home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Квазимодо

Мы будем твёрдо следовать истинному смыслу

воинского пути, чтобы наши чувства все время

были наготове.

Одна из заповедей школы Кёкусинкай

Этим прозвищем его окрестили боевые товарищи в январе 1995-го в Грозном. Кто его первым так назвал одному богу известно, никто этого из них сейчас не помнит. Случилось это во время штурма одной из пятиэтажек, в которой засели отчаянно обороняющиеся дудаевцы. Выбили боевиков из трех подъездов, остался последний. По верхним этажам долбила стоящая у соседнего закопчённого от пожарища дома «бэшка». Они же шаг за шагом выкуривали «духов» с нижних. Поднялись на второй этаж, забросали «эфками» все дверные амбразуры. Рвануло! Теперь, вперёд! И тут, неожиданно, сверху вылетели два кругляша с рёбрышками, прямо под ноги ему, лейтенанту Колоскову и его напарнику, прапорщику Дубицкому, оставшимся на лестничной площадке. Остальные ребята тем временем шмонали квартиры. Николка Дубицкий тут же плюхнулся ничком в один из дверных проёмов. Он же, шарахнулся инстинктивно в сторону от смертоносных подарков и сорвался вниз: перила на лесничном пролёте были выломаны с мясом. Это его и спасло тогда от осколков, от неминуемой смерти. Повезло, только колено разбил в кровь да плечом и башкой шандарахнулся здорово о нижние ступеньки. С трудом поднялся как древний дед, весь перемазанный в пыли, исцарапанный. Котелок гудит как керогаз, спина не разгибается, ушибленная бровь распухла на глазах, правый глаз начисто заплыл, будто и не было вовсе. Вот в таком виде он и предстал перед товарищами. Хромой, кривой, всклокоченный. Тут кто-то и брякнул, взглянув на Игоря: «Настоящий Квазимодо!», так и пошло, поехало. Стали величать Квазимодо или кратко Квазиком.


Игорь Колосков в юности был чемпионом региона по каратэ в стиле Кёкусинкай. С двенадцати лет он занимался в спортивном клубе. Уже в семнадцать заработал «чёрный пояс», который в «доджо» торжественно ему вручал, приехавший к ним на соревнования, президент федерации Кёкусинкай России Александр Иванович Танюшкин. Может он и дальше бы успешно выступал на татами, да вышла незадача, в одном из «джиу-кумитэ» (свободном спарринге) на тренировке перед ответственным турниром получил серьёзнейшую травму, перелом шейки бедра. На этом в один миг и закончилась его звёздная чемпионская карьера. После окончания средней школы каким-то чудом прошёл медкомиссию и легко поступил в военное училище. Окончил его с отличием, а через полгода оказался в Грозном, в жестокой январской заварушке, устроенной «Павликом»…


Вернулся из очередной командировки. К дому подходил, сердце колотилось бешено, готово было выпрыгнуть наружу. Будто целую вечность дома не был, а на самом-то деле всего три месяца. Позвонил. Никто не отвечает. Спустился этажом ниже к соседке, тёте Шуре, взял ключ, который на всякий случай ей оставляли, если вдруг зальёт ненароком или ещё чего-нибудь непредвиденное случится. Поднялся к себе. Открыл. Вошёл. Чуть сознание не потерял. Запах женских духов и прочей косметики обалденный. Отвык в Чечне от «шанелей», «диоров», кремов, шампуней. Там был только запах крови, пота, дерьма да запах страха. Да, да, именно запах страха. Он этому раньше не верил, пока сам не почувствовал. Когда человек одержим страхом, не только он сам меняется, но и его собственный запах тоже. Запах кожи, пота.

