home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Карай

Он родился во внутреннем дворике городского отделения милиции в вольере немецкой овчарки Герды. Он был последним из шести щенков, остальных разобрали. Никому не нравился, этот головастый, пузатый кутёнок. Он целыми днями прыгал, неуклюже скакал вокруг своей матери, норовя её укусить за морду, за лапы, за хвост.

К песочнице, где со щенком забавлялись пацаны, нетвёрдой шаркающей походкой подошёл дядя Паша, алкаш со второго подъезда. Дядя Паша был специалистом широкого профиля, мастер на все руки: от сантехники до ремонта телевизоров. Если б не его нескончаемые пьянки, цены бы ему не было. Сегодня он был явно с большого бодуна. Нечесанный, небритый, с опухшей испитой физиономией, с дрожащими руками, в шлёпанцах на босу ногу, с вечной беломориной в редких гнилых зубах. Он тяжело плюхнулся на скамейку у песочницы, где весело копошилась ребятня.

— Мухтар! Ко мне! — оживился он, увидев у них рычащего щенка, бестолково вертящего головой.

— Это не Мухтар! Это — Карай! Пограничная овчарка!

— Ну-ка, давайте его сюда, посмотрим, что за птица ваш пёс! Васек, твоя, что ли?

— Ага, дядь Паш. Папа с работы привёз.

— Ну-ка, что это у нас за Джульбарс такой выискался.

Мужик, зажав щенка между ног, бесцеремонно раскрыл тому пасть.

— Злой будет, кобелина, — изрёк он вытерая пальцы о штанину.

— Почему, злой, дядь Паш? — ребята окружили алкаша.

— Почему, злой? — Дядя Паша вновь, засунул свои прокуренные пальцы в пасть собаке. — А вот глядите сюда, видете нёбо у него тёмное. Это верный признак, что будет злобным.

Караю не понравились: ни подвыпивший дядя Паша, ни его рыжие невкусные, грубые пальцы. Он жалобно тявкнул и, пятясь, попытался выскользнуть из тисков, в которые попал.

Через пару недель, когда мальчишке надоело ухаживать и убирать за щенком, Карая вернули обратно к матери. А спустя месяц щенка передали в местную воинскую часть.

Здесь было намного интереснее и веселее, чем в тесном вольере Герды или с мальчишками, которые его постоянно тискали. Первое время он терялся, не зная как себя вести с окружающими. Кругом стоял собачий гвалт, мат, требовательные приказы и строгие окрики кинологов. Проводник Карая, невысокий мешковатый Сэмен бесцеремонно хватал Карая за загривок, резко встряхивал и сердито рявкал: «Рядом!». Давая понять, кто тут хозяин. Если Карай куда-нибудь рвался или совал нос куда не следует, тут же получал от Сэмена нахлобучку по морде свёрнутой в тугую трубку газетой.

Карай старался слушаться угрюмого проводника и чётко реагировать на все его грубые окрики и резкие рывки поводка.

— Карацупа, Карацупа, — громко неслось со всех сторон, когда их пара появлялась на площадке. Солдаты постоянно подкалывали над нескладным ленивым Семёном Коцерубой. Частенько по вечерам проводник появлялся в вольере поддатым. Он усаживался рядом с Караем, облокачиваясь спиной на сетку, прижимая к себе собачью голову, и тихо бормотал какую-то окалесицу, пока не засыпал.

Однажды утром Сэмен пришёл черезчур весёлый, с надраенными до блеска пуговицами и пряжкой, в «парадке». Что-то долго добрым голосом говорил Караю, как-то по-особому ласково гладил, трепал его загривок, торчащие уши. А потом ушёл, часто оглядываясь назад и махая рукой, что никогда за ним не замечалось. Вечером еду овчарке принёс не Сэмен, а проводник соседнего Байкала, мордастый грубый Шустов. Когда на следующий день вместо Коцерубы на очередную прогулку его вывел невысокий ласковый солдатик, которого все кликали Виталем, Карай почувствовал, что уже никогда не увидит Сэмена, своего рыжего неразговорчивого проводника. Время летело, Карай из суетливого беззаботного щенка превратился в рослого крепкого кобеля, в котором играла молодая мужская кровь. Он, теперь выходя на площадку, тут же давал всем кобелям, своим недругам, о себе знать злобным вызывающим лаем. Он уже с жадностью втягивал манящие и дурманящие его собачьи мозги запахи сук, которых в части было пять. Из которых он особо выделял чёрную с рыжими подпалинами на боках трехлетнюю немецкую овчарку Гоби. Чего только он перед ней не демонстрировал, пока Виталька Приданцев не ставил точку на его выкрутасах.

