home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

– Лика, ты молодец. Правда. Я очень тебе благодарен. Не знаю, как ты просчитала Антона Зарицкого. Без твоей помощи мы бы долго топтались на месте. Поправляйся, пожалуйста. Мать, ну ты же сильная...

Лика слабо улыбнулась сидящему рядом с ее постелью Володе Седову. Полное лицо следователя было расстроенным, плечи поникли.

– Да какая я сильная. Вот еле доползла дверь тебе открыть.

Лика ничуть не преувеличивала. Ей было трудно говорить. И тяжело ходить. Градусник показывал что-то совершенно неприличное. На следующий день после задержания Антона Зарицкого Вронская не смогла подняться с кровати. Приглашенные врачи лишь разводили руками и прописывали витамины и жаропонижающие препараты. Лика прилежно глотала таблетки пачками. Ничего не помогало. Она вся словно закончилась. Силы растаяли в одно мгновенье. Ничего не хотелось – ни есть, ни спать. Жить, пожалуй, не хотелось тоже. Лика пыталась осмыслить, как все произошедшее могло случиться. И не находила ответа. Организм рассыпался.

– Мать, ну все-таки. Как ты обо всем догадалась? – спросил Володя, ставя на тумбочку у кровати большую кружку кофе. – Ты же так ничего и не объяснила толком. Изложила этот свой план с неожиданным визитом Марины Красавиной. Потом я нашел Катю и все мотался на квартиру писательницы. То одежду требовалось взять для студентки театрального, то косметику Маринину привезти.

– Не знаю. По большому счету – цепочка совпадений, – Лика сделала глоток из любимой кружки с жабками и поморщилась. Кофе казался безвкусным. – Я смотрела фотографии, которые принес Паша. Снимки были сделаны на какой-то конференции для программистов. Одно лицо мне показалось смутно знакомым. Полночи ходила по квартире и вспомнила все мероприятия, на которых пришлось появиться. Но мужчину так и не припомнила. Слишком стандартные черты. Волосы русые, глаза серо-голубые, средний рост. Таких в толпе – каждый второй. Запилила Пашу до такой степени, что он умудрился разыскать программу этой самой конференции, к ней прилагался список участников. Просмотрела фамилии – опять ничего. Бойфренд, бедолага, измученный моими воплями, отыскал материалы ко всем последним семинарам, в которых участвовал. Я пролистывала бумаги и вдруг обнаружила странную информацию. В числе докладчиков на одном из семинаров должен был выступать Антон Зарицкий. Я помнила, что ты мне про него рассказывал, и почти не сомневалась – однофамилец художника. Открыла сайт журнала «Искусство», посмотрела его фотографию и поняла: человек с Пашиной тусовки очень на него похож. Возможно, мы пересекались с Антоном на каких-то мероприятиях. У меня профессиональная память на лица. И когда я увидела Пашин снимок, то подсознательно все пыталась вспомнить Антона. Но, сравнив фотографию на сайте с той, что лежала передо мной, убедилась: это разные люди. Похожие в своей типичности и невыразительности черт, но все-таки совершенно разные мужчины. Конкретных подозрений в адрес Антона у меня не было. Скорее смутные опасения. Возможно, разбирается в компьютерах. Черты лица незапоминающиеся – а ведь бармен в «Coffeе town», если помнишь, так и не смог описать внешность спутника Карины Макеенко. Я блефовала, когда говорила тебе о серьезных уликах против Зарицкого. Я терялась в догадках, подозревала то Перову, то Сулимского. Иногда мне казалось, что убийца вообще не попал в поле нашего зрения. И когда я уверяла тебя, что надо отвезти Катю и к Антону, во мне сработал профессиональный инстинкт. Делать все, что только возможно в данной ситуации.

Седов огорченно вздохнул и сказал:

– Мать, но ты же совсем зеленая. Так нельзя. Поправляйся, пожалуйста. Про профессиональные рефлексы говоришь, а сама на работу не ходишь, болеешь. Выздоравливай. Так и быть, дам тебе эксклюзивный комментарий. Или еще идея – книжку напиши про все произошедшее.

Лика отрицательно покачала головой. Статью она, может, и напишет. Когда поправится. А вот книги про эту историю не будет. Слишком страшная. Пугающая. Жестокая. В мире творится столько неприятных кровавых событий, что, хотя бы покупая детектив, читатель стремится к легкому отдыху. И тут на него вываливается. Гора трупов, порезанных на кусочки. Странные любовные взаимоотношения. Художник, от картин которого становится больно. И кровь, кровь...

