home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Фатима

Дочку мою я сейчас разбужу,

В серые глазки её погляжу.

А за окном шелестят тополя:

Нет на земле твоего короля…

«Сероглазый король» А. Ахматова

Четырехэтажка протяжно завывала будто сказочный дикий зверь, продуваемая ветром через закопчённые глазницы окон. Ута неподвижно лежала, свернувшись калачиком, на детском матрасе в углу у оконного проёма. Это место ей нравилось: отличный обзор, все как на ладони. Хотя «лёжка» не из самых лучших, даже, можно сказать, из опасных. Отходов, почти никаких, если не считать огромную пробоину в стене в одной из квартир на третьем этаже, выводящую в соседний подъезд.

Она достала пачку «Данхила», закурила, с наслаждением затягиваясь. В голову почему-то лезли мрачные мысли. А это хуже всего, выбивает из колеи. Начинаешь нервничать, суетиться, делать ошибки. Работа, естественно, насмарку. А любая ошибка в её положении может стоить головы. И в мозгу неустанно свербит: « Самое дорогое в жизни — глупость». Притушив окурок, она спрятала его в политиленовый пакет, где уже звякали две стреляные гильзы. Даже для экскрементов и мусора у неё был специальный пакет. Она ни где не должна оставлять после себя ни малейших следов. Это главное неукоснительное правило, которому она следовала всегда.

Она ждала приближения сумерек. Это было самое удобное для охоты время. После выстрела, как всегда — паника, потом начинают шевелиться, прочёсывать, зачищать. А в наступившей темноте вряд ли кто сюда сунется. Самим же дороже встанет. Двумя этажами ниже пара, искусно установленных Расулом, «растяжек».

Она придвинула винтовку поближе к себе, напряжённо вслушиваясь в завывание ветра, гуляющего по крыше, по заброшенному мёртвому зданию.

Ута вспомнила далёкий заснеженный в это время года Тарту, поседевшую рано мать, родной университет, в котором училась, и надо сказать, неплохо училась. Почему же она здесь? В этой «дыре». В этой поганой холодной коробке, продуваемой насквозь холодным промозглым ветром, на грязном рваном матрасе, разостланном на захламлённом цементном полу. Да, она и не Ута вовсе! Здесь она для всех Фатима!

Почему она здесь? Что привело её сюда? Лютая ненависть? Месть? Деньги? Наверное, и то и другое, и третье. Ненависть к русским, переданная с молоком матери. Месть за убитого на Восточном фронте под Волховым деда, который воевал против частей Красной армии в группе «лесных братьев» под командованием своего земляка, Альфонса Ребане, потом в легендарной разведгруппе «Эрна», входящей в состав войск СС. За многострадальную его семью, что репрессировали после войны «коммуняки» и выслали в далёкое Забайкалье. Месть за мамину четырехлетнюю сестрёнку, которая умерла в суровую зиму в далёкой захолустной сибирской деревеньке. Наконец, месть за Хельгу, любимую подругу, почти сестру, с которой на соревнованиях разного уровня пробежала на лыжах не один десяток тысяч километров, которую в 95-ом в Грозном озверевшие солдаты разорвали бэтээрами.

А что же деньги? Да, конечно, и деньги! Что скрывать. Она неплохо заработала на той и на этой войне, отстреливая из засады русских офицеров и солдат. За это платили. И платили не плохо. Платили «зелёными». После первой чеченской она прекрасно устроилась в Германии в Гамбурге, тренером по стрельбе. Часто приезжала к старенькой матери и родственникам в Эстонию с полными руками подарков. Они были рады за неё. Считали, что её жизнь удалась, что она имеет хорошую любимую работу, что она вышла за границей удачно замуж. Замуж? Ха! Ха! Ха! Да она терпеть не может этих скотов, вонючих волосатых мужиков. Она всегда испытывала к ним отвращение. Началось с того, как на одной из студенческих вечеринок её пьяную пытались изнасиловать двое однокурсников. До сих пор она испытывает омерзение и покрывается «гусиной кожей», вспоминая их слюнявые губы и потные суетливые руки, ползающие словно осьминоги по её стройному телу.

Подкатывался и здесь один молодой чеченец, красавец Рустам, думал, наверное, что не отразим как Парис. Рассчитывал, видно, что она тут же кинется ему в объятия, забыв обо всем на свете. Но, она отшила его. Потом, он опять как-то на одной из конспиративных квартир, где они скрывались, попытался позволить себе лишнее и силой овладеть ею. Ей надоели его домогательства и она пожаловалась Исе. После чего боевики боялись посмотреть в её сторону, ни то, что дотронуться пальцем. Иса, правая рука эмира Абу Джафара, его слово в отряде закон. Никто не смеет перечить ему. Иначе — жестокая смерть!

Она достала из нагрудного кармана блокнотик в дорогом кожаном переплёте, где вела свои записи и расчёты. Последнюю запись она сделала три дня назад, когда сняла солдата, загружавшего на «Урал» бачки с едой и фляги. Пуля на излёте ужалила его точно между лопаток. Она видела, как он, дёрнувшись, выронил из рук флягу и рухнул на землю. Второй солдат, что принимал у него груз, дико заорав, тут же упал на дно кузова и в испуге забился в дальний угол. Машина рванула стремительно с места, оставив убитого лежащим в колее. Это было в трех километрах отсюда, у блокпоста за мостом.

Она была всегда осторожной, в отличие от Хельги, за что та и поплатилась. Ута старалась в день делать не более двух выстрелов, это было как бы неписаным правилом для неё, гарантией её безопасности.

Хельга же, стреляя, входила в такой раж, что уже не могла остановиться. Она была азартным человеком, отменным стрелком. Джохар Дудаев высоко ценил их дуэт. Хельга получала от «охоты» не только порцию адреналина, но и огромное наслаждение, сродни оргазму. Она, буквально, издевалась, играя со своими жертвами. Поочерёдно вгоняя пули в конечности солдатам, и когда те уже не могли уже двигаться и ползти, пятым выстрелом ставила окончательную точку на чьей-нибудь жизни.

Ута бережно извлекла винтовку из чехла. Прицел и ствол для маскировки были обмотаны тряпьём.

— Ишак, вонючий! — проронила она вслух, вспомнив, как Рамзан, эта волосатая грубая горилла, в пещере в темноте нечаянно уронил на её винтовку ящик с боеприпасами, при этом разбив вдребезги ночной прицел. Что тогда было, трудно передать словами. Иса, расвирепев, чуть не замочил боевика на месте. В базовом лагере под Ножай-Юртом были четыре снайпера: она, украинец Микола Ковтун из Львова, одноглазый афганец Абдулла и молодая чеченка Зухра. С молчаливой дикой Зухрой ей трудно было найти общий язык, та шарахалась от неё как затравленный зверёк, да она особенно и не стремилась к контакту с ней. С тупым грязным арабом тем более. Что может быть общего у отличницы университета с тёмным немытым туземцем. С Миколой же у них сложились нормальные деловые отношения, можно сказать, даже дружеские и не больше. Парень он был из себя видный, послужной список у него был внушительный. Когда-то служил в спецназе в Афгане, потом воевал в Приднестровье, Карабахе, на Балканах. Ковтун неоднократно предлагал ей работать в паре, но она отказывалась, слишком опасно, Лучше надеяться только на себя. Так вернее. Чем платить жизнью за чужие ошибки.

