home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН

Мезенцефалон, разумеется, тоже не лечит. Это классическое плацебо. То есть ты должен поверить, проникнуться, и тогда – о чудо! – тебе станет лучше. Тогда, спрашивается, – зачем? Зачем ты его поглощаешь всеми своими венами?

Врач не верит. Ты тоже. Как тогда эта химия работает?

Мезенцефалон – это как точка. Точка в конце предложения. Его можно писать несколько страниц, но только маленькое, еле заметное пятнышко завершит всю работу. Тебя выкинут на крыльцо и дадут такую справку:

Мезенцефалон


В которой синим по желтому будет написано: «О последствиях предупрежден». Ну и что три года тебе разрешено не пить. Или что ты можешь не пить. Или что тебе запрещено под страхом смерти. Расшифровывай сам как знаешь. Криптография жизни...

Когда попадаешь под это лекарство первый раз, то шанс бросить пить вообще очень велик. Ибо трясет и ломает так, что кушетка ходит ходуном. Рядом обязательно два ангела в белых халатах – один вводит тебе в вену препарат, а второй несет чушь и пытается успокоить.

Но у меня был уже четвертый заход. Поэтому я даже толком не вслушивался в стандартный инструктаж. Потом меня разложили на кушетке и вкололи в вену шприц с матовой жидкостью...

Говорят, что препарат оседает и держится в головном мозгу и в печени. Вполне допускаю. Но каждый раз, как в анекдоте, первой химию чувствует как раз жопа. В смысле – начинает огнем гореть очко. Жар очень быстро захватывает бедра, живот и идет дальше к сердцу. Потом в ушах начинает шуметь, внутри головы взрывается небольшая петарда, и ты слышишь электричку, которая прется через весь твой организм. Сердце стучит так, что почти отрывается, а вены изнутри словно кто режет на куски. В общем, ты начинаешь понимать, что чувствует ручная граната непосредственно перед взрывом.

Состояние длится всего несколько секунд. Как утверждает врач, это мезенцефалон выжигает остатки алкоголя. И, вы знаете, очень верится, хотя и неправда. Когда все приходит в норму, то пару-тройку минут ты лежишь, натурально как медуза. За время химической атаки ты успел вспотеть, зажариться и перенести внутренний взрыв органов. Очень запоминается. Алкаш не читает книг по фармакологии, у него нет Интернета, и его совершенно точно не пустят в научную библиотеку. Потому некоторые все же верят и не пьют. А я не верю и все равно не пью. Такова сила плацебо.

На целых три года, а то и четыре, справка превратится в подобие талисмана. Я буду доставать ее из бумажника, любоваться, бережно складывать и опять класть в самое дальнее отделение. Вот, в общем, и все кодирование. Бесполезная трата денег.

Так для чего я хожу на Энгельса, семнадцать? Чего я там такого забыл?

Дык, эта... Ритуал, ептыть... Тыц-тыц... Вуду форева, браза... Чё те тут непонятна? Гы!

Да, малость подзабыл... Через час-два резко подскочит температура (до сорока), и одновременно тебе покажется, что на планете наступило оледенение. Реакция. Вот чего завсегда будет делать даже полумертвый организм – так это реагировать. А в этом случае он отреагирует хоть и не сразу, но со всей дури. Что конкретно будет происходить в это время в организме – сказать не берусь. Но более всего это похоже на криз с катарсисом в одном флаконе. Стой здесь – беги сюда. Отчего ты и маешься и торчишь одновременно. В путь-дорогу тебе врач всенепременно даст таблеток. Это антабус в той или иной форме, горсть витаминов и обязательно – снотворного. Смысл антабуса (тем более, он не так будет называться) тебе, скорее всего, не откроют. Скажут, что, типа, для общего укрепления духа. А вот снотворное будут советовать до заикания и, уверяю вас – надо слушаться. Ничто так не укрепляет организм, как тупой, глубокий, бессмысленный, идиотский сон.

