! Как же он не догадался. Ведь это Михалыч зубами скрипит».

Свят, опустив голову, уставился на свою ампутированную выше колена ногу. «И почему, он тогда наступил на эту, будь она проклята, сплющенную ржавую консервную банку? Какая сука успела подгадить!»


Взрывом оглушило, разметало, отбросило в колючий кустарник. Вместо ступни — страшное месиво, кровавые лохмотья и адская боль. Секирину и Чахе повезло, почти не зацепило, а вот Трофимову нет: осколки пришлись тому в спину. Если б он носил «броник», наверняка, остался бы жив. Но он всегда говорил, пусть лучше пуля его продырявит навылет, чем в «бронике» переломает все кости.

Свят не помнит, как матерился, перетягивая ему ногу, Володька Кныш; как настойчиво хлопал его по щекам легко раненый Чаха, чтобы он не ушёл в «отключку». Единственное, что он запомнил, как по двору носились, кудахча, обезумевшие куры…"


Нащупав в изголовье койки костыли, Свят встал и, оперевшись на них, вышел в длинный тёмный коридор. Медленно доковылял до стола дежурной сестры. Эллипс света от настольной лампы выхватывал из темноты склонённую над книгой светлую аккуратненькую головку медсёстры Сашеньки.

— А ты, почему не спишь? Болит? — обеспокоенно спросила она, поднимая своё милое лицо с пухленькими щёчками.

— Не спится, Сашенька. Болит. Пойду поcмолю. Потом кольнёшь, хорошо?

Выйдя на лестничную площадку, устроился на сложенных костылях. Закурил. Вроде полегчало.

"В институт не прошёл, засыпался на экзаменах. Болел ангиной, «лакунарная» называется, не дай бог кому-нибудь, такой прелестью переболеть. Даже глотать было больно, не то, что извилины напрягать. Завалил математику. Расстроился. Тут ещё повестка в армию. Хорошо, что у Маринкиных предков знакомая «шишка» в военкомате. Свят им как родной, как никак с двенадцати лет с их дочкой вместе танцует. Старшего сына-то они потеряли три года назад. Братишка Маринкин, Аркаша, на Кавказе погиб на горной реке. Увлекался водным туризмом. На байдарке перевернулся с напарником на порогах в ущелье Волчьи ворота. Нашли их через пару дней искалеченных до неузнаваемости в нескольких километрах вниз по течению. Так, что Свят им как сын родной. А у него и друзей-то настоящих нет, все время с Мариной. То соревнования, то тренировки, то сборы. Даже ночует иногда у них, чтобы через весь город по темени не тащиться домой. Мать все обижается, ворчит. Говорит, сынок, может совсем туда переберёшься? Сама, конечно, рада, что все у него хорошо сложилось. Есть серьёзное увлечение танцами, неоднократный призёр, есть любимая девчонка. Что не попал в дурную компанию как его закадычный друг детства Алик Матвеев, который угодил в тюрьму за грабёж и наркотики.

Так вот, позвонили Маринкины родители своему знакомому. Не успел Свят и глазом моргнуть, определили его по блату вместо Дальневосточного округа в местную часть внутренних войск. Повезло ему жутко, как дяде Косте, которого, когда-то вытурили за «хвосты» из института, и он загремел во флот. Правда, боевые корабли он видел только на картинках да из окна казармы, потому что всю свою военную службу проиграл в волейбол за Черноморский флот, так как в своё время юношей играл за волейбольную команду Москвы. Вот и у Свята служба была не хуже, сплошная лафа, устроился как у Христа за пазухой: постоянные танцевальные турниры, то зональные, то региональные… Так закрутился, что почти забыл не только о службе, но и как выглядят суровые рожи родных командиров.

Но командование части не забыло про замечательные способности рядового Чернышова. Решило к женскому празднику устроить творческими силами полка концерт для солдатских матерей и их любимых чад. Тут уж ему пришлось попотеть. Выступить в роли педагога, тренера. На восьмое марта он танцевал с медсёстрами Татьяной и Людой танго, румбу, фокстрот и вальс в доме офицеров. Месяц он натаскивал партнёрш, хоть девушки были и понятливы, все равно получилась халтурка та ещё. Чувствовалась в движениях какая-то скованность. С их дуэтом, конечно, не сравнишь. Он и Марина были как одно целое, неразделимое. Долгие годы упорных тренировок и выступлений превратили их в единый заведённый механизм, абсолютно не дающий никаких сбоев. А как они танцевали джайв или румбу… Нет, это надо видеть! Даже их кумиры, экс-чемпионы Тимонин и Беликова, обратили на последнем турнире на них внимание."

— Кто он теперь? Обрубок! Жалкий обрубок! Калека! Джон Сильвер, твою мать! — он зло засмеялся. — Мересьев, бля!

— И все из-за лысого козла, Басаева. Если б не полез этот мудак в Дагестан, не ковылял бы Свят сейчас на костылях по госпиталю. Не страдал бы от фантомной боли. И Пашка Никонов не сложил бы головушки в том бою. Свят, как сейчас помнит Пашкин последний взгляд, который он бросил на них, исчезая с Тимохиным за сараями. Это был безысходный потухший взгляд, взгляд обречённого на смерть.

Вновь глубоко затянувшись, Свят устало прикрыл глаза. Перед ним сверкал яркими огнями танцевальный зал. Звучала музыка. Гудела, хлопала разноцветная публика. Объявили пасодобль. Темпераментно вытанцовывали пары соперников. Маринка с обворожительной улыбкой Кармен в сверкающем облегающем платье стремительным «плащом» кружилась, вращалась, изгибалась перед ним, подчиняясь каждому его движению. Шассе вправо, шассе влево, фалловей виск, обратный фалловей, ля пассе… Высокоподнятая грудь, широкие опущенные плечи, наклонённая вперёд голова. Он, то тореадор, то бык. Она же — его плащ. Бандерильяс, сюр плейс, фламенко тепс, плащ шассе… Вот мелькает её гибкая талия, обнажённые спина и плечи, зеленые лучистые глаза…Аппель, твист поворот, атака, испанская линия…

— Где жёстко фиксированная голова! Не вижу! — доносится до него сердитый голос Анны Петровны, их педагога по латиноамериканским танцам. — Фиксируй голову!

Сашенька, обеспокоенная долгим отсутствием Свята, отложила книгу и направилась на его поиски. Нашла она его на лестничной площадке, рядом с урной для окурков. Он сидел, неподвижно откинувшись спиной к стене, на сложенных крест на крест костылях. Сбоку от него под опущенной рукой по кафельной плитке расплылась тёмная лужа крови.

У перил, прижав ладони к заплаканному лицу, стояла перепуганная Сашенька. Над Святом склонились: дежурный хирург Елистратов и медсестра из соседнего отделения.

— Фиксируй голову!


Волкодавы | Щенки и псы войны | Карай