Ей часто снились смеющаяся румяная Хельга в белой вязаной шапочке с красным орнаментом, с лыжами на плече. Горящий разрушенный Грозный. Соревнования по биатлону. Как она бежит, задыхаясь и преодолевая крутые подъёмы, спуски, повороты. Как пытается собраться на рубеже огня. Легла! Ноги в стороны! В упор! Подвела мушку! Выдохнуть! Задержать дыхание! Плавно нажать на спусковой крючок! Бах! Передёрнула пальцем затвор! Бах! Выдохнуть! Собраться! Плавно затвор! Бах! Пелена перед глазами! Бах! Стучит сердце! Вырывается из груди! Выдохнула! Ещё раз выдохнула! Соберись же! Бах! Черт побери! В молоко! Четыре мишени закрылись, пятая же пялится на неё, смеясь, чёрным кружочком! Вскочила! Винтовку за спину! Где палки?! Штрафной круг! Быстрее! Ещё быстрее! Эйно загрызёт после соревнований! Будет пилить весь день! Всю неделю!

Ута достала из рюкзака термос. Надо подкрепиться, а то без движения совсем можно окоченеть от холода. Как стемнеет за ней придёт Расул, невысокий чеченец лет 35-ти, который снимет растяжки и отведёт её к кому-нибудь из чеченцев, в надёжное место. А на рассвете она вновь выйдет на «охоту», но уже далеко отсюда.


В армию Мишка Тихонов угодил c 3-го курса института. Он успешно учился на заочном отделении политехнического института и работал на заводе в конструкторском бюро инженером-конструктором. В прекрасный осенний день, когда солнечные лучи ласкали последние красные и оранжевые листы клёна, росшего у них под окном, домой принесли повестку в армию. Мать горько заплакала, он тоже был в шоке от неожиданного известия. Ведь в его жизни было так много всего интересного, и вот теперь на всем этом, выходит, поставлен крест на два года. Как же ТЮЗ, где сложился замечательный творческий коллектив, где он вечерами подрабатывал звукооператором? Как же туристические тусовки, походы в горы, сплав по рекам на плотах и байдарках, фестивали бардовской песни? А как же Лика? Как их отношения, зашедшие так далеко?

С Ликой Михаил познакомился три месяца назад на работе, она работала в отделе научно-технической информации переводчиком. Она была замужем и старше его на пять лет. Как только они впервые столкнулись друг с другом в коридоре, и их глаза встретились, между ними возникла какая-то тонкая невидимая ниточка, навсегда соединившая их.

Он каким-то шестым чувством определял, когда она появится в коридоре, он вскакивал со своего места и буквально на крыльях летел из комнаты ещё раз столкнуться с ней лицом к лицу и обменяться взглядом.

Так прошло полгода. И наконец-то случай познакомиться ближе представился. На праздничном вечере, посвящённом круглой дате создания их подразделения, который проводился в одном из ресторанов.

Весь красный, дрожа от волнения, он наконец-то решился, подошёл к ней и пригласил её на танец. После танца он уже больше не отпускал её от себя ни на шаг.

Но праздничный вечер быстро пролетел. Они вышли из заведения одними из последних. Предстояла разлука на целых два дня. Было грустно.

— Я тебя провожу, — вызвался он.

— Куда? — рассмеялась она серебристым смехом. — Я живу в пригороде, туда автобусы уже не ходят, а пешком мы только к утру доберёмся до места. Придётся мне идти ночевать к Любе.

Люба — это подруга, с которой она работала вместе.

— Зачем же к Любе? Пойдём ко мне, это недалеко отсюда! — ошалев от счастья, сказал он.

— А как же твои родители? Что они скажут?

— Да у меня никого сейчас нет. Матушка с Катей уехала к сестре в гости. Я уже вторую неделю один хозяйничаю.

— Ну, хорошо, пошли, — после некоторого раздумья согласилась она, взяв его под руку. — Не ночевать же на улице.

— Проходи, не стесняйся, будь как дома.

— Кто это у вас там? — шёпотом спросила она, услышав за дверью какой-то шорох.

— Да, это Марфа, наша кошка. Сейчас я тебя познакомлю с ней. Только не гладь её, она у нас дама с характером, не любит нежностей, тем более от чужих. Может окорябать.

— Только, пожалуйста, без глупостей. Договорились? — сказала Лика, переступая порог квартиры.

— Обещаю, что буду вести себя как джентльмен и держать себя в руках.

— Надеюсь. Хотя верится с трудом.

Навстречу им бросилась серая пушистая кошка с белым галстуком на груди. Она, не обращая внимания на гостью, мурлыча и подняв хвост трубой, стала тереться головой о Мишины ноги.

— Соскучилась, кисунька моя! — он подхватил её на руки.

Лика нерешительно прошла в гостиную, с любопытством окидывая взглядом все вокруг.

— У тебя чего-нибудь перекусить найдётся?

— Лика, я тоже голодный как волк! Называется были в ресторане!

— Это ты во всем виноват, не дал мне поесть! У тебя одни только танцы на уме.

— Ничего, сейчас чего-нибудь сообразим. Хочешь яичницу пожарю!

— Не откажусь. А сумеешь?

— Обижаете, миледи!

— А кто у это вас живописью увлекается? — спросила Лика в изумлении, уставившись на стену, на которой висело около десятка профессионально выполненных картин. Здесь были в основном городские пейзажи со средневековой архитектурой, и несколько портретов молодой девушки с длинными золотистыми волосами.

— Это рисовал мой брат Артём. Вернее, правильно надо говорить, писал. Картины не рисуют. Их пишут. Настоящие художники, естественно. А кто халтурит, те малюют.

— Он, что у тебя художник?

— Да, он был профессиональным художником. Окончил Художественную Академию с отличием, мама очень гордилась им. Учился в мастерской самого Ильи Глазунова.

— А почему ты говоришь в прошедшем времени, был?

— Он умер. Два года назад. Ему было двадцать три, когда его убили. Пьяные отморозки к нему в парке пристали, денег на бутылку у них не хватало. Черепно-мозговая травма. Неделю в коме находился.

— Прости, я не знала. Замечательные работы. Особенно пейзажи.

— Их он в Лондоне рисовал, когда ездил туда с любимой девушкой.

— Чувствуется, с любовью выполнены. Это её портреты?

— Ага. Она тоже художник, художник-реставратор. В Питере работала в Русском музее.

— Красивая.

— Была.

— Почему была? Тоже погибла?

— Да, нет. Пьёт сильно. У них ведь свадьба должна была через месяц быть. А тут такое случилось. Лечили, кодировали, ничего не помогает.

— Несчастная девушка.

Миша отодвинул стекло серванта и достал из-за него цветную фотокарточку.

— Вот последняя их фотография.