Проводником же Гоби был рядовой Мирошкин. Караю не нравился этот долговязый белобрысый солдат со светло-голубыми глазами в вечно громыхающих сапогах, который явно недолюбливал не только Карая, но и всех других кобелей, постоянно с громкими матюгами отгоняя их от суки Гоби. Однажды Караю даже досталось от него увесистой палкой по носу и сапогом в бок. Как Карай не огрызался, как злобно не рычал, Мирошкин на него абсолютно не обращал внимания. От кинолога противно пахло леденцами, которые тот постоянно сосал.

Но пришло его время поквитаться с ненавистным проводником, и он отомстил за все обиды. Случилось это на экзамене.


Попытки Витальки Приданцева сделать из Карая минно-розыскную собаку потерпели полную неудачу. Карай находил по едкому запаху тротила взрывное устройство, сжирал мясо и дальнейшее его уже абсолютно не интересовало. Виталька тщетно бился над тем, чтобы выработать у кобеля навыки поведения, необходимые собаке-сапёру. Зигзагами при поиске взрывчатки Караю бегать не хотелось, а обнаружив мину, он сразу же раскапывал её, вместо того, чтобы сесть и ждать вожатого. Он часто отвлекался на посторонние запахи и звуки. Не дай бог, ему увидеть издали какого-нибудь кобеля, он тут же забывал обо всем на свете и, сломя голову, рвался в драку. Особенно, его выводил из себя «кавказец», невозмутимый кобель Гуляш, который с независимым видом шествовал рядом со своим проводником на собачью площадку мимо его вольера. Как-то они не на шутку схватились друг с другом, когда зазевались кинологи. Только клочья густой шерсти летели от гордого с подстриженными ушами соперника, Караю тоже перепало не слабо, месяц припадал на заднюю лапу и зализывал рану на боку.

Командир взвода минно-розыскных собак старший прапорщик Коробков давно рукой махнул на него, пока не обнаружились скрытые способности овчарки. На экзамене по караульной службе Мирошкин, напялив «робу», попытался подойти к посту, охраняемому Караем. Карай, молча, наблюдал за приближающимся «нарушителем», вместо того, чтобы начать облаивать, он подпустил «нарушителя» поближе и намертво вцепился в рукав своего давнего недоброжелателя. Коробков, выхватив из кобуры «макаров», расстрелял всю обойму над головой собаки. Но, безрезультатно, Карай и ухом не повёл, он абсолютно не реагировал на громкую пальбу. Между с вольером Герды, где родился он, и гаражом находился милицейский тир; и Карай настолько привык к выстрелам, что не обращал на них никакого внимания. После этого случая решили его дрессировать уже по другой программе, как подрывника и ликвидатора огневых точек.


Уложив Карая, Виталька перевязывал ему пораненную осколком стекла лапу.

— Что, производственная травма? — изрёк старший прапорщик Стефаныч, присаживаясь рядом и ласково почёсывая у собаки за ушами. — Ничего, Караюшка, до свадьбы заживёт.

Карай, блаженствуя, вытянул морду и наблюдал за Гоби, которую в углу палатки кормил Мирошкин.

— Вишь, как зыркает на сучку.

— Мать-природу не обманешь! Она своё возьмёт!

— Мирошкин ему позыркает, ребра-то в один миг пересчитает, — отозвался рядовой Привалов, с усилием и протяжным стоном стягивая сырой сапог.

— Это точно! Мирошкин ведь у нас великий борец за чистоту нравов! Он не позволит, чтобы какой-то безродный кобелишка клеился к его чистокровке — красавице! — согласился с ним пулемётчик Пашка Никонов.

— Мать честная, ну и вонища! Портянки хоть выжимай! Ноги скоро совсем сгниют! Бля! — запричитал Привалов, рассматривая растопыренные красные пальцы на ногах.

— Несёт от лап как из мертвецкой!

— Слава богу грибка нет! — отозвался Пашутин, соболезнуя. — А то, совсем хана была бы! Хер, его выведешь! Тем более в наших курортных условиях.

— У нас в учебке был один парень из местных, — поддержал тему сержант Кныш. — Ну и послали нас как-то на учения в Тоцкое. Жара была несусветная. В выгоревшей степи от солнца не укрыться, не спрятаться. Все просолились от пота. Ноги в сапогах сопрели. И где он только подцепил эту заразу. Приехали в родную часть. Пацан измучился, исстрадался весь. Мать ему каких только мазей не приносила. Ничего не помогает. И знаете, как он вылечился?

— Ну, и как?

— Мать отпросила его на несколько дней и отвезла к старой бабке в глухую деревню, которая всякие заговоры знает. С роду никогда не верил в эти колдовские штучки. А тут сам поразился. Болячки у парня, как рукой сняло. Даже следов не осталось. В течении пяти дней приходил он к этой древней бабульке рано утром, на рассвете, и она что-то там шептала и молилась.

— Да, в прям чудеса какие-то!

