home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЛУЧЕЗАРНОЕ ОДИНОЧЕСТВО

Это уже было. У Неруды. В «Признаюсь – я жил». Слямзил я это без зазрения совести и нимало этим не побеспокоился. Потому как каждый день солнце над планетой с безбашенной, нечеловеческой красотой встает и всё – на бис... Хороший восход должен повторяться вечно. И фраза – ничто нам не запретит ее, сияющую, повторять.

Я готовился к одиночеству месяц. Методично, ничего не пропуская. Только распиздяй моего масштаба может так педантично готовиться к своему грехопадению.

Для начала я подготовил компьютер. Из трех полуразобранных я, потратив два дня, собрал один боевой. Классический корпус InWin с 300-ваттным, но неродным блоком питания Delta Electronics. Легендарная мама 8RDA+. Не менее легендарный Barton 2500+. На него я поставил тонколепестковый веер кулера Zalman, что тоже не хрен с горы. Два Кингстона по 256 метров DDR400. Барракуда на 120 гигов. Еще один Seagate, но не Барракуда, а U6 на 80 гигов засунул в рэк. Титан 4200 – классика NVIDIA. ЗСОМ'овская сетевуха. Aver,овский тюнер. Хакерская, без дополнительных уродств, клава Mitsumi. Logitec,овская мышь. Тошибовский комбик. Самсунговский монитор 900NF. Ну, флопик, там, web-камера. Неувядающий, вечный, как колонны Парфенона, Русский Курьер. И дистанционный пульт, он же – тыкалка, он же – лентяйка от «Скорпиона». Все. Есть в жизни «щасте»!

Но это – аппаратное счастье. Еще есть счастье программное. Для начала – 98-я русская Винда, на случай падения основной системы. FAT32. Вторым номером, а вернее, как раз первым – XP английская+MUI+SPl. NTFS. Все заплатки. NOD32, Outpost, Ad-Aware, PGP. Офис, Фотошоп, Корел. Карта города, телефонная база, адресный стол. Light Alloy, JetAudio, все кодеки нужные, ну и – часть ни в Красную Армию, но вдруг пригодятся. PowerDVD. Ридеры. Вьюеры. Твикеры. Один твикер, в смысле. Час посидел – пошинковал Винду, как Василий Иванович – шашкой. Теперь каждый сервис на учете и то – под запретом. Опера. Мышь летучая. Тотал Коммандер. Far. Горячие клавиши настроил для пульта. Открыть-закрыть. Кино-музыка. Громче, тише. Вообще, шат ап. Ну и – power on-power off. С дивана можно не вставать. Дальше – чтиво, музыка, фильмы. 200 штук с локалки фильмов закачал. А также всю библиотеку Мошкова. Шансон с классикой, чуть-чуть рока и совсем на донышке – чего-то народного. Каретного слил метров 100, картинок с девками и порнухи. Подумал, убрал порнуху, девок оставил. Подумал, убрал девок, оставил порнуху. Плюнул, убрал к свиньям собачьим часть фильмов, оставил всех девок, закачал еще порнухи и еще эротики. Забегая вперед: долго не мог понять между ними разницу, пока не въехал, дебил, что границы нет, а есть лента Мёбиуса, у которой, как водится, – две стороны, ан это только если в статике смотреть, а если по ней шляться-совокупляться, то сторона, однако, одна, да еще и не кончается! У меня попутно вопрос возник: вот если, например, я девушку в баре снимаю, то в каком месте эта эротика переходит в порнуху? Один скажет – на улице, когда я ее галантно лапать начинаю, а другой ляпнет – в постели, когда она мне гондон напяливает. Но сдается мне, порнуха начинается в том самом баре, потому как я шел туда почти для этого, и она – не подснежники собирать. А когда в дыму цветном, в мареве, в музыке и в болтовне глаза наши встретились – не мораль и не воспитание сработали, не джентльменство наносное, не советы из журнала «Как стать звездой», а жаберные крышки и боковая линия. Подумал я еще и остановился на этом. А потом еще подумал и выдернул из жопы компьютера RJ-45 на хрен, ибо всё – Рубикон перейден, мосты сожжены, мне нужен только я.