На снимке были изображены смеющиеся, стоящие в обнимку, длиноволосый парень и знакомая уже девушка, оба в потёртых светло-синих джинсах с этюдниками через плечо. За ними виднелся Вестминстерский Мост и часть знаменитого «Биг Бена».

— Симпатичная была пара.

— Да, — грустно сказал Миша, водворяя фото на место.

— А хохлому кто собирает? — Лика кивнула на коллекцию хохломы, которой были забиты все полки на стеллаже и в стенке.

— Это матушка ещё с 60-ти десятых начала увлекаться всякими народными промыслами, хохломой, жостовской росписью. Бзик у неё на эти штучки, хорошо чайники не собирает, а то полные кранты. У неё подружка, Раиса Ивановна, самоварами, чашками и чайниками весь дом забила до отказа, ступить уже не где. Собирается музей чаепития открыть.

— А у тебя какое хобби, если не секрет? Я вижу в вашей семье у всех какое-то увлечение.

— Почему у всех? У Катьки, например, никаких. Её ни рисовать, ни на фортепиано играть не заставишь. А у меня гитара, песни, стихи.

— Интересно было бы послушать.

— Лика, сейчас уже довольно поздно. Соседи разворчатся. А завтра обязательно сыграю. Я постелю тебе у матери в комнате, так что не волнуйся. Там тебе будет хорошо. Дом у нас тихий, приведений не водится.


Он лежал в темноте, закинув руки за голову, уставившись в потолок. Спать не хотелось. Восторг переполнял его, он был на седьмом небе от счастья, что рядом за стеной находится любимый человек.

Вдруг он услышал чуть слышные приближающиеся шаги.

— Можно я с тобой, — послышался её шопот. Он не успел ничего ответить, она, приподняв одеяло, легла рядом, прильнув горячим телом к нему…

О той ночи ни кто не узнает.

Тебя давно в комнате нет,

Лишь тень твоя продолжает

Порхать под дробь кастаньет.

Ночь пронесётся, как птица,

Боясь нас оставить вдвоём,

Солнцем черкнув по лицам,

С отметиной в сердце моем.

Благодаря абсолютному слуху он рано научился играть на гитаре, слушая как в подворотне поёт блатные песни дворовая шпана. Подошла пора, блатняк сменила лирика Визбора, Дольского, Никитиных. В выпускном классе увлёкся стихами поэтов Серебряного века. Он наизусть знал многие произведения Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Александра Блока, Сергея Есенина… Чуть позже, после фильма «Ирония судьбы», открыл для себя Бэллу Ахмадуллину …

Парнишку из соседнего дома, с которым учился его двоюродный брат Паша, и которого он хорошо знал, привезли из Афганистана в цинковом гробу за два месяца до вывода войск. На похороны собрался весь квартал. Это печальное событие тогда оставило глубокий след в ребячей душе. Вечером, сидя в полумраке в своей комнатке, десятилетний Миша, тихо бренча на гитаре, сочинил песню про пацанов, воюющих в далёком Афгане:

Девятнадцать, девятнадцать лет

Много это или мало?

Осколком срезан берет

"Афганец задул с перевала!

Девятнадцать, девятнадцать лет

Много это или мало?

Когда пулей задет

В пыли у чужого дувала.

Девятнадцать, девятнадцать лет

Много это или мало?

В кармане девичий привет,

Но не будет весеннего бала.

Девятнадцать, девятнадцать лет

Много это или мало?

Не слышать больше кассет,

Не сделать больше привала.

Девятнадцать, девятнадцать лет

Много это или мало?

Солнце как холодный стилет

Блеснув, проплыло, пропало.

Девятнадцать, девятнадцать лет

Много это или мало?

Когда жизни рассвет,

А тебя уж не стало.

Девятнадцать, девятнадцать лет

Много это или мало….

На перроне находилось несколько команд призывников, которых отправляли к месту будущей службы. Команда, в которую попал Тихонов состояла из двадцати четырех человек. Командовал ими огненно-рыжий молодой капитан внутренних войск. Стоящий перед плацкартным вагоном старший сержант со шкодливыми глазами, открыв папку, по списку выкрикивал фамилии новобранцев. Среди них оказался и его хороший знакомый, Алёшка Квасов, пацан из параллельного класса. Весельчак, балагур и двоешник отпетый. Несколько лет он успешно косил от армии. То ногу сломал, то баптистом прикидывался, то головой стукнулся, то веса не хватало.

Поезд тронулся. Устроившись на боковом сидении и прильнув к пыльному стеклу, как и остальные пацаны, Миша видел, как медленно уплывают назад заплаканные лица матери и сестрёнки, за их спинами физиономии, машущих руками, грустно улыбающихся друзей. Лики на перроне не было. Он просил её не приходить его провожать.


— В козла будешь? — спросил Михаила здоровый, сидящий напротив, плечистый курносый парень в жёлтой тенниске, на которой было написано огромными красными буквами: «YES!»

— Нет.

— Что так?

— Неохота.

— Переживаешь? Девчонка? Да? Да, плюнь на все! Не рви душу! Никуда теперь не денешься! Два года отдай!

— Мы не в Германии, где день отслужил, садишься в «Фольксваген» и катишь, либо домой на ночёвку, либо в погребок пивка посососать, либо по бабам. А утром опять в часть, служить отечеству.

— Коль сел в дерьмо, сиди и не чирикай! — отозвался с верхней полки поддатый Алёшка Квасов и затянул. — Не плачь, девчонка!

— Пройдут дожди! Солдат вернётся, ты только жди..! — подхватил песню курносый, сдавая новенькие карты остальным игрокам.

Миша немного посидел, наблюдая за игрой, потом прошёл в конец вагона. Закурил, глядя на мелькающие за открытым окном деревья и столбы, вслушиваясь в монотонный перестук колёс.

Квадрат окна. Осенних снов

Виденья словно паутина.

Квадрат окна. Сердца зов.

Порывы ветра бьют в стекло.

Квадрат окна. Прикосновение Христа,

Ранимая душа теперь чиста.

Квадрат окна. Зачем слова?

Только лишь дрожащая рука.

Квадрат окна. Нежная щека,

Ресниц твоих влажная черта.

Квадрат окна. Мелодия ушла.

Дрожит слеза, угасшая мечта.

Квадрат окна. Любовь была,

Играют жизни зеркала.

Квадрат окна. Мои года.

На грудь упавшая слеза.

Квадрат окна….

Вдруг мимо него стремительно прошелестел курткой красный как рак Квасов. Отчаянно задёргал ручку закрытого туалета. Видно кто-то уже его окуппировал основательно. Дико замычав, Алёшка выскочил в тамбур.

Из перехода между вагонами послышались протяжные стоны, блюющего на мелькающие внизу шпалы, призывника.


Самыми трудными были четыре первых месяца. В части молодых солдат гоняли немилосердно. Каждую неделю Михаил получал письма от Лики, как он радовался, душа пела, ликовала и в то же время было грустно, сердце разрывалось от тоски. Приступы тоски в свободные редкие минуты выплёскивались в виде стихов на тетрадные листки в клеточку…

Тёмная Арка. Миг наступил,

Фигурка тает на фоне огней.

Вновь взглядом тебя проводил,

И снова разлука на несколько дней.