— Вон, Свистунова бы к бабке свозить. Вся морда запрыщавила. Смотреть страшно.

— Не умывается, вот и прыщи отсюда. Холодненькой водичкой бы почаще свой фэйс протирал и прошли бы через недельку, другую.

— Нет, пацаны, не в этом дело, — отозвался Стефаныч. — Это мужские гормоны в нем в избытке играют. Бабу ему надо, тут же сами исчезнут.

— А нам, значит, не надо? Так, что ли? Раз у нас физиономии чистые! — возмутился Пашка.

— Ну вот и все, Карай! — сказал Виталька, закончив перевязку.

— Караю надо специальные мокасины сшить. На Севере ездовым собакам такие надевают на лапы, — вставил рядовой Пашутин.

— На хера им мокасины?

— А чтоб не поранились о ледовую корку снежного наста. Корка как стекло. Лапы изранят, какие они после этого ездовые собаки. Инвалиды, да и только!

— Вчера, женщина встретилась, ищет сына, пропавшего ещё в ту войну, — сказал Стефаныч, тяжело вздохнув. — Бедная, все ещё на что-то надеется. Говорит, сынок может в плену. Представляете, парни, в поисках всю Чечню исходила пешком. Скольким матерям достались такие страдания, а скольким ещё предстоят.

— В 96-ом троих ребят-срочников из нашего батальона заманили «чехи» на свадьбу, и пропали пацаны ни запанюшку табака, — добавил Володька Кныш. — Казнили их, потому что за них выкуп не прислали. Где предкам, работягам, такие бабки достать? А казнь на видеокассеты, сволочи, записали и отправили родителям.

— Да, в прошлую войну столько ребят сгинуло! — согласился Эдик Пашутин. — В плен попали и все. Канули. В 96-ом в Хасавюрте Александр Лебедь подписал мирный договор с «чехами», а из плена из солдатиков так никто и не возвернулся. Государству по херу, насрали на ребят. Это в наше время. А что уж говорить об Отечественной. До сих пор сколько незахороненных солдат лежит по лесам и болотам. Вон взять, к примеру, Мясной Бор, так там целая армия погибла. И всем по херу.

— Зато монументов и памятников наваяли до чёртовой матери. Спасибо поисковым отрядам, скольких, без вести погибших, солдат перезахоронили, скольким вернули имена. У меня знакомый парень несколько раз в составе такого отряда в экспедициях был. Рассказывал, как они поиском занимаются. Без металлоискателя там делать нечего. Хотя останки некоторые прямо на поверхности лежат. На поиск, как правило, выезжают весной, пока травы нет. Местность там сильно заболочена. Поисковая работёнка не из лёгких. Приходится по локоть в грязи копаться. Черепов дырявых, касок ржавых до этой самой матери везде валяется. И «розочек» от мин кругом до хера встречается да и целых мин хватает. И немчура попадается. Даже как-то, говорит, презервативы фрицевские нашли.

— Что, прям целёхонькие? — спросил первогодок Привалов, зардевшись.

— Говорит, почти как новенькие!

— В упаковочке!

— У моей матери двоюродный брат живёт в Питере, — продолжал Эдик. — И у него садовый участок находится в как раз на том месте, где проходила линия обороны Ленинграда, где когда-то шли жестокие бои. Так он, пока дачу обустраивал, не один десяток вёдер с осколками от мин и снарядов собрал. Вся земля там нашпигована ржавым металлом. А когда стал копать, наткнулся на останки нашего бойца и рядом с ними на «ганса». Похоронил их обоих, только в разных углах участка. А бляху немецкого солдата отдал в местный музей, там обещали связаться с немцами, чтобы выяснить, кто был погибший. Может быть родственники ещё живы.

— Показывали как-то по телику военное кладбище в Германии, как там немцы ухаживают за могилами наших солдат, советских солдат. Вроде бы, даже сколько-то марок выделяется на уход за каждой могилой, — отозвался сержант Афонин.

— А у нас, что на мёртвого насрать, что на живого! — вставил пулемётчик Пашка Никонов, поджав под себя голые мозолистые пятки.

— Сейчас хоть жетоны, а в Отечественную солдаты специальные текстолитовые капсулы носили с бумажками внутри, в которые личные данные записывали, — сказал Эдик Пашутин. — Влага попала, и все, хана. Сколько их до сих пор, безымянных, по полям и лесам находят.

— Академик, откуда ты все знаешь? — откликнулся рядовой Свистунов.

— Книжки читать надо, глухомань моя, Свисток! — отрезал Эдик. — Небось, кроме «Айболита» и «Муму» ничего и не листал за свою сознательную жизнь? Да и то, наверное, только в школе.

