home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Фенька

Валерку Крестовского нашли на следующий день около полудня, благодаря овчарке Гоби, взявшей след. В трех километрах от подбитой машины. В небольшой рощице близ селения Хашки-Мохк обнаружили его изуродованное тело со скрученными проволокой руками.

Когда вышли к этому страшному месту, капитан Дудаков остановил группу, дал команду рассредоточиться. Дальше он двинулся с Мирошкиным и овчаркой. Гоби, обежав поляну и обнюхав все, улеглась около трупа. Приказав проводнику увести собаку, капитан внимательно оглядел поляну и медленно приблизился к убитому. Присев на колено, долго и тщательно обследовал труп и все вокруг. Даже Дудаков, предостаточно повидавший на своём веку, от увиденного содрогнулся.

Стриженная голова солдата с разбитым лбом была запрокинута назад, лицо и грудь в запёкшейся крови, на горле от уха до уха зияла страшная рана, из которой выглядывал провалившийся посиневший язык. Гимнастёрка с тельняшкой были вспороты от низа до верха вместе с животом, похоже, одним сильным движением кинжала. Брюшная полость набита сухими листьями и прелой травой, окровавленные клочья которой торчали во все стороны. Глаза из-под полуприкрытых век как бы наблюдали за происходящим вокруг и словно жаловались: «вот видите, что они со мной, подлюки, сделали». По поляне были разбросаны измятые письма, тут же валялись две сброшюрованные фанерки, в которых у Валерки хранились весточки из дома, от матери и друзей; рядом с трупом маленький медный крестик на оборванном шнурке, внутренности. Дудаков, неспеша, обошёл убитого и прилёг с другой стороны, прижавшись щекой к мёрзлой земле, пытаясь заглянуть под тело.

Минут через пять мрачный капитан вернулся к остальным.

— Сволочи! Зверьё, бля! — зло сплюнул он.

— Гадом, буду! Наверняка, подарочек состряпали, гниды! Нутром чую, эту дрянь! — разминая пальцами отсыревшую сигарету, поделился он своими мыслями.

— Что делать-то будем, Дмитрич?

— Что делать? Что делать? — огрызнулся тот, присаживаясь рядом со всеми на холодную пожухлую траву, закуривая. — Вытягивать! Что делать?

— Сапёров будем ждать или сами рискнём?

— Хер их дождёшься, сапёров-то! Припухнешь ждать! — отозвался радист Гусев, освобождаясь от лямок рации.

— У них и без нас хватает подобного дерьма!

— Не дай бог, если «лягуха» или «монка»! Тогда точно полный п..здец! — сказал сержант Головко, громко сморкаясь и вытирая красные пальцы об траву.

— Ты че, Контрабас, какая «монка»? Охренел, совсем? Чтобы её под Валерку запихнуть, надо ямку, знаешь какую, будь здоров, выкопать. Да, и какой дурак будет «монку» на нас тратить. На нас и «фени» за глаза хватит, — возразил с усмешкой Гусев.

— А я бы на их месте и фугасика для нас не пожалел, — буркнул угрюмый лейтенант Трофимов.

— Ну, чего сидим? Пашуня, давай свою верёвку! — обернулся лейтенант Колосков («Квазик») к рядовому Привалову, который сидел, нахохлившись как курица, уткнувшись замёрзшим шмыгающим носом в поднятый воротник бушлата.

— Попытаемся вытянуть пацана.

Привалов, покопавшись в сидоре, извлёк верёвку.

— Коротковата, бля!

— Хер такой вытянешь, Квазик!

— Нарастить можно! — откликнулся Привалов.

— Чем?

— Ремнями!

— Поводок с Гоби можно снять!

— Да, уйми ты своего пса! — разозлился капитан, обращаясь к кинологу Димке Мирошкину и настойчиво отпихивая от себя собаку. Гоби возбуждённо крутилась под ногами, скулила, рычала, тычась влажным носом в колени.

— Гусев, передай майору Сафронову. Что нашли, — сказал Дудаков, потирая в раздумье небритую щетину на щеке и подбородке, и чуть помедлив, добавил. — Двухсотый.

— Ну, чего тянем кота за хвост? — спросил Колосков, вставая. Его крепкая статная фигура напоминала молодого сильного тигра, в каждом его движении чувствовалась неуёмная мужская сила. Он был похож на сжатую пружину, которая в любой момент может расправиться и обрушиться всей своей мощью.