Тёмная Арка. Свидетель немой.

Горящие щеки, пылкие руки,

Глаза с колдовской глубиной,

Волшебного голоса милые звуки…

В роте его любили. За его песни, стихи, за виртуозную игру на гитаре, за добрый отзывчивый характер. Квас тоже стал в полку не последней персоной, к нему валили табунами, он хорошо рисовал и мастерски делал татуировки.

Окончился курс молодого бойца. Стали готовить к прыжкам с парашютом. Сначала были изматывающие занятия на тренажёрах. Потом прыжки с вышки. Самым ответственным делом была укладка парашютов. Она проходила на лётном поле. На укладке при каждом десантнике прикреплённый инструктор, который учит и следит за правильными действиями подшефного. И вот настал тот страшный неотвратимый день. Ранним утром их построили на взлётной полосе. Проверили снаряжение, и они гуськом направились на погрузку в самолёт. Навсегда запомнился первый прыжок. Все нервничали, колотил мандраж. Алёшку Квасова и Витьку Дудника, которые к несчастью оказались одними из первых, буквально пинками в зад вытолкали из летящего «транспортника» сержанты Андреев и Бурков. Вопящий от страха на «всю ивановскую» Квасов приземлился с мокрыми штанами. Но никто над ним не смеялся. Не он один стирался в тот знаменательный день.

— Запомните парни! Как уложишь, так и приземлишься! — не раз приговаривал старший сержант Самсонов на укладке парашютов.

— Не дай бог, пацаны, вам в крупных учениях участвовать, до двух процентов по статистике отводится на погибших.

Но вместо учений их послали сюда, в Чечню.


— Нашу историю мы толком не знаем. Историю пишут летописцы, историки, а переделывают политики, — говорил Тихонов кучковавшимся у печки ребятам. — Пишут ту, которая их устраивает. Как много всплывает сейчас интересных фактов, документов, которые скрывали, которые похерили от простого народа. Взять, например, ту же «Аврору», оказывается, это муляж, а корпус настоящего крейсера уж полвека ржавеет где-то в затоне. Или, например, взять ту же Великую Отечественную войну! Вот ты, Квас, знаешь, что на стороне немцев воевало до 30 тысяч донских и кубанских казаков. А в Люфтваффе около тысячи русских лётчиков. Нет, не знаешь. Почему? Да, потому что, настоящая правда не выгодна была, коммунистам. Выгодна однобокая правда, которая устраивает политиков стоящих у власти.

— Мишель, расскажи ещё что-нибудь!

— Расскажи, как ты в турпоходе в Карпатах с Петроса на пятой точке съезжал!

— Сколько можно об одном и том же трепаться! Давай что-нибудь новенькое!

— Как по горной реке сплавлялся!

— Лучше, давай, про параллельные миры! — попросил Антон Духанин.

— Параллельные миры ему подавай, хорьку! Вон они, рядом! В командирской палатке! Спиртягу жрут! Сейчас Сара и Розанов сидят и усиленно репу чешут, как бы рядового Духанина и иже с ним Прибылова завтра озадачить так, чтобы пыхтели не разгибаясь! — съязвил под общий смех Макс Шестопал.

— Миш, или про Высший разум! — донеслось из угла.

— А Высший разум — в штабной палатке! Полковник Петраков! Чем не Высший разум? — вновь вставил неугомонный Шестопал, вызвав новый взрыв хохота.

— Макс, кончай! Дай послушать!

— Про параллельные в другой раз, — сказал Тихонов. — Лучше про Богородицу вам расскажу. Тоже довольно загадочное явление. Случилось это ещё в начале века, в Португалии, в местечке под названием Фатима. Троим детям, которые в горах пасли коз явилась Богородица и предсказала начало первой мировой войны. Кстати, это исторический факт.

— Хватит заправлять арапа!

— Я то же не верю! Брехня!

— Чушь собачья!

— Дело ваше. Хотите верьте, хотите нет. Но дети под присягой подтвердили это. А ведь они верующие были. До сих пор туда раз в год стекаются паломники со всего мира. А Богородицу стали называть Фатимской или просто Фатима по названию этого местечка.

— Хотя, кто его знает, — отозвался Бурков. — Дыма, как говорится без огня не бывает.

— Мистика какая-то!

— Вот со мной братцы была мистика, так мистика! — не выдержал вдруг, молчаливый сержант Андреев. — Было это несколько лет назад, когда меня в армию призвали. Село наше от районного центра далековато будет. А тут как на грех ни одной попутки нет. Ну, я и решил напрямки через лес. Лишние километры срезать. Иду, значит, по тропинке, семечки лузгаю, о будущей службе подумываю. Оглядываюсь назад, а сзади, в метрах ста пятидесяти, женщина в чёрном идёт. Ну, идёт и идёт. Черт с ней. Прибавил шагу, чтобы не опоздать в военкомат. Через некоторое время снова оглядываюсь. А женщина не отстаёт. Я ещё прибавил ходу. Оглядываюсь, а она тоже прибавила скорости. Ещё ближе, чем раньше стала. Лицо у неё бледное! Вся в чёрном! Тут уж, братцы, мне не по себе стало, перебздел не на шутку. Ведьма! Думаю. Припустил бегом. Оглядываюсь, и что бы вы думали? Она тоже бежит за мной бегом! Почти догоняет. Квас, дайка, сигаретку!

— Так, что дальше-то было?

— А дальше, пацаны, не поверите, — Андреев сделал пару глубоких затяжек и передал сигарету обратно. — Взмыленный остановился я, ну думаю, будь, что будь! На куски ведьмяку разорву, так просто не дамся. Догоняет она меня. Молодая симпатичная, в чёрном. Тоже вся красная, запыхавшаяся. И кричит мне, не бегите так быстро, я за вами не поспеваю. Оказывается она с соседней деревни, ей тоже в райцентр надо, на похороны. А идти лесом боязно одной, увидела меня и идёт следом, из виду потерять боится, все-таки живая душа в диком лесу. Так мы вместе до Беляевки и дошли.

— Будь я на твоём месте, уж давно бы рассудка лишился! — отозвался первогодок Фарид Ахтямов.

— Тебе кукиш в кармане покажи, так тут же в обморок завалишься! — засмеялся тостощекий румяный Пашка Морозов.

— Ой, какой смелый выискался! Сам, небось, при виде пленного «ваха» каждый раз за штаны держишься!

— Это ты зря, Фаридка, на Пашу наезжаешь, поклёп возводишь! Он на самом деле самый смелый из нас! Он же в схватках на мечах неоднократно принимал участие. Вот, сам представь, прёт на тебя здоровенный бугай в кольчуге да с тяжеленным мечом или булавой над головой, тут не только в штаны сделаешь, родишь поневоле! — вступился за Морозова сержант Рубцов.

— Паш, поведай нам про свои битвы. Как вы страпаетесь на мечах. Сколько вас собирается-то? — попросил Наивняк.