Послушайте, алкоголики. Пока вы будете спать, дракон улыбнется и уйдет, волоча за собой серебристый чешуйчатый хвост. Но он всегда будет рядом.

Ведь дракон никогда не спит...


...В это утро над городом стоял туман. Ну как – над... Он вообще везде был. Когда я шел по лестнице, он даже легкой дымкой струился над ступеньками. Туман был такой густой, что выйдя из подъезда, я уже метров через пятьдесят попал в облако и фактически поплыл в нем. Но по силуэтам домов, деревьев и каким-то ватным звукам я все-таки ориентировался. На мне был тренировочный костюм и кроссовки. Все мятое. Ничего, на ходу распрямится, подумал я и не стал ничего гладить, к тому же утюг был то ли спизжен, то ли пропит. Короче, его не было. Как не было многих вещей в квартире. Но начинать жизнь с нуля очень легко. У тебя есть парус, но нет груза. Есть голод, жажда, любопытство, и нет желания возвращаться в прошлую жизнь. При таком раскладе чем больше ты пропил и чем больше выкинул, тем легче стартовать.

Я прошел еще метров двести. Потом медленно, даже комично побежал. Бег в моем исполнении мало чем отличался от ходьбы. Скорее даже шел я быстрее. Со стороны глядя, больной выполняет заповеди врача-юмориста. Типа – я, любезный, конечно, понимаю, что вы... эээ... малооперабельны. Но бег вам, ей-богу, не помешает. Не поможет, конечно, но и не помешает. Так что надевайте белые кеды и давайте в ближайший лесок – к земле, понимаешь, привыкать. А мне, понимаешь, некогда. Ха! Лечить ведь надо! И хлопает отечески полутруп по плечу.

Но сначала всегда так. Сначала ты должен привыкнуть к воздуху. К движению. К самому себе. К тому, что вот ты, скотина, пил, а мир без тебя прекрасно обходился. И природа без тебя жила и жить будет. И что ты сейчас к ней прикасаешься, а она тебя не хочет. Брезгует.

Ковылять. Ползти. Перемещаться. Течь, как слизень. Цепляться зубами. Кусать воздух. Жрать туман. Запихивать его клочья себе в трахею и давиться кислородом. Сначала медленно. Смешно. Но с каждым разом все быстрее.

Сегодня мне нужен был факт, что я просто бегал. Не за пивом и не от ментов. А ради самого себя...

Лес был рядом. Я осторожно перебежал дорогу и углубился в него. И по извилистой, еле угадываемой тропинке побежал дальше. Впрочем, не более километра. Сердце, отравленное за год алкоголем, больше не могло работать, и я поневоле перешел на шаг.

Вдох-выдох.

Вдоооох-выыыыдох.

Еще много дней я буду изображать клоуна. Но рано или поздно начну бегать по-настоящему. Вдох-выдох. Кислородный коктейль...

– Сиреневый туман... – вдруг кто-то невидимый ехидно пропел совсем рядом.

– Над нами проплывает! – обрадовался я. – Зомби, ты, что ли?

– Сам ты, блядь, восставший из ада! – засмеялся туман голосом Зоткина. – Как жизнь?

– Да вот, пить бросил.

– Вижу. Пьяный ты в другую сторону бегаешь.

– Ты где был-то? Я тебя ждал-ждал. Звал. Что, трудно было прийти?

– Да ладно. Тут вот недалеко бревно лежит – пошли, посидим.

– Пошли!

Бревно то я знал. И Саша знал. Там по неизвестной причине лет десять назад покачалась, да и упала сосна. Верхушку у нее общипали на костер, а середку с комелем не смогли. Получилась скамейка эксклюзивного дизайна. Но находилась она далековато от дороги, поэтому тут мало кто бывал. Тем более в туман...

Сели мы на одно, конечно, бревно, но лицами в разные стороны. Отчего друг друга толком не видели. Хотя так ли уж важно видеть?