— Академик, а ты, как в армию-то загремел? — спросил Пашутина Виталька Приданцев, извлекая, торчащую из нагрудного кармана, алюминиевую ложку с нацарапанной надписью «Ищи сука мясо». Поковыряв в банке, кинолог вывалил остатки тушонки в котелок Карая.

— С такой светлой башкой, как у тебя, в университете преподавать, — поддержал Витальку Привалов. — А не здесь вместе с нами груши околачивать.

— Кинули в институте, суки! Маманя из кожи лезла, чтобы меня учиться пристроить. Большие бабки за репетиторов платила, на каких только подготовительных курсах не учился. Одним словом, сдал вступительные экзамены на все пятёрки.

— Ну, даёшь! Молодца! Дай пять! — в восхищении сказал сержант Афонин, протягивая Эдику лопаточкой ладонь.

— Представляете, мужики, моё удивление, когда я в конце августа не нашёл себя в списках студентов. Пошли разбираться. Оказалось, надо было в приёмную комиссию сдать документы-подлинники. А я, сдал не подлинный аттестат, а копию. Потому что, у нас задержали выпускной вечер. И вместо аттестата я отвёз в институт копию и забыл про это. Одним словом, меня не зачислили. Наверное, протащили сынка или дочку какого-нибудь толстосума. Пошли разбираться к ректору. Тот, эдакая жирная морда, заявляет, что поезд ушёл, так как уже выпущен приказ. Мест нет. Ничего уже не попишешь.

— Ну и сволочь! — вырвалось невольно у Стефаныча.

— Могу, говорит, только зачислить вашего сына на заочное отделение. После зимней сессии, когда произойдёт отсев, переведёт меня на дневное. Делать нечего, согласились. А тут как тут повесточка в доблестную нашу армию. Вот так меня кинули ректоры, проректоры. Теперь, вот здесь, с вами лясы точу.

— Ну и суки же! Похлеще боевиков будут! За такое мало кастрировать!


Карай, вытянув вперёд лапы, положил на них свою морду и, навострив уши, вслушивался в разговор военных. Взаимоотношения с военнослужащими у него были замечательные. Только двух он недолюбливал: ненавистного Мирошкина, проводника Гоби и мрачного «собра» Трофимова, от которого веяло смертью, хотя к Караю тот относился доброжелательно и даже частенько делился пайком.

— Диман, имей совесть! Ладно, мы без баб изнываем, скоро на стенку начнём бросаться, — обращаясь к Мирошкину, сказал Стефаныч. — Но Караю за что такая немилость? Вишь, как глазёнки-то у него наивные блестят? Ему-то за что такая монашеская доля? Он так у нас импотентом запросто может стать. Воздержание-то, оно ведь никому не на пользу. Вон, на Свистка посмотри, до чего оно доводит.

— Пусть только сунется к Гоби, я ему навтыкаю, ребра-то в миг пересчитаю! — проворчал Мирошкин.

— Это он с Караем поквитаться хочет за то, что тот его на экзамене, тогда изрядно потрепал, — вставил Приданцев, подбрасывая в печурку щепки.

— Я до армии на заводе работал, — начал делиться воспоминаниями Свят Чернышов. — На вступительных экзаменах пролетел, пошёл работать, надо же матери помогать. И был у нас в бригаде маленький щуплый мужичонка, Пал Андреич Жарков. Ветеран войны. Как-то день Победы справляли коллективом. Он явился с медалями на груди. Как сейчас помню, была у него «За взятие Вены». Подсчитали, сколько же ему было в войну и не поймём, в чем дело. Какой он к черту ветеран? По годкам не тянет на звание ветерана, с какой стороны не возьми! Стали его пытать. И выяснилось, что он был сыном полка. Тринадцать лет ему было, когда его родители под бомбёжкой погибли. Прибился к нашим солдатам, пожалели пацана-сироту. Служил санитаром, на собаках вывозил раненых бойцов с поля боя. Рассказывал, были у них тележки такие, типа носилок с колёсиками, запрягали собак в них и транспортировали тяжелораненых в тыл. Интересный был мужик, Андреич, жаль умер рано. Много чего рассказывал. Собак любил до безумия.

— Мать рассказывала как-то про своё детство, была у них немецкая овчарка, — вновь заговорил Виталька Приданцев, разматвая сырые вонючие портянки. — Родила щенков, двоих оставили. Один из братьев в неё уродился, лобастый такой и злой. Его потом на цепь посадили, а другой непонятно в кого. Нос длинный как у лисы, а уши лопухи висячие как у охотничьей. Такой проныра и прохиндей был. Все в дом таскал, что плохо лежало. Как-то домой приволок, неизвестно откуда, мясорубку. А прославился после одного интересного случая. Приклеился как банный лист к их квартиранту, молодому офицерику, всюду ходил за ним попятам. Тот на службу, и он с ним, тот на свидание к девушке, и он тут как тут. И вот однажды вечером, заявляется домой с крынкой сметаны, а чуть позже возвращается жених. И выясняется, будучи в гостях у его невесты наш кобелёк в ожидании друга крутился, крутился и присмотрел, что в сенях стоит крынка со сметаной. И не будь дурак, смекитил, что дома со сметаной напряжёнка.