— Ну, пару раз в год уж точно собираемся. Списываемся с ребятами из других таких же клубов. Устраиваем типа фестивалей. Либо они нас приглашают к себе, либо мы их. Клубов-то до хера всяких. Есть викинги, есть рыцари, мы же русские витязи. Сами кольчуги плетём, мечи куём, одежду шьём, чтобы все было в точности как в те века. В Европе проходят даже международные турниры. У нас один, как-то ездил на такой турнир в Польшу. Рассказывал, рыцарей и викингов там собралось до этой самой матери. Красочный был симпозиум, организация на высшем уровне. У нас, конечно, поскромнее. Спонсоров нет, все на добровольных началах. Последний раз мы собирались у нас, приехало со всей России около 90 человек. Солнечный июль. Хорошо. Неделю жили в шатрах на берегу озера, несколько грандиозных сражений устроили. Помню, в первый день высыпали из леса на берег в гремящих доспехах. Сошлись две команды. Наша и московская. Воинствующие крики, дикие вопли, звон мечей невообразимый стоит. Ошарашенные загарающие на пляже, естественно, в полнейшем шоке, ничего не поймут, что происходит. Будто машина времени назад крутанулась. Повскакивали с надувных матрацев и бежать кто куда, прятаться от вооружённой нашей орды. Сперепугу, кто в воду полез, кто в машины забился, кто в лес рванул во все лопатки. Смех да и только.

— Ну, а удары-то наносите понарошку?

— Сказанул! Понарошку! Да меня на третий день в схватке так шандарахнули, что звёздочки замелькали вокруг. Конечно, удары наносим не дуром, с оглядкой, чтобы на тот свет не спровадить. Но иногда без травм не обходиться. Бывает некоторых особо рьяных бойцов даже дисквалифицируют. У нас ведь не какой-нибудь тебе балаган. Все чин чинарем, и судейство, и жёсткие правила, и дисциплина. Клинок я сломал о щит одного ярославца. Жалко. Из рессорной полосы мне его выковали.

— Жаль у нас в армии нет такого подразделения, типа русских богатырей. Кавалерийский полк есть, что во всех съёмках участвует. Поговаривают, что это с подачи кинорежиссёра Сергея Бондарчука его основали. Нужно было эпопею «Война и мир» снимать. Он обратился к министру Гречко, тот и уважил его просьбу. Вот и батальон витязей бы завели в Вооружённых силах. Чтобы во всяких торжественных церемониях участвовали да в исторических фильмах снимались.

— А потом их, этих самых витязей, с мечами и кольчугами сюда, в Чечню! «Чехов» с наёмниками гонять по горам, — засмеялся Шестопал.

В палатку просунулась лобастая голова старшего лейтенанта Саранцева.

— Тихонов! Романцов! В полной экипировке бегом к комбату!

Миша и Андрей, чертыхаясь на чем свет стоит, стали надевать «шаманские» маскхалаты. Забрав винтовки и снаряжение, отправились к майору Анохину.


— Прошлым летом, после «выпускного» решили компанией сходить на пикник на лесное озеро. Естественно, затарились основательно, — стал делиться с ребятами своими похождениями на гражданке Леха Квасов. — Две канистры вина с собой прихватили. Около четырех часов тащились по жаре, изнывали как караванщики в Каракумах. Ещё бы немного и стали бы вопить песню «Три колодца». Вино превратилось в горячий чай. Нашли походящую поляну на берегу речки, что впадала в озеро. Пока, пацаны разводили костёр, добывали дрова и ставили палатки, а девчонки готовили ужин, я пару раз успел приложиться к «живительному источнику». Стало уже вечереть, когда все было готово, и мы сели за скатерть-самобранку. Выпили за окончание школы, за любимых учителей, за светлое будущее, потом под гитару стали песни горланить. И тут какая-то сволочь с другого берега из темноты, стала нас поливать матом и бросаться комьями земли. Потом уже выяснилось, что это были местные пастухи, дебилы. От скуки так развлекались. Ну, мы, не долго думая, переплыли на тот берег. Кто с топориком, кто с увесистой дубиной, и давай гонять этих придурков по тёмному лесу. Когда вернулись к палаткам, меня уже основательно повело. Видя, что я дошёл до кондиции, пацаны долго заталкивали меня в палатку. Тут-то мне в голову и взбрендило, что будто бы кругом гестаповцы, а я партизан из отряда легендарного Ковпака, и необходимо срочно рвать отсюда когти, пробиваться к своим через линию фронта. Я незаметно выбрался из убежища и пополз в сторону речки. В темноте проплыв по ней сотню метров, очутился на другом берегу, где вокруг шумел густой сосновый лес. Сколько я там пробыл, неизвестно. Только в мокрой одежде продрог как цуцик.

— Ну, ты и учудил, Квас! — не выдержал Макс Шестопал.

— Погодите, братцы, это только цветочки!

— Представляю, какие будут ягодки! — вновь вставил Макс.

— Так вот, стою, трясусь от холода. С ноги на ногу переминаюсь, вода хлюпает в кроссовках. И гляжу, на противоположном берегу костёр ярко горит, и доносятся оттуда весёлый смех и звонкие голоса. Тут моё серое вещество в котелке вдруг усиленно заработало. И меня осенило, что костёр — это тепло, что весёлый смех — это добро. Значит, там хорошие люди, а здесь в мрачном нелюдимом лесу холод и злющие-презлющие враги. Главное, сам не могу сообразить, кто я такой. Как, заору:

— Помогите! Помогите!

А мне оттуда в ответ с того берега, мол, что случилось? Плыви сюда!

Я, недолго думая, очертя голову, бросаюсь в воду и плыву на мелькающий перед глазами огонь костра. Подплываю, с трудом карабкаюсь на берег, плачу, мне кто-то помогает. Ведут к костру. И что вы думаете, пацаны, я отмочил? Сам до сих пор удивляюсь! Говорю спасителям сквозь слезы:

— Предоставьте политическое убежище!

— Ну, Квас, ты даёшь! Политическая проститутка! — брякнул Антошка Духанин.

— Братва! Прямо, диссидент какой-то затесался в наши ряды! — отозвался, покатываясь от смеха, Макс.

— Хватит ржать! — сказал возмущённо сержант Бурков. — Дай послушать!

— Что дальше-то было?

— Продолжай, продолжай, Леха! Не отвлекайся!

— Мужики! Тихо! Давай, Квас!

— Так, вот. Кругом смех. Тут меня какой-то мужик требовательным голосом спрашивает, мол, кто такой? Откуда? Как зовут? Серое вещество вновь стало усиленно поскрипывать в моей гениальной башке. Ну, думаю, влип! Ни за что не скажу своё имя. Притворюсь, что я не знаю языка и совершенно их не понимаю. Встал у костра, греюсь, снял мокрую футболку, машу над пламенем и болтаю всякую чушь. Сыплю как из рога изобилия крылатыми выражениями на латыни, на французском, которые в словаре иностранных слов нахватался, чтобы перед девчонками козырять. Типа: dum spiro spero, veni vidi vici, cogito ergo sum, a la guerre comme a la guerre…..

— А что это означает? — спросил Витька Дудник, высовывая голову из-за бритой головы Сиянова.

— Пока дышу, надеюсь! Пришёл, увидел, победил! Юлий Цезарь сказал! Слышал такое?

