home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Самурай

Виталька Приданцев с широко открытыми глазами на обоженном лице безучастно смотрел в пустоту и монотонно мычал. Лейтенант Капустин, перевернув его на спину, трофейным кавказским кинжалом вспорол окровавленный, обгоревший рукав бушлата и наложил ему жгут чуть выше локтя.

— Укол, давай! Да, быстрей же! Чего телишься! — прикрикнул он на прапорщика Филимонова, который, прижимаясь всем телом к опорному катку, трясущимися руками копался в сумке. У него под ободранным «шнобилем» как у кота во время драки в разные стороны топорщились рыжеватые усы, и подёргивалась щека.

— Перевяжи культю! Да как следует! И отсюда никуда! Понял? Носа из-за «коробочки» не высовывайте!

— А ты, куда?

— Я попытаюсь до «бэтра» добраться! Почему молчат, паразиты!

— Хана, Паша! Всем хана! — твердили дрожащие губы прапорщика, ставшие похожими на вареники.

— Не бзди, Филимонов! Прорвёмся, бля!

— Куда, Паша?! Обложили как волков! Со всех сторон! Всем п…дец!

— Не каркай, Филя! До «вертухов» продержаться бы! — прокричал под грохот гранат, визг и звяканье осколков о броню Капустин на ухо распластавшемуся прапорщику.

Чуть поодаль от БМП валялся сильно опалённый труп кобеля, Карая, с разорванным в клочья брюхом. Сбоку с «бэтээра» как-то нервно с паузами заработал КПВТ, вслепую наугад прощупывая свинцом окружающие холмы. Яростный огонь «духов» вновь прошёлся по центру колонны, где находились «уралы». Пулемётные трассы хаотично ковыряли грязь, с остервенением вгрызались в обочины, неистово молотили по броне, разбивали фары и лобовые стекла в искрящуюся труху, безжалостно кромсали борта и крылья, пытаясь достать смертоносным жалом укрывшихся бойцов. То здесь, то там с гулом рвались «воги». Вокруг все горело, тряслось и громыхало. Пылала зигзагами разлившаяся солярка, коптили скаты, едкий чёрный дым от которых клочьями стелился над заблокированной колонной. Часть «чистильщиков», отстреливаясь, залегла за бронетехникой и «уралами», другая нашла спасение в кювете.

Рядовой Секирин, как и многие, лежал в придорожной канаве наполовину в мерзкой жиже, прикрыв голову автоматом, прижавшись щекой к рыжей, похожей на дерьмо, глине. Андрей сопел как загнанная лошадь. В голове стоял сплошной звон, неистово стучало сердце, выпрыгивая из груди. Под ногами хлюпала холодная вода. Комья грязи, осколки и пули со свистом проносились над головой.

«Неужели, все! Амба! Неужели, никогда больше не увидит: ни Светки, ни близких, ни друзей, ни родного города!» — пронеслось у него в голове. Он представил, как его завёрнутого в шуршащую фольгу молчаливые угрюмые солдаты грузят в кузов машины.

«Вот дурак, чего в институте не училось! Теперь приключений на свою жопу выше крыши!» — думал Андрей.

В политехнический институт, в отличие от своих сверстников, он поступил без особого труда. Учёбой там себя дюже не утруждал, так как науки ему всегда давались легко. Да, вот, лень-матушка сгубила. Вместо, того, чтобы ездить регулярно в институт на занятия, он предпочитал подольше понежиться в постельке, поболтаться по тусовкам, погонять музыку на полную катушку. Бедные соседи, как ещё не оглохли. И вот подошла пора сдачи зачётов и экзаменов. Тут-то все и началось! Преподаватели будто сговорились, все, как один. Тем, кто аккуратно посещал лекции и лабораторные, экзамены и зачёты поставили, можно сказать, «автоматом». А с тех, кто прогуливал и отлынивал от занятий, драли три шкуры. Андрей тоже попал в тот «чёрный список». Тут не помогли, ни его цепкий изворотливый ум, ни последние две недели перед экзаменами, которые он усиленно готовился. Педагоги постарались отыграться за неуважение к их труду. Сессия для него прошла с плачевными результатами. Вышибли его с треском с первого курса за несданные «хвосты». Не успел он прийти в себя после игнания из «храма науки», как принесли повестку в «доблестную армию».