Так что стало мне счастье еще и тут. Оставил я на этом свой компьютер, остальные запчасти на полку в кладовке сложил. Ушли туда – скази диск и, соответственно, контроллер к нему, карта видеозахвата, внешний CD-RW, хаб восьмипортовый, корпуса, оверклокерские примочки, а также бобина болванок noname на 100 штук и прочая хренотень.

Ну, пошли на кухню. Там дел тоже невпроворот. Знал бы я заранее, что Костя мне ящик коньяка подарит – обязательно бы корректировку сделал, но я не знал. И потому готовился основательно. Расчет предварительный был у меня на месяц, дальше – тишина (это если в переводе Лозинского, а если в переводе Пастернака, то – дальнейшее – молчанье). Но бог с ним, с Гамлетом... По бутылке водки в день «Гвардейской», итого – 30 штук. Полтора ящика. Стоит 25 штук в кухонном столе, а 5 – уже в холодильнике. «Карачинская» с лебедями – запивать. 15 штук. 12 в столе, 3 в холодильнике. Пиво. Ну, пиво я не очень. Поэтому – всего две двухлитровки «Багбира», и то – хрен его знает, понадобятся ли. Так, может, догнаться когда.

Еда. Белки, типа, жиры и, сука, углеводы. Соответственно, мясо – 10 кило, масло оливковое – огромная бутыль, сахар – 5 кг в пакетах в столе. Это, так сказать, база. Яйца – забил все углубления в холодильнике, хлеб – 5 булок в пластике там же, дабы не высох. Молоко – 5 пакетов длительного хранения, потом придется выйти в свет, докупить. Сельдь. В горчичной заливке. Обратно ж – пять баночек. Сок. Виноградный. «Чемпион». Пахнет «Изабеллой», и это радует. Сколько? Правильно – пять литровых пакетов. Сыр. Ну, этого немного – чисто по утрам, когда не будет сил готовить. Где-то кило швейцарского. Колбасы нет, и не будет. ЛУК! С кулак головки, 5 килограмм, ядреный – страсть! Три! Три трехлитровых банки классических огурцов – в прозрачном, как слеза, рассоле плавают хрустящие изумрудные красавцы среди смородиновых листов, чесночных головок и прочих прелестей. Три! Литровых три банки маринованных грибочков! Умереть – не встать! В соплях, в слезе блестящей, в горошках перца, как живые, как в тот день, когда родились на свет! А в углу, в кладовочке, мешочек картошечки отмытой, просушенной, ждущей сковородки раскаленной и сала! А сало... сало – это святое. И потому в морозилке в холстине шмат с прослойками крупной солью сверкает, а чесночины в нем спят, врезанные, впаянные, вплавленные внутрь заботливой хозяйкой. Хорошо!

А еще – чай черный гранулированный, не сильно запашистый, зато крепкий, как черт, мертвого разбудит; кофе – «Нескафе Голд», две банки стограммовых, шоколад «Победа» – настоящий, не соевый, крепкий, горький, военный какой-то, недаром так, поди, назван! И все из еды... соль считать не будем и перец тоже.

Я все выкинул – все, что мешало, весь мусор – неделю назад. Бумаги, мануалы старые, инструкции, коробки из-под аппаратуры, непишущие ручки, куски карандашей, компашки ненужные – много компашек. Все, в чем сомневался, выкинул. Все, в чем не сомневался, в шкаф на полки распихал, а потом еще раз выгреб и еще раз половину выкинул. Отмыл всю квартиру, перестирал все и выдохся. В планах был еще балкон. Был. Но – не стал. Фатум. Энтузиазм – вещь недолговечная.

...Один из водил «Циклона» подвез меня с ящиком казахского трехзвездочного коньяка к подъезду и даже помог это все запихать в лифт. Прощаясь с ним, я дал ему от щедрот одну бутылку, двери лифта съехались, и я вознесся вверх, к небу. Небо было близко – на пятом этаже. «Щасте» есть... Я понял это, когда дверь квартиры за мной закрылась, но еще я ощутил пустоту. Очевидно, счастье и пустота – близнецы-братья.

Казахский трехзвездочник отправился в кладовку до лучших времен. Мне так показалось правильней. Ну, не зря же я готовился совершенно только мне нужным образом. Я ничего не имел против казахского коньяка и ничего не имел против Кости, подарившего мне это чудо природы, но линия поведения уже была выработана и утверждена.