— Да, эти слова все знают! А, остальное, как переводится?

— Я мыслю, следовательно существую! На войне, как на войне! Этими высказываниями у меня башка была забита, дальше некуда!

— Витюша, заткнись! А ты, Квас, не отвлекайся! Что, дальше— то было?

— Вокруг смех, а я вида не подаю, что их понимаю. Одним словом, шлангом прикинулся. Болтаю и болтаю. Тут, бац! Иссяк словарный багаж! Что делать? Я давай по второму кругу, все равно, ни фига не понимают! И тут, наверное, я что-то ляпнул не совсем неприличное в дамском обществе, потому что, стоящий рядом белобрысый паренёк, вдруг двинул меня кулаком в челюсть. Я потерял равновесие и завалился на «пятую точку». Встаю, все кипит внутри. Слышу, все ругают ударившего меня. Ну, думаю, это тебе, приятель, так просто с рук не сойдёт. Вновь продолжаю трясти свою футболку над огнём, а сам секу за противником. Ага, рядом, справа стоит. Наклоняюсь, будто хочу шнурки завязать, потом бросаю футболку и, резко выпрямившись, бью ребром ладони его по горлу. После чего бегу в кромешную темноту. За спиной крики, топот, улюлюканье. Падаю с обрыва в речку. Тут я опять переключился на 180 градусов. Снова почувствовал холод. Увидел огонёк костра. Значит тепло, значит добро. Вновь карабкаюсь на берег и бреду к тому же костру. Тут меня похватывают под руки наши девчонки и пацаны, которые уже битый час меня разыскивают по всей округе. Оказывается, на берегу жгли костёр ребята из спортивного лагеря, что расположился по близости. А ударил меня один из пацанов-спортсменов, чтобы перед девчонками повыпендриваться, удаль молодецкую показать.

Утром просыпаюсь от дикого холода. Гусиной кожей покрыт, зуб на зуб не попадает. Лежу в палатке в одних плавках и сырых кроссовках на босу ногу. Рядом спящая Танька сладко сопит, любовь моего дружка Витьки. Интересная история, думаю, получается. С какой это стати, я у них в палатке околачиваюсь? А где же Витек? Высовываю нос из палатки. Раннее утро. Седой туман висит над поляной. Сырая трава кругом. Перед входом футболка моя мокрющая валяется с огромной прожжённой на спине дырой. Никого не видно. Все по палаткам, похоже, разбрелись, дрыхнут. Только Витек, на переднем плане вниз лицом, отрубившийся, в стороне лежит на буханках хлеба. Спокойно возвращаюсь на его законное место. Прижимаюсь к Таньке, так теплее.

— Губа не дура! — хмыкнул завистливо Дудник.

— Пусти козла в огород! — отпустил комментарий, не выдержав, Димка Коротков.

— Через пару часов меня расталкивает Пашка:

— Вставай пьянь, несчастная, — орёт на меня, «замученного нарзаном». — Пойдём извиняться. Ты Николая вчера обидел!

— Какого ещё Николая? Идите все к черту! — отмахиваюсь. — Не знаю никакого Николая! Дайте поспать! Опупели, скоты, совсем!

Одним словом, привёл он меня в чувство и пошли мы извиняться в спортивный лагерь, который рядом в лесу раскинулся. Сижу на брёвнышке у речки перед погасшим кострищем, жду. Пашка же, отправился к спортсменам договариваться. Вдруг, гляжу, из лагеря вываливает вот такая толпа любопытных, — Лешка Квасов развёл руками. — Смотрят на меня как на пришельца с других миров. А впереди этот самый Николай топает, бицепсами играет. Комплекцией чем-то на Тайсона смахивает, правда, физиономия подобродушнее будет и посветлее. Оказалось, я вчера у костра перепутал и вмазал не пацану, который меня ударил, а их тренеру, кандидату в мастера по боксу, Николаю. Слава богу, удар у меня спьяну не получился, попал ему в плечо, а то бы не сидел бы тут с вами…

Полог палатки откинулся, появился вернувшийся, окоченевший невесёлый Тихонов, следом за ним ввалился его напарник, Андрюха Романцов. Михаил, молча, стал снимать «шаманский наряд».

— Чего ржёте как гнедые кони в стойле? За километр слышно! — полюбопытствовал Романцов, пристраивая «эсвэдэшку» в «козлы». — Ну-ка, Квас, подвинься, дай у печурки покайфовать, старые косточки погреть!

— Что там слышно новенького, мужики? — полюбопытствовал Витька Дудник, ковыряя в носу.

— Погоди, дай, пацанам согреться!

— Чего это вас Сара ни с того, ни с сего сдёрнул на блокпост? Случилось, что? — спросил сержант Андреев, внимательно вглядываясь в лица прибывших.

— Случилось…

— Что? Андрей! Не тяни кота за хвост! — накинулся Рубцов.

— Чего как не живые?

— Толика! Убили!

— Как убили?! — оторвался от письма Пашка Морозов. — Я с ним сегодня утром разговаривал.

— Тольку? Сердюка?

Все вскочили и обступили, понуро сидящих у печки снайперов. Никто не мог поверить, что убили Толю Сердюка. Толика, который был поваром на кухне. Этого добродушного курносого увальня с наивными серыми глазами и детской улыбкой, который никогда не обижался на них и прощал им их выходки и обиды. Убили Толика, который, наверное, за всю свою жизнь даже мухи-то не обидел. Убили Толика, который, прочитав письмо из дома, потом полдня ходил зарёванный. Толика, который по доброте душевной часто выручал ребят из родной роты. Убили Толика…

— Где?! — сержант Рубцов встряхнул понуро сидящего Тихонова.

— У блокпоста. Сгружал бачки со жратвой вместе с Малецким.

— Снайпер снял. В спину. Наповал, — добавил тихо Романцов.

— "Кукушка", сволочь, завелась! — шмыгнув носом, сказал Михаил. — Сначала думали, что с разрушенной водонапорной башни, а потом уж вычислили, того берега из кустов выстрел был. Смеркаться стало. Так что, завтра, парни, пойдём трясти округу!

— Вчера у «вованов», наших соседей, тоже чёрный день был: четверых на «броне» крепко посекло, — нарушил тишину Димка Коротков. — Один сразу богу душу отдал. Растяжку не заметили в роще у реки. Антенной зацепили. На высоте трех с половиной метров между деревьями была натянута.

— Не повезло, пацанам.


— За коим чёртом тебя Анохин вызывал? — спросил Михаила сержант Бурков.

— Завтра, пацаны, с капитаном Сутягиным ухожу на операцию.

— Что у него своих нет? У него такие волкодавы! Один Бекеша чего стоит! Любого как спичку переломит!

— Ему снайпера нужны!

— Надолго?

— Говорит суток на трое, на четверо.

— Не слабо!

— Ребята, если тут почту привезут, письма мои сохраните!

— Мишка за письма не волнуйся! Не пропадут! Верно, Витек? — Лешка Квасов угрожающе посмотрел на стушевавшегося при этих словах Дудника.