— Погоди, Александр, надо все обмозговать! Спешить тут нельзя. — Дудаков поднял на него своё усталое лицо с воспалёнными глазами. — Черт его знает, что там под ним! Может так накрыть, что мало не покажется! Сон мне сегодня нехороший приснился, парни. Танюшка, дочурка моя шестилетняя, приснилась под утро. Забралась на табуретку, чтобы достать с верхней полки в стенке игрушку, ну и оступилась, упала. Больно упала. Лежит, плачет. Я подбежал, поднял её с пола. Успокаиваю, значит, в ушибленный лобик целую. А она сквозь слезы и говорит: « Пап, мне не так больно как жалко колечко». И показывает мне своё колечко серебряное, которое ей бабушка на день рождения подарила. Которое она на пальчике носила. Смотрю: тоненькое колечко треснуло как чайная сушка на три части. Я говорю: « Не плачь, Танюша, ничего страшного не случилось, починю я его». А она мне в ответ: «Нет, папуля, его уже не починить». Вот, братцы, такой сон…

— Да, Дмитрич, скажу, сон не очень-то.

— В том то и дело.

— А я никогда снов не вижу, — отозвался, хлопая белесыми как у телёнка ресницами, белобрысый с большими голубыми глазами Мирошкин.

— Счастливчик! Век бы их не видеть! — буркнул немногословный Трофимов.

Отбросив окурок, он поднялся, молча, взял из рук Привалова верёвку и направился к Крестовскому.

— Алексей! Куда тебя черт несёт? — крикнул раздражённо тёзке вслед Дудаков.

Все прильнули к земле, провожая взглядами «собровца». Тот постоял некоторое время перед трупом, склонился над ним, что-то долго сосредоточенно рассматривая, потом осторожно стал продевать верёвку между телом и локтем убитого.

— Чего он там возится? — недовольно пробубнил пухлыми губами, ёрзая, окоченевший Привалов.

— Не видишь? Письма собирает, — отозвался рядовой Чернышов, по прозвищу «Танцор», наблюдая за Трофимовым.

— Честно скажу, не нравится он мне, этот хмырь, Конфуций. Какой-то еб..нутый, ей богу. «Крыша» у него, явно, поехала. Вечно хмурый, злой как цепной пёс, слова из него доброго не вытянешь, не улыбнётся никогда, словно монумент какой. Прям Чингачгук, ей богу! — пожаловался первогодок Привалов.

— Сам ты монумент! Чингачгук херов! Мастер за троих жрать и балаболить, — вставил «контрактник» Головко, лёжа на спине, уставившись серыми глазами на медленно плывущие холодные облака.

— Если бы не он, ты и Чаха давно червей кормили! — добавил Чернышов.

— Да, Святка, тут ты как всегда прав. Мы тогда с Чахой влетели капитально, считай, уже там были, в райских кущах. У боженьки за пазухой. У меня до сих пор волосы на башке дыбом встают, и мураши по спине ползают, как вспомню. Если б он не зашёл с тыла к тем троим абрекам, покрошили бы они нас с Чахлым в том переулке в капусту. Вернусь домой, обязательно свечку Трофимову за здравие поставлю.

— Будешь тут еб..нутым. После плена, — вдруг глухо отозвался старший лейтенант Колосков. — Алексей же в 96-ом в плен попал, четыре месяца у «чехов» в санатории под Гехи-Чу прохлаждался. Насмотрелся, как всякая мразь наших ребят режет, кромсает. Однокашника, с которым призывался, у него на глазах замучили, всего изполосовали. А ему пальцы и ребра переломали да нос впридачу. Видал, он у него набок заруливает. Повезло парню, случай представился — обменяли, а то бы — каюк. Он весь седой и обмороженный оттуда вернулся. Думаешь, сколько ему?

— Ну, выглядит на сорок.

— Сорок? А двадцать пять, не хошь?

— Хватит заливать-то!

— Он чуть постарше тебя! Вот потянуло его, горемыку, обратно сюда. В это, будь оно трижды проклято, дерьмо. Нет его душе теперь покоя. Вернулся за своих ребят мстить. Жестоко мстить. Я его прекрасно понимаю. Из ада парень вырвался. Считай с того света.

— Я и не знал.

— Помнишь, как он тому захваченному заросшему «ваху», не раздумывая, всадил полрожка. Узнал суку, хотя, сколько времени утекло. Еле тогда оттащили от палача. Трясло его весь день как малярийного.