Лика помассировала гудящие виски и продолжила:

– Но самое главное, то, что меня больше всего мучает. Я никак не могу понять, зачем Марина это делала. И от этого мне страшно. Все время думаю – ведь она же в принципе на меня похожа. Писала книги, занималась журналистикой. Откуда в ней все это? Зачем успешная состоявшаяся женщина хватается за нож и идет убивать? Иногда мне казалось – она отождествляет себя с Дагни. Та тоже дурила голову трем мужчинам. И в конечном итоге допрыгалась. Ее пристрелил какой-то фанатик. Но Дагни не убивала. Седов, если бы ты знал, как я ненавижу вопросы, на которые нет ответов!

– Знаешь, я бы не сказал, что на этот вопрос нет ответа, – Володя сходил в прихожую за дипломатом и вернулся в спальню. – У меня с собой кое-какие экспертизы. В самом начале расследования я обращался к судебному психиатру Борису Фридману. И тот составил психологический портрет предполагаемого убийцы. По многим параметрам попал в точку – рост, телосложение, отсутствие сексуального интереса к жертвам. Думаю, не ошибся он и в следующем выводе. Борис Моисеевич утверждал, что в детстве психике убийцы была нанесена травма. И его действия – подсознательная месть матери. Лик, Марина в детдоме воспитывалась. Ее, при живой-то матери, перепутали с «отказной» малышкой, прожившей всего пару дней. Красавиной многое пришлось пережить. Ты же, наверное, по себе знаешь – детские обиды болят всю жизнь... И то, что Антон, взрослый мужик, совершенно сознательно согласился во всем этом участвовать, думаю, тоже объяснимо. Сам он в жизни ничего не добился. Марина предоставила ему возможность совершить исключительный поступок. Во всяком случае на допросах он так объясняет свое поведение. Про мотивы действий писательницы толком ничего сказать не может. Марина просто не ставила его в известность. Ладно, мать. Пойду я. На работе, как обычно, пожар. А ты поправляйся. Не вставай, дверь я захлопну.

Когда следователь ушел, Лика отвернулась к стене и закрыла глаза.

«Я хочу умереть, – думала она. – Я слишком увлеклась изучением следовательских будней. И нервы просто не выдержали. Как носит земля таких подонков? Откуда в людей вползает столько грязи?»

Потом ей вспомнилась одна из недавних пресс-конференций.

Она не любила ходить в эту нефтяную компанию. Стеклянная свечка здания вспыхивает огнями. Как ракеты, несутся вверх прозрачные кабинки лифтов. Тихо плачут фонтаны. Но многочисленные посты охраны отбивают всякое желание любоваться интерьерными изысками. Уставшая от общения с бодигардами, Лика дотащилась до конференц-зала, опустилась в кожаное кресло, кивнула на предложение соседа налить минеральной воды. Редактора «Ведомостей» Андрея Ивановича Красноперова интересовал один-единственный вопрос – отношение президента компании к аресту Михаила Ходорковского.

Прилежно выслушав цифры по объемам добычи нефти, Лика нажала на кнопку микрофона.

Президент компании, немногим за тридцать, стильный, как картинка в глянцевом журнале, смутился после ее вопроса.

– Вы меня как президента компании или как человека спрашиваете?

– А президент компании не человек?

Мужчина улыбнулся. На его лице появилось задумчивое выражение, а потом он сказал:

– Как человек я считаю: арест Михаила Ходорковского был ошибкой. Люди не должны сидеть в тюрьме.

Ведущий пресс-конференции оглядел журналистов, выбирая того, кто будет задавать следующий вопрос, объявил название издания, но Лика бесцеремонно его перебила:

– Простите, господин президент. Но ведь в тюрьме есть и те, кто за дело сидит. За убийство, например.

Ведущий метнул в нее негодующим взглядом, но президент прокомментировал:

– Я считаю, что даже за убийство люди не должны сидеть в тюрьме. Наказанием никого не исправишь. Общество должно быть устроено таким образом, чтобы людям, совершающим преступления, было так плохо, так стыдно, что это перевесило бы тяжесть любого тюремного наказания.

После пресс-конференции вокруг Лики толпились коллеги.

– Поздравляю. Вы сделали из олигарха наивного романтика и идеалиста, – сказал пожилой журналист, на статьях которого воспитывался весь журфак.

Вронская была очень собой довольна. Целый день высказывания президента нефтяной компании цитировали все телеканалы и информационные агентства.

Теперь же слова преуспевающего бизнесмена предстали в совершенно ином свете.

«Он был прав, – думала Лика, обливаясь слезами. – Он не зря заработал свои миллионы. Умный человек. Какой толк от того, что Зарицкого посадят в тюрьму? Кому от этого будет легче? Родственникам Карины? Родным Михаила Сомова? Все действительно должно быть по-другому. Вся эта гадость, дрянь и чернота просто не должна проникать в людей. Не должна побуждать их причинять боль...»