— Эх, сыграл бы что-нибудь напоследок! — попросил младший сержант Андреев, потягиваясь. — Михаил, сбацай чего-нибудь душевное! Рубец, подай инструмент!

— Ну, чего вам сыграть? — Тихонов взглянул на окруживших его товарищей.

— Что-нибудь такое, чтобы за душу брало!

— Как говорил Попандопуло, чтобы душа сначала развернулась, а потом свернулась!

— Может «Я вырос, возмужал…» или «Девушка пела в церковном хоре»?

— Давай! Нет! Нет! Лучше про «гезов»! Владимира Кочана!

— Да! Да! Про «гезов», Миш!

— Мишка! Лучше про «Колоколенку» или «Тёмную ночь»!

— Нет, ребята, напоследок я вам новую песню спою!

— Какую ещё новую?

— Раньше не исполнял?

— Зажилил?

— Сочинил, что ли? Когда успел-то?

— Сегодня у разведчиков на автомагнитоле кассету слушал. Называется «Русь инвалидов».

Тихонову передали гитару. Неспеша настроив её, он запел.

… Каких друзей мы потеряли?

За ту чеченскую войну!

Руки, ноги отобрали,

Мою выкрали судьбу!

И за эту гибнем тоже,

Вот я это не пойму!

Кто ж нам не даст закончить

Заказную их войну?…

— Мужики! Забойная вещь!

— Отличная песня! Главное слова в самую точку!

— Что-то я у них такой не слышал! Заходил к ним на прошлой неделе! — отозвался Рубцов.

— Кассету на днях сержант Ланцов из Ханкалы с собой привёз. Вот они теперь гоняют её целыми сутками.

— Кто автор-то?

— Похоже, из наших!

— Как мне сказали: Александр Патриот.

— Патриот? Псевдоним, что ли?

— Да! Настоящие имя и фамилия его — Александр Зубков.

— Говорят, его песни…

Полог приподнялся, в палатку протиснулся, с румяными как у девицы щеками, Вадик Ткаченко с рацией.

— Пианистка, ты, поосторожнее тут крутись со своей антенной! Чуть глаз не выколол! — возмутился рядовой Сиянов, потирая задетую щеку.

— Братва, в командирской шухер! — сообщил новость радист, присев на нары. — Полкан из штаба злющий прикатил! Чехвостит всех и в хвост, и в гриву. Поговаривают, насколько я понял, в горах спецназ положили. Идёт раздача п…дюлей направо-налево. Нашему, тоже перепало, влили по самое, как следует. Так что, мужики, нашим командирам сейчас на глаза и под руку лучше не попадайся.


Рядовые Сиянов и Духанин, сменившись с ночного дежурства, крепко сопели во сне. Андрей Романцов и сержант Бурков о чем-то шушукались в углу. Валерка Кирилкин, тихо насвистывая под нос, был поглощён чисткой своей «эсвэдэшки».

— Киря, не свисти. Денег не будет, — сделал ему замечание появившийся в палатке Витька Дудник.

— А у меня их и не было никогда, — живо откликнулся снайпер, не поворачивая стриженной головы. — Так, что этим не напугаешь.

Витька кругами с крайне озабоченным видом рулил по палатке, ища для сортира жалкий клочок бумаги. Забытая Тихоновым потрепаная тетрадка с песнями и стихами лежала на нарах, соблазнительно выглядывая потёртым краем из-под спальника. Сделав стойку при виде её, будто охотничья собака, Витька так и не решился вырвать из неё листы. Пацаны прибьют!


Лысая гора, которую необходимо было захватить, являлась важнейшим стратегическим пунктом. С неё простреливались все подходы к селу. Чехи создали здесь довольно мощный укрепрайон. Который просто так с наскока не возьмёшь голыми руками. Настоящая круговая оборона. Укрепились они основательно. С нескольких сторон заминировали косами из фугасов, прорыли целую паутину глубоких ветвистых ходов сообщения. Прочные блиндажи, несколько замаскированных зенитных установок, хер подлетишь просто так. Со стороны Дагестана базу боевиков надёжно блокировала пара батальонов «вованов» из Шумиловской бригады. Как-то ночью была попытка группы наёмников прощупать их оборону и через обнаруженную брешь прорваться на сопредельную территорию. Но неудачная. После скоротечного боя, «вахи» откатились назад «зализывать раны», оставив на снегу с десяток убитых. Со стороны Чечни напирал — наш батальон. Немного дальше, на высотах, расположились морпехи генерала Отракова.


Непроницаемой стеной висел густой сырой туман. Он-то и помог разведгруппе, в которой был Михаил Тихонов успешно подобраться к этой высоте.

Ночью скрытно они обошли село стороной, переправились через Ярыксу и вышли к высоте с южной стороны. Там, в поредевшем заснеженном лесу, сделали привал. Через несколько часов им предстояло по отвесному склону, который не охранялся противником подняться на вершину и внезапным ударом сбросить окопавшихся там «духов». Михаил лежал под упавшим деревом, прижавшись спиной к широкой спине старшего лейтенанта Лаженкова. Тот опытный спецназовец, в Афгане год провоевал, не один караван с оружием накрыл. В одной из операций был тяжело ранен, спасибо боевым товарищам, ценою жизни вынесли по ущелью, простреливаемому моджахедами. Он единственный в группе на зависть всем обладатель НРСа, «стреляющего ножа».

— Эх, курить охота! Мочи нет! — уныло протянул сержант Ланцов.

— А если кого из местных принесёт сюда? — спросил Бекеша, поворачивая к ним кирпичное обветренное лицо.

— Придётся убрать! — спокойно ответил Лаженков. — Тут уж никуда не денешься! Одно слово, война. Она все спишет. Есть и на мне грех, невинную душу загубил. До сих пор иногда зудит внутри.

— Там? В Афгане?

— Ага! «Борт» выбросил нас в предгорье, караван мы ждали двое суток. Прокалились под солнцем, воды с гулькин х…й осталось. А тут, как назло, маленький сопливый пацанёнок со стариком через в ложбинку направлялись, где мы укрылись. Выхода не было: убили. Иначе вся бы группа засветилась. Я старикана пырнул, а Петька Сачук — мальчишку кончил. Он потом знаешь, как переживал, да и я тоже. Одно дело в бою вооружённого противника завалить, а другое вот так. Подорвался Петро через пару месяцев на «итальянке», когда «бэха» в заброшенный кишлак въезжала. А то я не знаю, чтобы с ним дальше было. Запил бы. В своё время нас здорово натаскивали: бродячих собак и кошек резали, мясом их питались. Лягушек, змей, ящериц жрали. А тут живого мирного человека довелось впервые убить ножом. Думаешь, каково мне было? Пацану, тогда, вроде вас. Ладно, мужики, хватит болтать о грустном. Спим! Ночка нам нынче тяжёлая предстоит.

Многие, прижавшись друг к другу, уже вовсю сопели. Миша прикрыл глаза, но не смотря на усталось, не спалось. Было холодно и неуютно ночевать в снегу. В голове роились тревожные мысли. Представил родной дом, мать, Катюшку. Потом милую Лику, как она читает его длинные, как простыни, письма, с трудом разбираясь в его каракулях.