Через некоторое время с бледным лицом и потемневшими мёртвыми глазами вернулся Трофимов, молча сунул медный крестик, мятые испачканные письма и конверты в руку Дудакову. Тот, с треском отодрав клапан на липучке, запихал все в карман «разгрузки». Все молчали, стараясь, не смотреть друг на друга. Говорить не хотелось. На душе было погано.

— Ненавижу! Ненавижу! — вдруг пробормотал Трофимов, скрипнув зубами.

Квазик, поплёвывая, жевал соломинку, Привалов усердно ковырял ножом на сапоге засохшую глину. Гусев протирал обтрёпанной руковицей облупленный корпус рации, Димка успокаивал овчарку…

— Так, вы трое, тянете верёвку! Как только перевернёте его, сразу мордой — в землю! Понятно! Хватит с меня трупов! — нарушил тишину капитан Дудаков. — Остальные остаются здесь, головы не высовывать! Мирошкин, суку уложи, чтобы не вертелась тут, а то уши с хвостом в миг снесёт к чёртовой матери.

— Зачем переворачивать-то? Можно и так вытянуть, — сказал Гусев.

— Вытянешь, пожалуй, старую каргу с косой! — вставил Головко.

— Были уже такие умники, вытянули на свою голову. Мину! Привязана была! Притащили вместе с трупом, прям себе под нос!

— П..здить мы мастера! — обернувшись, усмехнулся радист.

— Не веришь? У Ромки или Стефаныча спроси, они тех пацанов помогали в «вертушку» загружать, — вдруг взвился Головко.

— Заткнись! — грубо оборвал его Колосков.

— Черныш! Бля, уснул, что ли? — он, вставая, ткнул кулаком Свята в плечо. — Бери лопатку! Пошли!

Чернышов, Колосков и Трофимов вышли на поляну, остановились перед мёртвым снайпером, чувствуя за спиной напряжённые взгляды товарищей. Пока «собровцы» отпарывали куски от принесённого брезента и скручивали жгуты, чтобы удлинить верёвку; Свят старался не смотреть на Крестовского и в их сторону. Ему было не хорошо, мутило. Дрожал подбородок, наворачивались слезы. Ему было жалко и себя, и убитого Валерку, у которого ещё в жизни даже любимой девушки-то не было. И тех пацанов, что погибли, и тех, что коптят в этой гребанной долбанной Ичкерии. Он отвернулся от «собровцев» и вытер рукавом влажные глаза. Его затуманенный взгляд блуждал по голым кустам, по серым деревьям, по увядшей траве, по затоптанным сухим листьям и почему-то каждый раз, вновь возвращался и натыкался на замурзанные Валеркины «берцы». Особенно, на левый ботинок, в ребристом рисунке треснувшей поперёк подошвы которого впрессовавался окурок.

— Квазик, совсем не нравится мне это, — вдруг сказал Трофимов, поднимая с земли обрывок промасленной бумаги и остатки изоленты. — Явно взрывчаткой попахивает.

— На ишаке везли, вишь истоптано, следы кругом и дерьмо ослиное. — «Квазик» кивнул на край поляны. — Наверное, с раненным не захотели возиться.

— Вот и кончили, гады, — добавил Конфуций.

— Ну, ты, мечтатель, чего стоишь как памятник! — раздражённый лейтенант обернулся к Чернышову. — Копай окопчик, Танцор, вон за теми кустами!

— Да, пошустрее, и поглубже! Сонная тетеря!

Солдат чертыхался, врубаясь сапёрной лопаткой в твёрдую почву за редким кустарником. Изрядно промучившись с дёрном и корнями, принялся за затвердевшую глину.

— Что-то мелковата, — высказался подошедший Трофимов, оценивая вырытую на скорую руку ячейку. — Дай-ка сюда лопатку! Смотри!

Лейтенант, поковырявшись, расширил углубление и старательно выложил из дёрна что-то типа бруствера.

— Ну, парни, пора! — сказал Колосков, расправляя верёвку. — Тянем по моей команде! Не рвём, а именно тянем! Как только он завалится, сразу зарывайся кротом в землю! Ты, понял. Черныш? Главное, не дрейфь, все будет спок!

— А если он не перевернётся? — спросил Чернышов и облизнул потрескавшиеся губы.

— Будем кантовать, как есть, — буркнул Трофимов.

— Куда он денется? — хмыкнул «Квазик», вытаскивая из ножен и втыкая сбоку от трупа свой трофейный штык от древней «токаревской самозарядки», который он экспроприировал во время зачистки. — Вот так-то лучше будет. Упрётся в рукоятку и завалится как миленький.