«Ещё утром, когда тащились по туманной горной дороге на эту, будь она проклята, зачистку в селение Ялхой-Мохк, у него было нехорошее предчувствие, что сегодняшний день скверно кончится. Так и случилось! Возвращаясь, угодили в засаду! До дембеля всего-то, ничего! Кот наплакал! И на тебе!»

— Суки!! Гады!! — застонал от бессилья, расстроенный парень. Зверея, вцепился зубами в засаленный рукав. — Мразь, черножопая!! Сволочи!! Своло…!

Неожиданно с боку вздыбилась земля, дохнув жарким дыханием, окатив всех брызгами и крошкой. Солдата ударило в бок и словно калёным железом прожгло чуть ниже «броника», чиркнув по пряжке. Он почувствовал, как что-то горячее заполняет пах.

— А-а! А-а! — Андрей выпустил АКМ и сполз вниз, не зная, куда деваться от нестерпимой режущей боли. Его пальцы судорожно скребли землю, между ними выдавливалась как крем от торта, липкая почва, вперемежку с опавшими листьями. Рядом, кто-то дико кричал. Подняв голову, он увидел как, развернувшись к нему, матерясь, прапорщик Стефаныч меняет «рожок». У его ног на четвереньках в луже, уткнувшись окровавленным лицом в землю, притулился кто-то из сержантов. То ли Афонин, то ли Елагин. Из-за хрипящего сержанта куда-то мимо Андрея смотрели неподвижные обезумевшие глаза рядового Свистунова, «душок» сжался в комок и что-то шептал побелевшими губами. В красном покрытом цыпками кулаке с разбитыми костяшками он сжимал маленькую потёртую иконку на шнурке. По замурзанным щекам, оставляя борозды, текли слезы.

— Пи…дюлей, захотел?! Бери автомат, сука!! В лобешник дать?! — накинулся на «молодого» снайпер Володя Кныш, грубо пихая того сапогом в зад и замахиваясь прикладом разбитой «эсвэдэшки».

— Ахмеды, мать вашу, всю оптику изуродовали, мерзавцы! — отчаянно ругался он, не обращая никакого внимания на стрельбу и грохот вокруг.

Слева дружно огрызнулись пулемётными очередями «собры». Сквозь гул донеслось знакомое стрекотание «вертушек». Над колонной пронеслись Ми-8 из группы огневой поддержки, развернувшись, они вдарили «нурсами» по серым вершинам.

— Степан! Живём! — крикнул весь прокопчённый старший лейтенант Колосков с дымящимся ПКМом, подползая к «бээмпешке».

— Савла, убили! — проорал ему в ответ «собр» Исаев, высовываясь из-под «звёздочки». Он был весь ободран и грязен как трубочист. При взрыве его выбросило из кузова, и он неудачно упал лицом в месиво разбитой дороги, сломав при этом два пальца на правой руке. Безымянный и мизинец наполовину ушли внутрь ладони, теперь вместо них были какие-то жалкие, жёлтые от курева обрубки. Ухватив торчащие фаланги, Степан рывком вернул их на место. Но пальцы в разбитых суставах уже не слушались. Кисть опухла и превратилась в маленькую мягкую подушку. Не обращая на это внимания, «собровец» короткими жалящими очередями сдерживал огневые точки противника.

— Брата, не видел?!

— Виталий с Тимохиным по кювету в хвост подались, с фланга хотят «нохчей» обойти!

«Вертушки» дали залп ракетами и прошлись по зарослям плотным огнём из пулемётов. Когда один из них, отстрелявшись, выходил из атаки на вираж; в пике входил другой, накрывая «воинов аллаха» очередным залпом, не давая тем прийти в себя. «Ведущий» развернулся боком; и по укрывшимся боевикам, сея смерть, ударил закреплённый на растяжках в дверном проёме АГС-17. Веер разрывов прошёлся по кустам и деревьям, за которыми укрылись нападавшие, выкашивая все живое вокруг. Второй Ми-8МТ, барражируя в стороне, обнаружил новую цель и саданул ракетами по замаскированным в низине двум «нивам»; одну тут же разнесло в куски, белая же с водителем кувыркнулась вверх колёсами и вспыхнула как сухой соломенный сноп…

Мрачный Сафронов с «акаэсом» в руке в перемазанном сыром камуфляже обходил разгромленную колонну. Потери были значительные: сгорели два «урала», подорвался на радиоуправляемом фугасе тральщик (головной БМП с «катками»), чадил покорёженный БТР, из которого чумазые бойцы спешно извлекали боекомплект. Двое убитых, одиннадцать раненых, из них трое тяжело. Перед «уралом» в колее у пробитого горящего ската накрытый потрёпанным бронежилетом в луже крови покоился безголовый «двухсотый», младший сержант Мамонов. В кювете с раздроблёнными ногами, вниз лицом — «„собровец“» Савельев. Видно он пытался из последних сил отползти от горящей машины, прячась за стелющейся гарью, когда его настигла снайперская пуля, попавшая ему в спину.