– Слушай, – спросил я, – ты там на плоту остался... Куда плыли-то?

– Это я плыл. А ты так – повалялся только.

Туман сочился между деревьями, простирал свои щупальца и медленно скользил над землей.

– Повалялся... – Я встал и повернулся, глядя ему под сердце. – Я тебя ночами звал... Подыхал от водки, зубами скрипел... С уродами всякими общался. Ты мог хотя бы присесть рядом, скотина! Каждую ночь цикады эти, черти по углам, крылья черные... Ты мог хотя бы голос подать?

– Зачем? – пожал плечами Зоткин. – Хули сопли жевать? Я что тебе – жилетка, куда сморкаться можно? Я – обыкновенный мертвый. Я тебя что, при жизни не слышал? Зачем приходить? Чтобы ты мне начал истории всякие душещипательные про рвущуюся пополам душу или про то, как все тебя, суки, не понимают? А что тут понимать? Сто килограмм неудачи и два литра спирта в центре тела каждый день. А еще все, конечно, тебе враги. И скопом, и по отдельности, и даже, если не ошибаюсь, вся природа тебя тоже не жалует. Лучшая песня последнего в прериях могиканина. Исполняется впервые! Ты, поди, хотел, чтобы я тебе подвыл? Ну, на луну, там, на Сириус?

– Засранец! – улыбнулся я. – Ну, спели бы хоть. Хором.

– Ну, была мысль, если честно. Только не интересно уже.

– Что не интересно?

– Да все не интересно. Ты вот в Бога веришь?

– Нет. Я это... знаю, что Он есть. А верить как? Что верь, что не верь. Солнце же тоже есть! Какая ему разница, верю я или не верю в него. Какая мне разница, слышит оно меня или нет... Мы оба есть... Вот и все.

– Слышит...

– Что? – не понял я.

– Слышит, говорю. Ну, Бог.

– Нас тут на планете шесть миллиардов. Даже больше. И что, всех слушать?

Зоткин помолчал и сказал:

– Вот есть такая теория... Ну, не теория, а, скажем, соображение. Я еще, когда жив был, размышлял. Если существует загробный мир, то он у каждого свой. Вкратце – как ты себе его представляешь, таким он и будет. И чем подробнее в своей голове ты нафантазируешь, тем четче он и будет. Просветлился перед смертью, рай прочувствовал – в него и попадешь. Проклял себя, к страданиям приготовился – точно в микроволновку попадешь. Ну, или в мясорубку. А если атеист и физическую смерть признаешь, как окончательную, – ничего у тебя и не будет. Только чернота. А вернее – полное отсутствие света. Абсолютно черное тело, если уж в физических терминах. На веки вечные. Но большинство все-таки всю жизнь сомневаются или им глубоко насрать.

– Тебе тоже было насрать? – спросил я.

– Нет, я всю жизнь сомневался. Как и ты. В результате – что?

– Что?

– В результате я шляюсь, сука, как ебаный всадник без головы. Понятно?

– Почему без головы?

– Потому что лошадь хоть представляет, куда ехать. А я лично – нет.

– И долго будешь шляться? – поинтересовался я.

– Не знаю. Но ты меня больше не увидишь. Собственно, это и хотел сказать.

Я прошелся по поляне, разгоняя туман, вернулся и снова сел на бревно.

– А что... Нормально... Даже заебись. Одному легче. Конечно, никто не поможет. Это, как ты знаешь, не новость. Но ведь и помогать никому не надо. Лунные лагуны... Я тут про тебя стих сочинил. Эээ... как там...

Сквер был тёмным и зелёным,

Но уже который день

На меня роняют клёны

Алых листьев поебень.

Ветер сквер метёт лениво,

Видно первую звезду,

У меня открыто пиво,

Но не пьётся ни в пизду –

Плачу письменно и устно,

Килька виснет на ноже...

С другом было бы не грустно,

Только нет его уже...