— Ну-ка, Танцор, подвиньсь! Чего рассопелся как паровоз? — старший лейтенант криво усмехнулся, устраиваясь рядом с солдатом. — Очко, поди, заиграло? Не боись, и не в таких переделках бывали! Верно, Конфуций? А лучше вали-ка к Дудакову, справимся и без сопливых, вдвоём.

Начал накрапывать мелкий дождь, переходящий в изморось. Тяжёлое свинцовое небо с тёмными рваными облаками, несущимися над ними, не предвещало ничего хорошего.

— Похоже, закончились солнечные морозные деньки, — сказал, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Чернышова, Трофимов. — Снова слякоть, опять будем месить чёртову грязь.

Квазимодо, приподнявшись на локте, по-разбойничьи свистнул бойцам, укрывшимся в ложбинке.

— Дмитрич!! Все залегли!!

Верёвка натянулась как струна. Негнущийся Крестовский вздрогнул, сдвинулся, нехотя приподнялся и с запрокинутой головой плюхнулся на живот. Через несколько секунд ухнуло, заложив перепонки, словно в уши напихали вату. Ветки и кусты затрещали и затрепетали посечённые осколками, сверху дождём посыпалась земляная труха и закружили снежинками редкие ржавые листья.

— "Феня", как пить дать! — крикнул, поднимаясь и отряхиваясь, высокий крепкий Колосков.

— Пацана нашего, кажись, все-таки зацепило?

Несколько осколков безжалостно впились в бок Крестовскому, остальные пришлись впритирку, изодрав ему в клочья спину и связанные руки.

Подошли бойцы, с обнажёнными головами обступили убитого товарища. Закурили. В стороне у кустов мучился бледный как смерть Головко, его тошнило.

— Привалов, накрой брезентом! — распорядился капитан. — Отвоевался, братишка.

— Да, совсем ещё пацан, — добавил Колосков. — Лучше бы с капитаном Карасиком в машине погиб, чем так.

— Не одного «чеха» не завалил, а смерть принял страшную, не позавидуешь.

— Не завалил? Так мы завалим! И будем, пока живы, долбить эту сволочь! — вскипел Трофимов.

Над рощей нависли тяжёлые тучи. Изморось окончилась. Вместо неё, вдруг лениво повалил пушистыми хлопьями снег.

— В 95-ом, помню, зимой солдата из развалин вытаскивали, — начал Дудаков, смахивая с рыжеватых усов мокрые снежинки. — Чуть не влетели. Дураки были, опыта не было. Не ожидали подобной пакости от боевиков. Чудом, тогда, живы остались.

Откашлявшись, он продолжил. — Пацана еле от земли отодрали. Накануне слякоть была, а тут морозец вдарил. Ну и примёрз наш солдатик крепко-накрепко. Подняли его, глядим, а под ним «фенька» на взводе лежит, нас дожидается. Рёбрышками поблёскивает, шалава. На нас поглядывает. Ну, мы так и встали как каменные изваяния. Вцепились намертво в бушлат убитого, мозги у всех заклинило. Бросать труп надо да самим, если успеем лепиться к земле-матушке. А мы не можем. Силушки нет. Оставила нас. Стоим как истуканы, на лимонку во все глаза пялимся. Так и простояли, пока Санька Ивошин нас в чувство не привёл. Повезло по-чёрному. Смертушка рядом, вот так, стояла. Рычаг у «феньки», оказывается, льдом прихватило. Оттого и не рванула. Потом мы её из-за укрытия расстреляли. А вечером по полной программе отметили, нахрюкались в стельку. Вот как бывает. Думали тогда, что в сорочке все родились. Ан, нет. Через неделю Санек подорвался на «растяжке» в подъезде разрушенного дома, где накануне снайпера засекли.

— У нас тоже ребят в 96-ом положило, — отозвался вдруг молчаливый Конфуций. — Паренёк из нашего взвода пропал. Жарковато у нас было. Думали, деру дал. А через пару дней нашли его уже мёртвого, к дереву привязанного, с миной на шее. Ну, естественно, сами соваться не стали. Сапёров вызвали. Приехали двое ребят молодых. Покрутились они около Андрея, сняли взрывчатку, отсоединили все провода, отвязали его от дерева, тут и рвануло. Ребят, конечно, на куски. С сюрпризом оказалась, сучка.


Нет, про это он ей писать не будет | Щенки и псы войны | Гаврошик