— Раненых и «двухсотых» на борт! В темпе, сынки! В темпе!

Ми-8 приземлился в метрах двухстах за поворотом прямо на дорогу, более подходящей площадки не нашлось. Пилотская кабина провоняла пороховым дымом, под ногами на полу звякали, шуршали сотни стреляных гильз.

— Андрюха, потерпи, старик! Уже близко! — Старшина Баканов, задыхаясь, успокаивал Секирина, которого на брезенте с трудом тащили к вертолёту. Заляпанные сапоги солдат скользили, чавкали и разъезжались на мокрой глине. У Андрея при каждом их шаге темнело в глазах, все внутри переворачивалось, разрывалось на части. Словно бритвой осколком ему располосовало бушлат и распороло брюшину. Если бы он не зажал ладонями живот, кишки вывалились бы наружу. Его наспех запеленали, обмотав бинтами вокруг туловища, и поволокли к вертолёту.

— Братцы! Братцы, смольнуть, дайте! — прохрипел он из последних сил. — Помираю…

— Ты, чего, Секира, удумал? Я те, помру! Пачку-то живо начищу! — пригрозил сержант Головко.

Черномазый как негр пулемётчик Ромка Самурский в разорванной на груди «разгрузке», прикурив, сунул «примину» в его потрескавшиеся на бледном лице губы. Но Андрей потерял сознание, голова свесилась на бок, окурок выпал изо рта и, упав, затлел на воротнике бушлата. Он уже не слышал: ни гулко громыхающих солдатских сапог в грузовом отсеке Ми-8, когда загружали «двухсотых» и раненых; ни четырехэтажного мата бортмеханика, обнаружившего свежие пробоины в обшивке фюзеляжа; ни протяжных стонов майора Геращенко, раненого в бедро; ни гудящего рокота винтокрылой машины.

Пришёл в себя он уже в госпитале на операционном столе, когда ему вводили в полость живота дренажные трубки. Ему повезло: внутренности оказались целы. Осколок лихо резанул ему поперёк живот, по счастливой случайности не задев внутренних органов. Андрей лежал под капельницей совершенно обнажённый, «в чем мать родила», и чувствовал себя, явно, не в «своей тарелке». Вокруг сновали и возились с ним две молоденькие медсёстры, одна светленькая с длинными волосами, другая — тёмненькая с короткой стрижкой и курносым носиком в зеленой операционной пижаме.

— Прикройте парня, а то замёрзнет! Вон, уже гусиной кожей покрылся! Нечего, мужскими прелестями любоваться, бестыжие! Налюбуетесь ещё! — прикрикнул на них седоватый хирург в очках, моя руки под краном.

Андрея прикрыли простыней.

— Ну, как дела, Самурай! — спросил он, улыбаясь, склонившись над ним.

— Почему, Самурай? — не понял Андрей.

— Ну, как же, Окаяма-сан, тебя же с «харакири» доставили! С распоротым брюхом, кишки все снаружи были. Теперь ты у нас Самурай. Крепко тебе повезло, приятель! Считай, в рубашке родился! Если б не сальник, «край» тебе паря!

— Какой ещё сальник? Что это такое? — прошептал парень.

— Это, мой дорогой, такая жировая стенка, которая несёт защитную функцию, прикрывает собой кишечник. Вот он то и спас тебя. Конечно, мы его немного укоротили без твоего согласия. Подрезали повреждённые части. Подлатали, одним словом.

На третий день Андрея из реанимационного отделения медсёстры привезли на «каталке» в палату, где было ему приготовлено местечно у окна.