Сбросил вонючие монатки. Забрался в тёплую ванну. Долго лежал, откисая. В ароматной пене, бултыхаясь, балдея. Вылез, обвернулся полотенцем как Махатма Ганди, отправился прямиком на уютную кухоньку обследовать холодильник. Там оставалась початая бутылка коньяка. Прощаясь, перед отъездом открывали. Пусто! Куда-то исчезла? М…да! Печальный случай! Видать с подружками уговорила. А жаль! Сейчас была бы к стати. Уселся в глубокое удобное кресло, вытянул с наслаждением волосатые крепкие ноги. Врубил телик. Пощёлкал программы. Ничего интересного. Везде одно и тоже. Перосян с плоскими шутками со своей боевой подругой, щекастый Евдокимов все про баню рассказывает, да волосатые и бритые под ноль чуваки с голыми бабцами, извиваясь словно гомики, идиотские песни вопят. Остановился на спортивном канале. Как помню, «Ак-Барс» с кем-то играл. Накидал шайб целую авоську. Стал уже слегка подрёмывать, когда щёлкнул входной замок. Бросился встречать свою ненаглядную, единственную. Крепко обнял, поцеловал, пощекотил усами и легко подхватив на руки словно пушинку, понёс в комнату. Тяжело плюхнулся вместе с ней в кресло, уткнулся лицом, с наслаждением вдыхая аромат её каштановых волос. Расстегнул кружевную блузку, обнажил шелковистую грудь с розовым призывно торчащим соском и жадно обхватил его своими горячими губами.

— Ну, погоди же, дай хоть раздеться, — заворковала моя прелесть, делая отчаянные попытки вырваться из могучих объятий «изголодавшегося зверя». — Бешеный какой-то! Словно из джунглей вырвался! Когда приехал? Позвонил бы на работу, я бы что-нибудь купила! Голодный, наверное! Ел что-нибудь? Посиди, отдохни, дорогой, я приму душ!

Он тогда в порыве чувств не обратил внимания, а уже позже, через несколько дней, стал замечать, что она какая-то не такая, как раньше. Странная какая-то. В ней что-то изменилось. Стала чаще задерживаться на работе, жаловалась на большую загрузку. Приходила усталая, неразговорчивая. Часто ссылалась на головную боль. До какой там любви. Уже не было тех интимных откровенных заигрываний в постели, как раньше. Какой уж там минет. Обыкновенный поцелуй не дождёшься!

— Это бывает, — подумал он. — Отвыкла от мужика, пока в командировке был. Да и я слишком груб, не внимателен, без особых там ласк и нежностей, пру как танк напролом. Отсюда и холодность. Такое ощущение, что занимаешься любовью не с любящей тебя женщиной, а с бесчувственным манекеном…

Нет, все-таки что-то произошло. Что-то произошло. Все знали, только он не знал. И он это почувствовал. Сосед-колобок, напротив, как-то при встрече ехидно ухмыльнулся в усы. Так бы и стукнул по жирной физиономии. Даже тётя Шура, уж на что божий одуванчик, и та стала избегать его.

Игорь за полторы недели извёлся, стал нервным и замкнутым от переживаний и подозрений. Одним словом, довёл себя «до ручки». Однажды, решившись, он объявил ей об очередной срочной командировке. К его удивлению она это известие восприняла довольно спокойно. Утром, тепло попрощавшись, он уехал к знакомому на дачу, где пробыл пару кошмарных дней наедине с собой и своими сомнениями. На третий, поздно вечером вернулся в город, поднялся на четвёртый этаж соседнего дома, окно лестничной площадки были расположено прямо напротив окон его квартиры. В зале горел свет. Он видел порхающий по комнате словно эльф силуэт любимой. И вдруг откуда-то сбоку появился ещё один, высокий, мужской. Он обнимал её! Его женщину! Которую он обожал! Которой верил! Которую боготворил! Которую носил на руках!

Он был в шоке. Пальцы с хрустом сжались в кулак. Он словно зомби вышел из подъезда, и только сейчас обратил внимание что, напротив, у их дома припаркована незнакомая серебристая иномарка.

Вернулся во двор он через несколько часов, где все это время бродил, он не помнит. Машина стояла на прежнем месте. Света в окнах уже не было. Поднялся к себе. Бесшумно открыл замок, разулся и тихо прошёл в комнату. Они крепко спали, утомлённые любовной игрой. Игорь, стараясь не шуметь, быстро разделся и нырнул под одеяло…

Оба проснулись, не понимая в темноте, почему вдруг стало тесно. Гость, молодой смазливый парень, попытался вскочить, но Колосков сильной рукой обоих припечатал к ложу.

— Раз так получилось, будем жить втроём! — объявил он, удивительно для себя самого спокойным вкрадчивым голосом. Отпустив виновников своих кошмарных переживаний, он вытянулся и беззаботно закинул руки за голову. Он уже не обращал на них никакого внимания. Они же, покинув осквернённое ложе и прихватив одежду, одевались наспех уже в прихожей. Через некоторое время мягко заурчал двигатель, стоящей под окнами иномарки. Они уехали.