— У нас тоже! — пробурчал, почёсывая меж лопатками, грустный Привалов.

— На другой день молодому человеку пришлось идти извиняться за этого плута.

— Ценная собаченция была! Надо тоже Карая обучить этим повадкам, чтобы нам тоже что-нибудь с кухни таскал, — размечтался сержант Афонин.

— Нечего боевого пса портить! Если б не он, давно бы червей кормили!

— А у наших соседей был боксёр. Тоби его величали. Рыжий, круглый как бочонок. Ему частенько ветеринара вызывали, потому что он на прогулке во дворе на землю падал. Ожирением страдал, бедолага. Вот боюсь, как бы наш Карай тоже не растолстел. Бегать, почти не бегает. Разленился в конец. Все на броне раскатывает. Собак надо гонять как сидорову козу, чтобы не теряли спортивную форму, они ведь как люди, и ожирение, и инфаркты у них те же случаются.

— Растолстеешь тут с вами, верно, Караюшка? — улыбнулся в пшеничные усы Стефаныч. — Нет, чтобы мясца подбросить из пайка! Жмотитесь, козлы!

— Толку от вашего Карая, как от козла молока! — лениво брякнул Мирошкин из своего угла.

— Это почему же?

— Ни одного фугаса за всю командировку не отыскал! Бестолковый кобель. Сколько учили, и все бестолку. Правильно Коробков говорил, что его место в дворовой будке на цепи. Гоби только за первые два месяца десятка четыре обнаружила, не меньше!

— Ты, чего мелешь, хромоногий дристун? — вскипел возмущённый Виталька Приданцев. — Забыл, как с полными вонючими штанами, месяц тому назад, ползал и скулил под забором и соплями умывался. Кто, тогда всех из той вонючей жопы вытащил? Кто, «чеха» того волосатого с пулемётом завалил? Ты, что ли? Бздел вместе со всеми, небось думал, хана пришла?

— Верно! Если б не Карай, не грелись бы сейчас у печурки и лясы не точили! Нечего на него бочку катить, он не минно-розыскная собака, а ликвидатор огневых точек. И заслуг у него не меньше чем у твоей сучки, — вступился за кобеля сержант Кныш.

— Да, это был полнейший геморрой! Ускреблись, тогда просто чудом! — вставил прапорщик Стефаныч, переворачиваясь на другой бок, вытягивая онемевшую руку и шевеля пальцами.

— И вообще для собак отдельная палатка должна быть. Чтобы не нюхали тут вонючие грязные портянки.

— Да засранные штаны Димана Мирошкина! — весело откликнулся Пашка Никонов.

— И дерьмовое курево наше им тоже не на пользу. Запросто чутьё на нет можно посадить, — добавил Пашутин.

— Надо держать либо только кобелей, либо только сук. Из-за течки последних псы с ума сходят. Места не находят. Какой от них после этого прок?

— Это точно, бегают как чумные! Какая с ними работа?

Неожиданно Пашка Никонов громко протяжно пукнул на всю палатку. «Вэвэшники» все дружно захохотали.

— Эдик! Эдик! А ты говоришь, портянками! — захлёбываясь от смеха, заговорил Свят. — Да тут сам от газовой атаки коньки отбросишь, чего уж от псины-то ждать!

— Придётся собакам в противогазах бегать! Либо от нас, неисправимых пердунов, переселяться в персональную палатку! — констатировал Пашутин.

— Вы, чего ржёте, козлы? Карай иногда тоже так подпустит, хоть нос прищепкой зажимай! — откликнулся Пашка. — У меня от его пуканья прям астма начинается!

— Пашуня, с кем поведёшься!

— Не хера на кобеля стрелки переводить!

— Ну ты, Паша, стрельнул! Будто из гаубицы саданул! У меня до сих пор в ушах звон стоит!

— Так не долго и контузию заработать!

— Собакам даже пищу горячую нельзя давать, можно нюх заварить. Ну, а вонь саляры и бензина для них — вообще полный п…дец, — вернул всех к прерванной теме Виталь.

— Так нечего им тогда на броне с кинологами раскатывать. Пусть своими ножками, ноженьками топают, раз нежности такие. Нечего с ними цацкаться и церемониться.