Накинет мантию ночь на плечи.

Я забудусь в горе своём.

Воском пахнут догоревшие свечи,

Мы снова танцуем вдвоём.

Тихо плывёт мысли гондола,

Будто шарманки скрипучая речь.

Фигурка на краю длинного мола,

И я, мимо плывущий под парусом кеч.

Ночью по отвесному склону с огромной осторожностью подобрались почти к самой вершине. Командир группы, подполковник Лукашевич, по рации связался с «пушкарями». Те открыли огонь, накрыв вершину снарядами. Земля дрожала словно живая от разрывов. Перепуганные боевики посыпали как горох с высоты вниз, пытаясь найти убежище в своих надёжных блиндажах. Группа под прикрытием артподготовки вышла к вершине. Огонь прекратился. Разбившись на тройки, разбрелись по голой как череп макушке горы. Тройка, в которой был Михаил вышла на гаубицу, которую невесть каким образом затащили сюда. Из орудия прямой наводкой можно было простреливать все дороги, ведущие к укрепрайону. Спустившись ниже, они обнаружили провода соединяющие в смертоносные косы замаскированные фугасы. Обрубив их, они обследовали несколько брошенных боевиками блиндажей на высоте. В одном из них оказался целый арсенал. Тут тебе и фугасы, и выстрелы к гранатомёту, и тротиловые шашки… Через пару часов после артобстрела, когда наступило затишье боевики стали возвращаться на брошенные позиции. Тут-то и возникла жаркая перестрелка. Завязался бой.

В лагере «чехов» поднялась паника. Оказывается, пока шёл артобстрел, отряд федералов захватил гору, контролирующую местность. По тревоге встревоженный полевой командир Иса поднял весь отряд, Ута тоже стала готовиться к выходу. Она переоделась в белый маскхалат, расчехлила винтовку. Судя по огню — группа, захватившая вершину, была не столь многочисленная, как показалось в начале. Но у неё был ряд преимуществ. Боевики лезли в гору и были как на раскрытой ладони, подставляя себя под кинжальный огонь разведчиков.

Ута выбрала удобное место на бугорке в тени кустов. Подползла, прильнула к прицелу. Расстояние до обороняющихся на верху было велико. Да ещё мешал сырой утренний туман. Но, вдруг мелькнула тёмная фигурка чуть левее. Поймав её, она неотступно следила за ней. Фигурка, судя по огонькам исходившим от неё, вела огонь одиночными выстрелами. Снайпер! Нашего поля ягода! Ута сосредоточилась. Спешить было некуда. Не на соревнованиях. Медленно подвела риски к цели. Прикинула, какие взять поправки. Нажала на спуск. Выстрел. Отдача в плечо. Фигурка превратилась в неподвижный комочек. Готов! Отзвенела роща золотая! Так, посмотрим, кто там ещё. Ага! Она заметила, как несколько точек устремилось к тому месту, где замерла фигурка.

— Идите, идите сюда, голубки, — ласково прошептала она, прильнув к прицелу. — Я вас пшеном накормлю.


Пуля попала в грудь. Ударила словно молот. Прямо в лезвие десантного ножа, от которого срикошетила и ушла влево под сердце, разрывая, кромсая все на своём пути. Михаил, выронив из рук «винторез», лицом уткнулся в сугроб. Товарищи подползли к нему, перевернули на спину.

— Мишка! Миша! — тормошил Ланцов, с надеждой вглядываясь в лицо товарищу.

Тихонов не отзывался, был без сознания.

— Коля, давай скорей укол! Вроде дышит! Ничего, родной, потерпи!

Ланцов расстегнул бушлат Михаила, прижал кровоточащую рану бинтом, сделал противошоковый укол.

— Бекеша! Вадик! Тащите Мишку в блиндаж!

Тяжело дыша, сменяя друг друга, разведчики ползком потащили раненого наверх в укрытие, в один из брошенных «духами» блиндажей.

Боевики отчаянно рвались к вершине. Положение разведгруппы становилось безвыходным.

— Володя! Запроси огня! — подполковник Лукашевич отдал приказ арткорректировщику Стальнову связаться с базой.

Вновь началась артподготовка. Снаряды оглушительно рвались на склонах горы. Молодой лейтенант умело корректировал огонь, разрывы медленно приближались к макушке горы, где держал оборону спецназ, накрывая смертоносным шквалом многочисленные ряды атакующих боевиков. Под разрывами те с воплями и проклятиями вновь посыпались вниз, таща за собой раненых и убитых. Артиллерия, отработав по склонам, ударила с удвоенной силой по квадратам, отмеченным разведчиками, где были у «духов» замаскированные зенитные установки и блиндажи. Спустя час над селом со свистом пронеслась пара СУ-27, сбросила бомбы, накрывшие смертоносным ковром укрепрайон. За ней вторая, третья… После бомбардировщиков спустя некоторое время воздух огласился стрекотанием «крокодилов», которые с поднятыми «хвостами» появились над селом и выпустили по боевикам серию «нурсов».

Тяжелораненого Михаила бойцы бережно несли вниз на руках, но он уже не чувствовал боли. Она ушла. Замелькал пятнами ворвавшийся неведомо откуда яркий свет. Все закружилось вокруг. Было ощущение будто падаешь в воздушную яму. Его кто-то ласково звал. Это была женщина. Выплыли расплывчатые очертания её фигуры в белом, милое лицо. Ему было легко, он парил над поляной, где отряд сделал вынужденный привал. Видел себя, лежащего на снегу с серым отрешённым лицом, понурых сконившихся над ним товарищей. Ребята! Вы чего приуныли? И вновь раздался её нежный голос, она плыла к нему. Её воздушное белое одеяние развевалось… Его ресницы дрогнули, полуоткрытые тусклые глаза смотрели на Ланцова и других, и белые губы чуть слышно прошептали:

— Фатима…


Мать погибшего Мишы Тихонова уставшая возвращалась с кладбища домой. Сегодня Мише исполнилось бы двадцать два. С Катюшей прибрали могилку, полили цветы, протёрли гранитные плиты. С одной смотрел, как бы виновато улыбаясь, Миша, с другой смеющийся старший сын. Чуть позже подъехал на «жигулях» Паша, Мишин двоюродный брат, тоже привёз букет цветов. Посидели, помянули. И Артёма, и Мишу. Потом дочка уехала с ним домой, в город. Она же осталась. Хотелось побыть наедине с погибшими детьми, поговорить. Поплакаться, пожаловаться на свою несчастную материнскую долю, вспомнить доброе прошлое. Какими они оба были…

Когда она грустная подходила к подъезду, её окликнула молодая женщина, держащая за ручку малыша.

— Надежда Васильевна!

Она остановилась и подняла на незнакомку печальные глаза.

— Здравствуйте! Я — Лика! Миша писал вам обо мне.

Но Надежда Васильевна её почти не слышала. Она поражённая смотрела во все глаза на карапуза с пухленькими щёчками в ярких шортиках, который серыми глазёнками уставился на неё. Что-то такое знакомое, родное виделось ей в его ангельском личике.


Черта лысого вам достану! | Щенки и псы войны | Не будет весеннего бала