Он же провалился в какую-то бездонную пропасть. Он спал мертвецким сном целые сутки. Когда он проснулся, понял, что все на белом свете ему по фигу. Мир, его окружавший, рухнул. В нем самом что-то сломалось. Словно пружина слетела как в часовом механизме. Механизм семейной жизни сразу запылился и заржавел. Он прожил в квартире ещё несколько дней. Которые беспробудно пил. На четвёртый, утром в ванной взглянул в овальное зеркало и не узнал себя. Из его глотки вырвался дикий рык, смертельно раненого зверя. Он одним движением смахнул с полки всю её дорогую косметику и кулаком разнёс зеркало вдребезги. По физиономии дать? Что толку? Слабак! Ты же мужик! Ну, что поделаешь! Бывает и такое! Любовь проходит! Не ты один! Возьми себя в руки! Ты, что как пацан, обиженный, оскорблённый! Ещё в петлю полезь! Сопли распустил! Сам виноват! Значит, мало ей дал, мало уделял внимания! Человек-то он по натуре неразговорчивый, всякие там комплименты и прочую лапшу на уши вешать не умеет! А бабы на это падки как пчелы на мёд! Они как кошки, погладишь, замурлычат!

Как ему вдруг стал ненавистен этот дом, где было столько любви и счастливых мгновений. Колосков быстро собрался, закрыл квартиру, спустился вниз, молча вручил ключ тёте Шуре. Поехал прямиком к Протасову. Ввалился в кабинет, так мол и так, Михалыч, надоело отдыхать, хочу снова в командировку.

— Ты, что Квазик головой шандарахнулся? Всего две недели прошло, как ты вернулся! А ты как с цепи сорвался! На тебе лица нет! — заворчал подполковник. — Что стряслось, выкладывай!

Пришлось Михалычу все выложить как на духу. Он мужик мудрый, трижды женатый. Сразу вошёл в положение. Почесал свою блестящую как у Розенбаума репу и говорит, надо обязательно ехать, только это может как-то помочь пережить свалившуюся на меня беду. У великого Ницше где-то сказано, идёшь к бабе, бери кнут! Не повезло тебе с бабой, говорит. Ой, не повезло! Лучше б собаку завёл, та уж точно не обманет, не предаст. А когда отношения заходят в тупик, это ведь сразу видно. Глядишь, тебя уже никто не ласкает, не прижимается как обычно, не виснет на шее, не трезвонит о своих радостях и печалях, не встречает тебя, когда вялый уставший открываешь дверь. А если ещё к этому вместо привычных Мишутка, Мишуня, Мишенька, тебя почему-то начинают называть твёрдо и повелительно Михаил, считай — любовь прошла, ушла безповоротно! Бери шинель, иди из дому!

— Все болтают, любовь надо завоёвывать! — продолжал Михалыч, неспеша разливая по стопкам армянский коньяк, извлечённый из тумбочки. — А я тебе скажу так, завоёвывать её ни в коем случае не надо! Она либо есть, либо её просто нет! Одно из двух! Настоящая любовь — это большая редкость, скажу тебе по секрету! Когда любимая за тобой, хоть на край света! Не каждому такой подарок выпадает в жизни! Мне вот, только с третьего раза. Бог смилостивился, Настеньку послал старому дураку. Если б не она, я бы после того ранения на ноги вряд ли поднялся. Выходила, голубушка.

— Да, Настасья Егоровна, прекрасная женщина, — согласился Игорь, закуривая. — Душевной теплоты человек. Помню, как она нас провожала в последнюю командировку! Для каждого нашлось доброе напутствие.

— Не то слово! Золото! А про твою, она мне сразу сказала, как только увидела, что вертихвостка та ещё, и что жить вы не будете!

Квазимодо с хрустом сжал кулак с ороговевшими костяшками, покоившийся на столе. Его потемневший взгляд впился в хрустальную пепельницу.