Я сел на диван и закрыл глаза. Под веками проносились цифровые головастики. Два с половиной года информационного безумия. Без отпуска, без больничных и с редкими выходными. Иногда мне казалось, что я тоже имею сетевые имена, как и любой другой компьютер. Виндовское, новелловское, линуксовое... не мой комп, не железяка, а я сам. Глюк такой, посетив меня однажды, почти не уходил, я пытался по ночам менять себе айпишники, ставить на себя самбы и расшаривать желудок. Я бывал дома только для того, чтобы спать. Я заметил, что жены нет, только через неделю после ее ухода, по внезапно посетившему меня сексуальному желанию – ночью вдруг хуй встал, как Дед Мороз, и так и простоял до утра, хотя сам я спал, витая в тридцатидвухбитном облаке. Еще через неделю я вспомнил ее сотовый и позвонил по причине отсутствия в доме жрачки, чистого белья и еще невиданного в природе свинарника. Оказалось – ее нет уже месяц... или два месяца. И вообще нет. Для меня. В ту ночь у меня был повод напиться, но не было желания...

Вот некоторые говорят – любовь... Я, наверное, забыл – как любить. Небесное создание, которому я читал стихи и целовал в попку, исчезло из моего сердца навсегда. Загадка. Квадратура круга. Гипотеза Римана. И долг, и порядочность, и совесть тут ни при чем... Сегодня тебе нравится Гендель. А завтра – ни за какие ковриги... Кого за это пиздить – Генделя? Не надо никого за это пиздить. Это вроде как отражение внутреннего твоего развития. Прогресс, регресс или вообще деградация. И оттого перестает тебе нравиться виртуоз Гендель. И глыба Толстой. И пронзительный Левитан. А начинает тебе нравиться дурь Рахманинова, ехидство Достоевского и еблан Пиросманашвили. Это они в иерархиях своих – на разных полках, в разных купе и разной значимости. Это культуроведы им рейтинги раздают. А внутри у меня они так вот и обитают... Либо нравятся. Либо нет. Потому и живут вместе группа «Ленинград» и Бетховен. Шекспир и Веничка Ерофеев. Леонардо да Винчи и безвестный мудила с Красного проспекта, который нарисовал однажды мою ненаглядную так, что я и сейчас на этот портрет дрочу. Хотя и не жена уже, и с другим сожительствует, и не вернется никогда... А и правильно... Что возвращаться? В одну реку дважды не поссышь... Так говорил величайший философ Саша Зоткин, мой собутыльник, мой друг и уже покойничек. Там, где сейчас он, вечно струятся серебряные водопады. И сидит мой кореш, и читает под оливой своего любимого постмодерниста Жака, блядь, Дерриду.

Но это – к слову. Я говорил про любовь, про Генделя и про жену. Так вот – желание трахнуть ее у меня еще есть. А вот любить – уже скучно. Так Хемингуэй где-то написал в одном из рассказов: «Скучно любить»...

Иногда я думаю: а если б у нас были дети, что бы изменилось? Любил бы я ее и дальше? Гипотеза Римана, римейк. Пусть уж лучше так. Я ничего не должен. И она ничего. Да если б все так разводились! Вот бы где счастье-то было! Отдельное нам обоим за все это спасибо. Я сохраню ее в сердце, бывшую жену мою. Не на первом месте, не в центре и не поперек всех. А там, в дальнем уголочке, где шумят тополя, и липнет на лицо пух, да ветер ласкает загорелые ноги, да бьется вена под кожей, да хуй стоит так, что лебедкой не согнуть... Она меня из трехлетнего запоя вывела, на Энгельса, семнадцать отвела, снотворным нервы лечила, терпела дома ненавистные ей компьютеры. Со стороны глядя – разве ж от таких мужей бегут? От пьяных бегут, деспотов, маньяков сексуальных, тайсонов доморощенных, изменщиков коварных... жадных, злых, недоумков, ревнивцев... А тут не пил человек, не курил, не дрался, по бабам не шароёбился, работал как черт. Ушла... И правильно сделала. Не надо скучно любить. Лучше уж вообще не любить. В пизду...