Зоткин помолчал. Потом сказал:

– А я утром умер. Обычное такое утро... Во дворе собака гуляла, водолаз. В окно видел. Еще подумал, странно так подумал, словно о другом, я ведь эту собаку не переживу. И тут же сердце остановилось. Заклинило. Лопнуло, как шарик воздушный. Каждый день могло, конечно. А лопнуло в это утро, когда собаку увидел. Я уже падал, а она в этот момент голову подняла, посмотрела в глаза и дальше побежала. Лапы большие, язык толстый, глаза ясные, нос мокрый – как положено... Вот...

– У них у всех нос мокрый.

– У всех. Если здоровые, конечно. Я теперь с ним иногда гуляю. С водолазом этим. Он сейчас ежа пытается развернуть. Нашел в кустах. Сейчас ему надоест – прибежит. Не пугайся. Вот он...

Из тумана вынырнул огромный, весь в блестках росы и старых листьях, великолепный ньюфаундленд, сел напротив меня и зевнул. Потом улыбнулся и еще раз зевнул.

– Как кличут? – спросил я.

– Длинно кличут. Он породистый. Но я зову его Негр. Он не против.

– А хозяин не теряет его?

– Бывает. Матерится, бегает с поводком. Но я не часто с ним гуляю... А сегодня вообще последний раз...

– Ну, это правильно. И что уходишь – правильно, и что попрощаться забежал. Следующих три года я точно проживу.

– Да. Проживешь. Ладно, бывай, я, пожалуй, пойду...

Глаз у меня на спине нет, но я почувствовал, как Зоткин встал. Негр тоже вскочил и помахал роскошным хвостом. Поднялся и я.

От бревна мы пошли в разные стороны. Собака – к своему дому. Саша – в свой туман. А я – по своей тропинке.

Сначала медленно. Потом быстрее. Потом побежал. Хрен с ним, с сердцем. Нечего его жалеть. Сто метров, триста метров, полкилометра. Вдох-выдох. Главное – правильно ставить ноги. В тумане – особенно. Перелески, полянки, кусты, деревья, силуэты живых и умерших, воздух, разрывающий легкие, пот, прожигающий кожу насквозь, мышцы, озверевшие от безделья, черные металлические крылья за спиной, и одинокое перо, упавшее на перекрестке большой дороги и маленькой, еле заметной тропинки.

Я не знаю, куда я бегу.

И даже – зачем.

За свою жизнь я ни разу не сошел с дистанции.

Упрямство, ведущее в никуда.

С чем, с кем я боролся все эти годы?

Или, может, прочитать, наконец, инструкцию?

Ведь где-то же должен быть написан мой путь!

Ну, хоть криптографией какой, хоть клинописью! Что за хрень такая, в конце концов – бежать незнамо куда? Марафон по ленте Мёбиуса, твою мать... Прелые листья под ногами, лужи цвета неба, одинокая птица, летящая над полем, паутина в стеклянных бусах, рябина с кровавыми гроздьями, и все это – в тумане, куда уходят мертвые и куда попадут живые. А дороги как не было, так и нет.

Бесконечное дежа-вю белки в колесе... Менструальный, блядь, цикл вселенной. Но вот какая штука...

Если долго бежать, колесо обязательно сломается.

Тебе надо победить всего лишь самого себя. Свою усталость, свою боль, свою трусость и свое одиночество.

Можно научиться жить даже в безвоздушном пространстве, между ледяных торосов, посреди какой-нибудь марсианской пустыни или в центре стаи крокодилов. Все равно самым страшным хищником, врагом и предателем будешь ты сам. Мало того, когда-нибудь ты его убьешь.

Даже не знаю, желать ли тебе на этом пути удачи.

Скорее – просто воли... Ведь дракон никогда не спит.


Новосибирск, 2003–2006


© ООО «Издательство К. Тублина», 2008

© А. Веселов, оформление, 2008


ТОРПЕДА | Мезенцефалон | Примечания