— Ничего, ничего, браток! Съедишь, развеешься. Там тебе не до дум будет. А здесь останешься, волком будешь выть, на стенку начнёшь бросаться, сам себя изведёшь, как пить дать. Это вещь такая. Не ты первый, не ты последний. Сколько стоящих мужиков из-за этого пропало. Необходимо отвлечься от мрачных мыслей, по боку их, иначе — крышка. Либо горько запьёшь и тебя вышибут из органов ко всем чертям, либо чего-нибудь натворишь непоправимое, либо чего доброго, пулю пустишь в башку. Так что, мой тебе добрый совет, езжай с богом, Игорек! Время лечит. Все у тебя будет путём, ты парень не из слабых, я тебя знаю! Будь молодцом, не бери в голову! Плюнь на все! Черт с ней, с сукой! Поедешь на замену Балашову.

— Балашову?

— Ранили его!

— Славку? Когда?

— Степан Исаев звонил оттуда утром. Подорвался, сукин хвост! Сколько раз ему, мудаку, говорил, не спеши, внимательно осмотрись, обдумай! Так нет же, прёт всегда напролом!

— Где?

— В Хиди-Хуторе.

— На растяжке?

— Да, нет. Растяжку бы он заметил, не дурак. Перестрелка завязалась. Группу наёмников в селе накрыли. Завалили пару «вахов». Пацан-срочник, что с ним был, рюкзак поднял, лежащий на тропинке рядом с убитым арабом. А под рюкзаком лежала МС-3 на боевом взводе. Только салаженок поднял, чтобы посмотреть, что в нем, рванула. А Славка, как на зло, рядом оказался в это время.

Игорь с Балашовым ещё в 95-ом в Грозном «боевое крещенье» получили. Ему вспомнился кошмар тех дней, который им вместе довелось пережить. Изматывающие уличные бои, кругом убитые, стонущие раненые, пожарища, руины, подбитая изувеченная бронетехника, обезумевшие под перекрёстным огнём беженцы, отчаянное сопротивление дудаевцев. Навечно отпечаталась в памяти мерзкая картина: в расположенном за президентским дворцом канализационном коллекторе плавающие в дерьме трупы погибших танкистов. До которых никому не было дела. И вот Славка, его боевой кореш, с которым вместе перенесли все тяготы войны, подорвался на мине.

— Поедешь, за Трофимовым там присмотри, уж больно горяч, как бы чего не выкинул. От него всего можно ждать, — оторвал его от дум Михалыч.

— Конфуций — мужик непредсказуемый.

— Да, кстати, тут тебя спрашивал Алексеев. Интересовался, когда приедешь? Подарок тебе приготовил на день рождения. Забеги к нему. Проведай.

Саша Алексеев был с ними, когда они вошли в Чечню в декабре 94-го. Молодому лейтенанту не привелось повоевать в Грозном, на трассе колонну бронетехники обстреляли из зелёнки, и шальная пуля попала ему в спину, задев позвоночник. Игорь с Балашовым двигались следом и видели, как тяжелораненый Алексеев свалился с брони. У Саши после ранения парализовало нижние конечности, и он передвигался по крохотной родительской квартирке на инвалидной коляске. Жили они на четвёртом этаже в «хрущевке», и спуститься на прогулку во двор на свежий воздух для него было неразрешимой проблемой. Игорь с товарищами после возвращения из командировок часто заходили к боевому другу и на руках выносили его вместе с коляской в тень под акации, иногда организовывали для него праздник: выезд на природу, куда— нибудь в лес, к речке. В первый год у Саши была жуткая депрессия, он не хотел жить. Любимая девушка его бросила. Кому нужен муж-инвалид? Он не мог видеть как переживают за него родители. Его нервировало их сострадание, он не мог видеть заплаканные глаза матери, угнетала собственная беспомощность. А потом кто-то из ребят додумался и принёс ему инструмент для резьбы по дереву, чтобы его чем-нибудь занять, всякие там резцы, и он увлёкся этим занятием. Начал с простого, с разделочных досок, и пошло. Из под его искусных рук выходили настоящие шедевры, особенно из капа, которые он любил просто дарить своим друзьям.