– Лика, как ты себя чувствуешь?

Вронская повернулась к вошедшему в спальню Паше и, подавив укоры совести, беззастенчиво соврала:

– Уже лучше, милый.

Бойфренд сиял, как начищенный пятак. Он бросил на тумбочку пачку бумажных листов и довольно заметил:

– Я это сделал! Я сделал то, что сделать было невозможно. И все-таки я сумел!

– Поздравляю, солнышко, – Лике показалось, что даже светлее стало в спальне от сияющих Пашиных глаз. – Я знала, что ты у меня самый умный.

Паша важно кивнул.

«Все-таки мужчины – большие дети», – с умилением подумала Лика, просматривая бумаги.

Через минуту она поняла – перед ней дневник Марины Красавиной. В котором она скрупулезно описывала свои преступления. Ликины глаза быстро заскользили по строчкам...

Убитые женщины мне лично, в сущности, не сделали ничего плохого... И вот пара винтиков – возможно, не самых плохих, – исчезает... Но мне все чаще кажется, что смерть пришла именно к тем, к кому должна была прийти.

Я в бешенстве! Не хочу!!! Это мои преступления, это мои убийства, и только я вправе решать, кому жить, кому умирать!

Лика откинулась на подушку и вздохнула. Ну вот. Ответ на тот самый вопрос, который медленно ее разламывал и опустошал...

Марина Красавина думала, что самостоятельна в своих действиях. Ну, как же – это ведь она просматривала десятки объявлений. Придирчиво выбирала жертвы, стараясь, чтобы совпадения с женщинами художника Эдварда Мунка были максимальными. Заносила над ними нож... И все же именно она, Марина, обнаженными чуткими, напряженными до предела нервами убийцы уловила вот какой нюанс. «Мне все чаще кажется, что смерть пришла именно к тем, к кому должна была прийти», – написала она в своем дневнике. Марина неосознанно выбрала именно тех, кто причинял боль ее матери. А мотыльки-жертвы неотвратимо неслись к огню возмездия. Людской суд не нашел бы в такой расплате никакой логики. Слишком жестоко. Мы прощаем и оправдываем и не такое. Но соотносится ли это с законами, которые дали нам они? У небес свой суд, своя логика... Нож в руке Марины оказался по воле провидения. Она неосознанно покарала тех, кто причинял боль Наталье Александровне. А еще она была запрограммирована на саморазрушение. Была вынуждена всей своей жизнью, полной страданий и боли, искупать грехи. Не свои. Или не только свои. У нас сын за отца не отвечает. А там, видимо, считают по-другому...

Вот как все получилось... Кровавый причудливый непостижимый узор судьбы. Возмездие всегда приходит к тем, кто творит зло, причем приходит оно уже здесь, на земле. Это страшно и больно. Дочь Натальи Перовой вынуждена была жить для того, чтобы страдать и причинять страдания. Судьба. Провидение. Там такие сценаристы находятся...

На эту тему есть две хорошие цитаты. Из Булгакова – кирпичи просто так на голову не падают. И Гете – часть той силы, которая вечно хочет зла и вечно совершает благо.

«Благо? – Лика горько усмехнулась своим мыслям. – Ничего себе благо... Но вот насчет силы – это совершенно точно. И вся та чертовщина, которая со мной творилась, свидетельствует лишь об одном. У них свои планы и своя логика. И они не хотят, чтобы их нарушали. Мы не нарушили. Не получилось. Нам не позволили это сделать...»

Лика медленно встала с постели и принялась одеваться. Она поедет в прокуратуру и отвезет Володе Седову распечатку. А еще скажет, что обязательно напишет об этом книгу. Кого она думала обмануть макияжем и случайно подобранным париком? Марину? Так ведь не в ней дело. Их париками не обманешь. Ее выбрали из множества женщин по одной простой причине. Чаша грехов стремительно перевешивает добрые дела. И ей дали шанс, чтобы исправиться. И объяснить то, что все знают, но никто не помнит. За все приходится платить. Уже в этой жизни. Но в силах людей уменьшить счет. И это очень важно.

Лика заглянула на кухню и сказала чистящему картошку Паше:

– Отвезешь меня к Седову? Мне лучше, но за руль лучше все же не садиться.

– О чем речь! Любой каприз. Как я рад, что ты поправляешься!

...Возле подъезда, склонившись над баночкой с едой, сидел большой черный кот. Лика нагнулась, чтобы его погладить. Кот угрожающе зашипел, выпустил когти, и... исчез. На заметенной снегом дорожке осталась лишь полупустая консервная банка.


Ноябрь-декабрь 2005 г.


предыдущая глава | Проклятие Эдварда Мунка | Примечания