"Здравствуйте, дорогие мои, мама, папа и Танюшка! Пишу вам из госпиталя. Простите, что так долго не писал. Не хотел расстраивать вас, что в Чечню отправили. Только, пожалуйста, ради бога, не беспокойтесь. У меня все хорошо, все цело. И руки и ноги. Царапнуло слегка осколком по пузу, но ничего страшного, уже передвигаюсь потихоньку. На днях обещали снять швы. Доктор говорит, что я родился в рубашке, обещал через пару недель выписать. В апреле буду, наверняка, уже дома. В палате кроме меня ещё пятеро раненых. Двое ребят-сапёров из Грозного, десантник, два омоновца и кинолог наш, Виталька Приданцев. Все они в отличие от меня с тяжёлыми ранениями. У Витальки левую кисть гранатой оторвало. Коля и Андрей, подорвались на фугасе, когда разминировали дорогу у блокпоста в Старопромысловском районе в Грозном. Десантнику Димке Короткову в горах пуля попала в грудь, пробив бронежилет; очнулся он в сугробе и всю ночь полз, пока его наши не подобрали. Обмороженные пальцы на ногах ему ампутировали. Он хорохорится, хотя ему не лучше других. Сержанты Сашок и Павел из челябинского ОМОНа попали в засаду на Аргунской дороге. Одного здорово посекло осколками. Другого — придавило подбитым бэтээром, раздробило кости. Лежит весь закованный в гипсовый панцирь, да ещё и шутит по этому поводу. Говорит, что стал похож на мумию египетского фараона. Теперь его Рамзесом все кличут. Это главврач Евгений Львович его так назвал, он всем здесь прозвища даёт. У меня кличка — Самурай, из-за шрама на животе. Есть в отделении ещё трое «гладиаторов» из соседней палаты, бродят по коридору с торчащими навесу загипсованными руками. Пацаны в палате отличные. С ними не соскучишься. Вот только с Виталькой проблемы. Совсем ему плохо. Депрессия у него жуткая. Боимся за него, как бы чего с собой не сотворил. Ни с кем не разговаривает, целыми днями, молча, лежит, отвернувшись к стене. Его никто не трогает. Когда с ним пытаются заговорить, у него на глазах наворачиваются слезы, и он весь заходится от рыданий.

Виталю сегодня ночью приснился сон, все Карая звал. Это овчарка его. Утром проснулся, а вместо левой руки — культя. Страшная истерика с ним приключилась. Не знали, что и делать. Сидит на койке, слезы рекой льются, мычит что-то, что есть силы колотит здоровой рукой по спинке кровати. Вызвали медсестру. Прибежала Таня, обняла его, прижала крепко его голову к груди. Стоит перед ним, что-то шепчет ему тихо, целует в макушку, вздрагивающие плечи и спину поглаживает. Когда он притих, бедолага, увела его на перевязку. Потом я покурить вышел, смотрю, они в конце коридора у окна на банкетке рядышком, прижавшись, сидят. А светлые волосы у Татьяны в солнечных лучах серебром отливают. Словно какой-то волшебный светящийся ореол вокруг её головы как у святой. У нас все поголовно в неё влюблены. Привела Витальку, глядим на него, совершенно другой человек перед нами. Преобразился весь. Вечером накололи его транквилизаторами, вот теперь лежит, сопит в отключке. Таня, сестричка, говорит, что главврач уже вызвал из Саратова его родителей.

Мама, позвони Вовкиной матери и передай, что у него все хорошо. Через месяц приедет. Он в ПВД находится, там спокойнее…"

Андрей опустил онемевшую руку с шариковой ручкой и устало прикрыл глаза. Почувствовал, как пульсируя, горячая кровь волной побежала по венам, как пальцы охватило приятное покалывание.

— Под Элистанжи блокировали отряд какого-то Абу, то ли Джафара, то ли Бакара, из наёмников, — донеслось до него откуда-то издалека. Это воспоминаниями с ребятами делился Димка.

— В лощине боевики накрыли миномётным огнём «вэвэшный» батальон, который с фланга на них здорово напирал. Прижали «вованов» шквальным огнём к земле, голову не поднять. Бля, мечутся, тыкаются как слепые котята. Вопят, помощи просят. «Батя» нас вперёд бросил, на выручку БОНа. Тут «вертушки» налетели. Видимость херовая. Туман. Лупят куда ни попадя, «огневая поддержка» по-нашему называется. Того и гляди, зацепят своих. Потом «сушки» появились, бомбить стали. Комбат матюгами их кроет по рации, на чем свет стоит, а они дубасят, дубасят…


Карай | Щенки и псы войны | Чеченская рулетка ( Возвратимся мы не все )