Ибрагиму Хамзатову было двадцать семь лет. А это уже немало для настоящего мужчины на Кавказе. Он возвращался в родное село. Ездил на свадьбу к родственникам в Хасавюрт. Дела у него шли в гору. У него была пара скромных заводиков по переработке нефти. Если эти закопанные в землю цисцерны можно называть заводиками. Несколько раз их у него собирались взорвать, но как говорится, Аллах миловал, всегда находились заинтересованные люди. И его оставляли не только в покое, но и даже в некоторой степени охраняли. Проблем стало намного меньше, чем в ту войну. Фуру закачал бензином и вперёд, к родственникам в Дагестан, а там он уйдёт куда надо. По своим каналам. Даже и беспокоиться не надо. С блокпостами абсолютно никаких трений. «Бобы» там крутые зашибают. Сколько машин за день пропускается? Подъезжаешь, договариваешься с «ментами» на энную сумму, даёшь в лапу несколько сотен и можешь спокойно валить дальше, да ещё и рекомендацию дают, к кому на следующем «блоке» обратиться. Проблемы только возникают, если на «десантуру» нарвёшься. С ними этот номер не пройдёт. Нефтепродукты, это не пряники или конфеты, нужны специальные документы на перевозку по Чечне.

Ибрагим обычно ездил на старенькой «копейке», чтобы не привлекать пристального внимания к своей особе. Хотя в гараже у него ютилась сверкающая серебристым металликом «Ауди». Свадьба прошла пышно и весело, женился его двоюродный брат Исмаил, который был одним из главных звеньев в его бизнесе. Дорогой дядя Аслан был доволен выбором среднего сына, семья породнилась с очень влиятельными уважаемыми людьми.

Загруженный подзавязку дядиными подарками «жигуль» на разбитой вдрызг дороге натужно стонал и покряхтывал. И надо же было поломке случиться в трех километрах от родного дома.

Ибрагим, проклиная все на свете, вылез из-за руля заглохшего автомобиля на пустынную вечернюю дорогу. Придётся идти пешком. Не сидеть же, сиднем, здесь всю ночь. Закрыв машину, перекинув через плечо спортивную сумку, он поплёлся по пыльной дороге в гору.

Через час уже в полной темноте, преодолев вершину, он увидел, раскинувшуюся внизу, подмигивающую огоньками, родную вотчину. Под гору идти стало легче и веселее. Считай, уже дома.

— Черт, побери! — выругался он, заметив, что развязался шнурок. Опустив на дорогу тяжёлую сумку, присел и стал завязывать шнурок.


На блокпосту у въезда в село «фишку» тянули четверо «вованов»: рядовые Привалов, Самурский, Никонов и сержант Кныш. Двое мирно спали, зарывшись лицами в воротники бушлатов, прижавшись друг к другу, а другая двойка изредка поглядывала по сторонам и вслушивалась в тишину. Со стороны села послышались чьи-то шаги, кто-то направлялся к ним, тихо насвистывая.

— Стой! Кто идёт?

— Свои! Колосков!

Из темноты вынырнул легко узнаваемый силуэт старшего лейтенанта Колоскова.

— Ты чего, Квазик, народ пугаешь? Могли бы вмазать! — сказал Кныш. — Бродишь по ночам как Кентервильское приведение. Кандалов звенящих тебе только ещё не хватает. Хорошо, что хоть свистнул, а то бы шарахнули б с двух стволов! И была бы твоя песенка спета!

— Не спится, парни. Бессонница, зараза, замучила. Бедро ещё к тому же разболелось не на шутку, разнылось к непогоде, наверное. Вышел прогульнуться, чтобы ребятам не мешать.

— Плотнее к окуляру прижимайся, чтобы свет от прицела на лицо не падал, — посоветовал Самурскому сержант, оборачиваясь. — Был у меня случай, я духа в Грозном подловил на этом. Три ночи за ним, подлюкой, охотился. В развалинах вонючих с крысами время коротал, но все-таки дождался матёрого снаперюгу. Влупил ему прямо в мерзкую рожу. Четверых ребят только у нас в роте завалил, сволочь. Наёмником оказался, из афганских моджахедов, когда-то у Масуда воевал.

— И чего они здесь позабыли? — спросил Ромка, вновь уткнувшись в прицел, глядя в темноту.

— Ром, проплачено да немалыми баксами. Это тебе не «чехи» бестолковые, среди наёмников очень закалённые бойцы попадаются, не один конфликт прошли, опыт у них охеренный, — ответил Квазимодо, усердно массируя ногу.

— Квазик! Квазик! Смотри, никак кто-то на дороге копошится! — окликнул «собровца» взволнованный солдат.