— Церемониться? Цацкаться? — возмущённый Приданцев обернулся к Привалову. — А ты знаешь, дубина стоеросовая, что одна собака десятка сапёров стоит! Они, что могут? Щупом потыкать да с миноискателем пройтись, металл какой-нибудь найти. А мины сейчас какие? В пластмассовых корпусах. Много ты их обнаружишь? То-то, же! А минно-розыскная собака она и тротил учует, и краску заводскую маркировочную, и ещё в придачу запах свежекопаной земли. Да не просто так, а за несколько десятков метров! В кого впервую очередь стреляют? В собаку! Потому, что от неё боевикам больше урона, чем от самого матёрого вояки.

Лежащий Карай поднял голову и, почувствовав нервозность хозяина по его тону, коротко угрожающе гавкнул.


В палатку с бачками ввалились, чертыхаясь на чем свет стоит, замёрзшие Привалов и Свистунов.

— Когда же тепло-то будет, холод прям собачий! Зуб на зуб не попадает!

— Ветер продирает до самых костей! — пожаловался с румянцем во всю щеку Привалов.

— Хватит гундеть, — сердито оборвал его старший прапорщик Стефаныч.

— Вахам, думаешь, слаще? — высунув нос из спальника, вяло отозвался рядовой Секирин.

— А им-то что? Коврики расстелят, на коленях помолятся своему аллаху, и похорошеет сразу! — брякнул, потягиваясь и сладко позевывая, проснувшийся, круглолицый как хомяк, прапорщик Филимонов.

— Ну, а тебе, Витек, что мешает? Тоже помолись, только лоб не разбей, тоже мне, умник выискался! — буркнул Стефаныч.

— Не приученс! Пионеры мы! В бога не верим!

— Вот отсюда и все наши беды! Что безбожники мы!

— Да, народ одичал, грубый стал, злой! Ни в бога, ни в черта не верит!

— Надо же, что натворили, гады! Союз развалили! Россию распродали! Народ обнищал!

— Это все коммунисты виноваты. Постреляли весь цвет нации, всю интеллигенцию извели под корень, да веру у народа отняли. Одних только священников в «гулагах» загубили десятки тысяч. Откуда вере-то быть? — отозвался Эдик Пашутин.

— А с чеченами все намного проще! — откликнулся Стефаныч, поудобнее устраиваясь на нарах.

— Это почему же? — полюбопытствовал Прибылов, держа красные ладони над буржуйкой.

— У них менталитет иной, в отличие от нашего.

— Это ещё как?

— А вот так! Соображалка иначе работает. Ты, вот к примеру, что сделаешь, если твоя баба тебе рога наставит. В лучшем случае, обзовёшь блядью да пошлёшь подальше вместе с её хахалем.

— А в худшем? — полюбопытствовал контрактник Головко из спальника.

— А в худшем — морду набьёшь! А чечен на твоём месте зарежет их обоих, чтобы позор свой смыть кровью.

— Это точно, у джигитов, у них так!

— Им кровищу пустить, что два пальца обоссать!

— Вот ещё, чтобы я из-за всякой шалавы срок мотал и на нарах кантовался! Увольте, сэр! — буркнул возмущённый Головко.

— Вот, видишь, начинаешь рассусоливать, а у него другого просто понятия по этому поводу не может быть. Кинжалом вжик! И точка!

— Знаете, что меня больше всего поражает? Как у них старших и стариков почитают! Позавидуешь!

— А у нас, что не уважают старших?

— У нас уважают? Ты вот, например, сидишь на завалинке в своей Пристебаловке и семечки лузгаешь, а мимо дед Мазай со своими серыми зайцами, кряхтя, с клюкой ползёт. Ты и усом не пошевелишь, чтобы встать, поздоровкаться, о здоровье поинтересоваться и место ему, дряхлому, убогому уступить. Глядишь, ещё и пердуном его обзовёшь старым.

— Ну, уж скажешь тоже! — фыркнул обиженно Привалов.

— У них же, с детства приучают почитать старших и во всем слушаться их.

— Оно и видно, как почитают стариков. Вон, в Автурах неделю тому назад старейшину грохнули!

— Что ж, встречаются и у них сволочи и поддонки!

— А у нас как воспитывают? Носятся как с торбой расписной, сюсюкают. Сюси-пуси, как бы не устал, как бы не споткнулся. Конфетки, шоколадки ему в ротик, лучшие сладенькие кусочки. Чуть пискнет, хочу этого, хочу того, родители из кожи лезут, из штанов готовы выпрыгнуть, чтобы угодить любимому дитяти. А потом вырастает эдакий дебил, у которого никакого понятия о доброте и любви в помине в сердце нет. И начинает из пожилых родителей жилы тянуть и нервы трепать. Знаю, таких сволочей, готовы с матерей последнее вытрясти, чтобы глотки ненасытные залить. Пропивают их жалкие пенсии, да ещё и руку на них поднимают, гадёныши.

Донеслись одиночные выстрелы из «макарова». Карай, подняв голову, насторожённо навострил уши, выжидающе взглянул на Витальку.