— Наверняка, фугас закладывает, — высказал предположение Володька Кныш. — Помнишь, на прошлой неделе в том месте «уазик» с омоновцами подорвался.

— Ну-ка, дайка, взглянуть! — Квазимодо живо потянулся к Ромкиной винтовке с ночным прицелом.

Прижал бровь к окуляру.

— И в правду, какая-то сука маячит. Присел, взрывчатку закапывает. Ах, душара потный! Вечерний моцион, видите ли, у него. Получай, гад! — не раздумывая, он нажал на спусковой крючок…


Один из вертолётов приземлился на дорогу взять раненых и «двухсотых». Другой же Ми-8МТ барражировал над лесом, откуда из засады вёлся обстрел колонны. В ложбинке чадила, лежащая на боку, белая «Нива». Тут же лежал окровавленный тлеющий труп боевика. Немного поодаль горела груда исковеркованного металла, тоже когда-то бывшего автомобилем. Игорь, махнул рукой, показавшимся из зарослей слева Тимохину и Виталию Исаеву и побежал дальше, внимательно всматриваясь во враждебный лес. Под ногами шуршали прошлогодние опавшие листья. Неожиданно он увидел впереди меж деревьями мелькающий силуэт. Квазимодо, не теряя осторожности, прибавил скорости. Бежать с ПКМом на перевес было крайне неудобно. Может бросить, мелькнула у него вдруг шальная мысль. Иначе, хер догонишь! Вот уже показалась спина в кожаной коричневой куртке, бегущего боевика. Оружия у него в руках не было.

— А черт с ним! В случае чего «Макаров» выручит, — подумал Игорь, на ходу освобождаясь от тяжёлого пулемёта. Словно тяжеленный камень с себя сбросил. Бежать стало намного легче. Расстояние между ними сокращалось.

Запыхавшийся взмокший боевик, услышав за собой топот преследователя и треск ломающихся веток, быстро оглянулся. Увидев, что за ним гонится невооружённый враг, он остановился, переводя дух. Он был крепкого сложения, ростом не ниже Колоскова, на вид ему было, наверное, чуть больше тридцати. Небрит. Открытое лицо. Орлиный нос. Можно сказать, красавец. Его даже не портил небольшой шрам над левой бровью. Чёрные большие глаза внимательно следили за «собровцем», который, догнав врага, насторожённо приближался.

В руке чеченца матово блеснул клинок. Колосков, тяжело дыша, переминаясь, стоял в трех метрах напротив боевика и смотрел куда-то сквозь него. Правило каратиста: никогда не смотри противнику в глаза. Про «макаров», который покоился в кобуре на поясе, он даже и не вспомнил.

— Ну, что? Падла! Отбегался? — невольно вырвалось у раскрасневшегося от бега Игоря. Пот капельками проступил на его прокопчённом лице.

В ответ из пересохшей от волнения глотки «нохчи» вырвался хрип. Квазимодо сделал шаг вперёд. И они закружились вокруг друг друга, выжидая, кто первый сделает роковую ошибку, которая будет стоить кому-нибудь из них жизни. Неожиданно, где-то в стороне, чередуясь, громко затакали пулемёты, прогремел взрыв гранаты. Это и послужило сигналом к атаке. Боевик, не выдержав нервного напряжения, рванулся вперёд, сделал резкий выпад ножом и нарвался на нокаут: Колосков, стоящий перед боевиком с опущенными руками, встретил его молниеносным ударом в лоб. Коронный «уракэн маваси-ути», круговой удар тыльной стороной кулака прошёл на «отлично». Произошло сложение сил. Отключившийся чеченец выронил клинок, ноги в коленях подломились, и он рухнул на землю. Колосков быстро обыскал врага, кроме ножа другого оружия при нем не было. Вынув у пленного ремень из спущенных штанов, сделал вложенную петлю и лихо её затянул на руках. Теперь хер освободится без посторонней помощи. Потом пропустил конец ремня ему между ног. Вот «таким Макаром» он и приволок пленного «чеха» к разгромленной на горной дороге колонне, держа его как шавку на привязи. Идти пришлось медленно, потому что ноги у «чеха» путались в спущенных ниже колен штанах, а ремень больно врезался в мошонку.


Чеченская рулетка ( Возвратимся мы не все ) | Щенки и псы войны | Осколки войны