— Кто там ещё палит, мать вашу? — проворчал Филимонов.

— Да, это — «собры»! — отозвался Привалов. — Савельев с Квазимодо по берегу бродят, от скуки рыбу стреляют!

— Чего стрелять! Глушить надо!

— Какая сейчас может быть рыба?

— Тут рыба? — присвистнул Головко. — Одна мелюзга!.

— Ну, не скажи! Я вчера вот такого оковалка видел! — Эдик Пашутин развёл руками.

— Во сне, что ли? — засмеялся старший прапорщик. — Откуда здесь такие?

— Вот и я поразился! Речушка-то, перепрыгнуть можно!

— На жареху или ушицу, я думаю, при желании можно настрелять.

— Летом может и есть рыбёшка. А сейчас холодно, вся, наверняка, на глубину ушла. Хер, что увидишь.

— Эх, помню, ездил с майором Парфёновым на рыбалку под Оренбург на Урал, — начал Стефаныч. — Вот там, настоящая рыбалка. Петрович-то большой любитель рыбной ловли. Хлебом его не корми, только дай со спиннингом позабавиться. Там озерков до этой самой матери. Река весной разливается и заливает все впадины и овражки вокруг. Там в любой луже можно рыбу ловить. Едем на «уазике», смотрим, мужик по большой луже бродит с железной бочкой без дна. Спрашиваю, с приветом, что ли, чего это он там забыл. Может с головой не все в порядке? Петрович отвечает, как что, рыбу ловит. Муть подымает со дна и бочкой накрывает сверху, потом нашаривает рукой рыбу, которая в бочке оказалась. Приехали на место. На чистое озерко под Гирьялом. Раков до черта. Петрович вывалил свои снасти. Я прям, ахнул! Чего только у него там не было! Одних только спиннингов, штук семь-восемь, а блесен тьма тьмущая, сотни четыре не меньше наберётся. Мы-то народ простецкий, все больше бредишком, либо мордочками. Дал мне спиннинг попроще, чтобы я не особенно мучился. Кидаю, толку никакого, одни зацепы! А он таскает одну, за одной! Все щучки как на подбор. Я же только успеваю блесна менять! Присобачил блесну поздоровее, чтобы дальше летела. Кинул, а она у меня оторвалась и улетела. А кончик лески с узелком назад прилетел как пуля да как меня долбанёт в шею! Вот сюда, где сонная артерия. Хорошо не в глаз! Я от удара чуть сознание не потерял! На этом в тот день рыбалка для меня и закончилась. Домой приезжаю, там новая неприятность. Жена не в духе. Руки в боки и спрашивает: «Что это у тебя? Откуда?» Объясняю так, мол и так. Блесна оторвалась. Не верит. В зеркало, говорит, глянь. Посмотрел в зеркало, а на шее — пятно, будто от засоса…


Карай, помахивая хвостом, наблюдал, как военные раскладывали на земле захваченные трофеи. Здесь были и четырехсотграммовые тротиловые шашки и гранаты с рёбрышками и три фугаса. Старший прапорщик Стефаныч извлёк из второго рюкзака металлическую трубу с прицелом. Почему-то эту зеленую трубу, из которой вырывается огненная стрела, старший лейтенант Колосков называл «шмелём», «шмеликом». Чудак! Но, он то, Карай, прекрасно знает, какие они, шмелики. Они такие маленькие мохнатые и гудят совсем не так, когда летают над цветами.

Карай, тихо скуля, из стороны в сторону беспокойно заметался на длинном поводке. Гоби нигде не было. У стены школы сержант Кныш и Виталька Приданцев перевязывали бинтом его давнего врага, проводника овчарки — Мирошкина. У солдата все мелко тряслось, и руки, и голова. Кобель настойчиво втягивал носом воздух, но кроме запаха крови, гари и тротила ничего не чуял. На крыльце на бронежилете неподвижно лежало, окружённое бойцами, бездыханное тело капитана Дудакова. Овчарка знала, что наступит завтра, и она больше никогда уже не увидит этого сердитого шумного вояку; как и остальных, которые тоже когда-то, вот также лежали с каменными отрешёнными лицами и потом навсегда исчезали из её жизни.

Поодаль молчаливо стояла небольшая группа местных жителей. Карай кидался, злобно лаял на них, свирепо щерил свои жёлтые клыки, охраняя у облезлой стены школы трупы боевиков. Подлетела уляпанная грязью «бэшка», с которой соскочил майор Сафронов. Его в силу своего собачьего характера Карай уважал, он чувствовал в том скрытую силу, которая проскальзывала и в требовательном голосе и в независимом поведении, видел, как все беприкословно слушались майора. Сафронов, не обращая внимания на лающего Карая, прямиком направился к понурым солдатам, курившим у крыльца. Вдруг заорав, он стал яростно трясти Степана Исаева, вцепившись тому в «разгрузку». Отпустив «собровца», подошёл к убитому капитану. Долго стоял над ним с обнажённой головой. Карай снова заскулил, с надеждой втягивая запахи. Потом подъехал «Урал» с изрешечённой осколками кабиной, на который погрузили убитых и всего трясущегося ненавистного ему долговязого Мирошкина, и больше кобель недруга своего никогда не встречал. Гоби тоже.


— Совсем паршиво, — сказал Виталька Приданцев, сдерживая рвущегося с поводка Карая. Они находились на большой открытой веранде. Тут же были сержант Елагин, Трофимов по прозвищу «Конфуций» из СОБРа и двое раненых десантников. Один из них довольно серьёзно ранен осколком в ногу около паха. Другой получил ранение в лицо, в щеку. Где-то рядом на соседней улице шла интенсивная перестрелка. Слышались длинные автоматные очереди, перекрываемые гулкими выстрелами «бэтээра». Когда Конфуций попытался выглянуть из-за угла, очередь из ПКМа исковыряла все вокруг, спугнув носившихся по двору обезумевших кур. Одна их которых, кудахча, сперепугу вспорхнула на веранду, где нашли убежище бойцы. Рябая курица, осторожно ступая, вертела головой, окидывая непрошенных гостей подозрительным взглядом.

— Душманская морда! — зло выругался лейтенант Трофимов, сплюнув. — И гранату не бросить, не с руки! И «вогов» нет! Зараза!

— Как он? — кивая на десантника, спросил он у Елагина.

— Херово! — сказал сержант тихо, вытирая о побелённую стену окровавленные пальцы. — Дрянная рана! Как смог перетянул! Срочно надо мужика эвакуировать! Большая кровопотеря!

— Аа! Аа! Бляди! — страшным голосом заорал от боли раненый, отворачивая искажённое гримасой обоженное лицо. В дальнем углу, опустив голову, облокотившись на перила, харкал, не переставая кровью, второй. Пулей или осколком десантнику прошило щеку навылет, задев нижнюю челюсть и язык.

— Спускай кобеля! Вашу мать! — захрипел лежащий. Витальку бил озноб. Карай это чувствовал. Состояние вожатого предавалось собаке. Она нервничала, злобно скаля клыки. Из пятерых только Конфуций не суетился.

По серому небу, ползли рваные свинцовые тучи. Наконец-то, они разродились. Заморосил редкий мелкий дождь. Трофимов сделал ещё одну попытку выглянуть из-за укрытия. Опять длинная очередь заставила «собровца» отпрянуть назад.

— Выскочить не успею, срежет сука.

— Как в мышеловке сидим, бля!

— Давай Карая! Пока какая-нибудь блядь из «граника» не долбанула по веранде. Камня на камне не останется!

Виталька, отстегнув карабин, с трудом удерживал за ошейник рвущегося кобеля, который буквально тащил его за собой из укрытия.

— Пускай! — крикнул Конфуций, когда вражеский пулемётчик, укрывшийся за дорогой, сделал паузу.

Как Карай пролетел опасное расстояние до врага, он не помнил. Сиганув через забор из сетки-рабицы, он вцепился в пулемётчика, который, укрывшись за саманным сараем, в это время пристёгивал к ПКМу «короб». Разъярённый пёс сбил «чеха» с ног и остервенело рвал на части…


Ревущую уляпанную БМП подбрасывало на ухабах, мотало из стороны в сторону по разбитой вдрызг дороге; и она неустанно клевала носом, натужно попыхивая вонючим дымом. Карай, Приданцев и сержант Головко возлежали на замурзанном полосатом матраце, разостланном на броне рядом с пушкой. Сзади, упираясь уделанными гряью сапогами в притороченное бревно, уткнувшись обветренными отрешёнными лицами в отсыревшие поднятые воротники, сиротливо притулились фигуры Секирина, Привалова и Самурского. Колонна с плановой «зачистки» возвращалась домой. Карай, навострив уши, смотрел блестящими чёрными глазами, то на серый безжизненный лес по краям дороги, то на маячивший перед «бээмпешкой» урчащий «Урал», который то и дело юзил по жидкой грязной дороге. Кобель, изредка поворачивая голову к Приданцеву, тыкался холодным влажным носом в рукавицу кинолога. Он чувствовал, что они возвращаются домой, на базу. Но, не знал, что до базы он так и не доедет, как и ласковый «собр» Савельев, как и несколько «вованов», устроившихся на броне идущих следом «бэшек». Что, через пару минут, вон за тем поворотом, колонну ждёт огненный смерч.


Последний пасодобль Свята Чернышова Нам война и та и эта, | Щенки и псы войны | Самурай