...Пьянство у нас в роду – генетическая проблема. Папа, деда, прадеда. Каждый день – краше в гроб кладут. Старости, как таковой, ни у кого не было. Болезней тоже. Одна болезнь – алкоголизм. Дремучий какой-то, ядреный, то ли от здоровья немереного, то ли от дурости. Пол-литра – даже не доза, а так – аперитив. Дабы проснуться, например. Или вместо валерьянки. Литра – еще туда-сюда, не есть баловство, но и не в дугу однозначно. Потому как в дугу – это полтора-два. А при хорошей закуске... В общем, у деды рекорд был – семь поллитровок с сургучной пробочкой в день. Побить я его, конечно, не пытался, а приближался два раза, и оба раза – в реанимацию, и оттого пришел к выводу, что род, типа, того – мельчает... Или водка совершенно не та, что раньше. Но это уже на совести изготовителей. Другой распространенной проблемой в нашей семье было ничем не прикрытое разгильдяйство и желание работать предпочтительно только головой. Отсюда у нас невьебенное количество всяких бухгалтеров, педагогов, ученых и вот теперь еще и компьютерщиков. Клинических случаев постоянного физического труда наблюдалось мало, хотя каждый представитель семейства безруким абсолютно не был и время от времени гегемонил всласть. Я вот, например, гипсокартонщик и столяр, понимаешь, станочник. Давно я уже этим не занимаюсь, но инструмент холю и лелею. Дрель хилтиевская, перфоратор бошевский, кнауфовские прилады для гипса, а также гордость моя и сокровище – лично где собранный, а где изготовленный столярный набор, а также головка фрезерная новосибирского инструментального завода с подсечным комплектом ножей. Дает она изумительное качество реза, ибо на головке два ножа и две подсечки одинаковой формы. Подсечка как бы подминает волокно, не дает древесине скалываться, а нож из пластины толстой, мало вибрирует, потому и волны на погонаже нет. Но это все – пройденный этап. Память, ностальгия и мемуарный понос. Сейчас я сисадмин бывший и мудила в запое.

В запое? Я открыл глаза. И пошел на кухню к холодильнику. Начнем с пива, однако. «И пьяницы с глазами кроликов... „In vino Veritas!“ кричат...» Блок худосочный.

Пиво, вообще-то, я брал чисто для баловства. Ну, чтобы было. Но энтропия корежит и не такие установки. Я взял двухлитровку «Багбира» и приложил ее ко лбу. Май за окном бесновался, над раскаленным асфальтом мерцали шейдерные драконы и цифровались... то есть шифровались... О чем это я? Ах да, «Багбир»...

Баночка селедочки в горчичном соусе, вилочка, хлебушек, высокий пивной кристально чистый стакан... Все это – на журнальный столик перед диваном. Нежно открутил голову пивному пластику – я не делал этого уже совершенно не помню сколько. Золотое шипение, легкая пена, по краю стакана – вглубь, в недра поплыли янтарные волны, внутри которых с ума сходили мелкие пузырьки. Долил доверху, и шапка пены набухла, а потом с одного края рухнула вниз мелким водопадом... Аккуратно открыл сельдь. Вилкой наколол кусочек. И взял стакан.

Кроме жажды алкогольной была внутри меня еще и обычная жажда, поэтому ни вкуса, ни запаха я не почувствовал, а только заглотил, как наживку, пиво в три глотка и тут же еще налил. Вот второй стакан уже имел вкус, цвет и запах.

А мозг ни хрена не отстранялся, не отдыхал и не желал идти в отпуск. Стакан – это конус минус конус, говорил он. Потом конвертируем в сетку. Потом вертексы выбираем и масштабируем, пока формочка элегантной, почти женской не станет. Чтобы талия у стакана была, чтобы он в руку как влитой ложился. Пена, типа – система частиц. Хотя нет, лучше сфера и зашумление. Фрактальное, например. Исказить мало-мало, приплющить. Ну, материал стекла в библиотеке есть, чуть изменить прозрачность и цвет. Наклеить битмап логотипа на поверхность.

С пеной... с пеной придется помараковать. Был где-то снимок пены в высоком разрешении... Найти, отсечь лишнее, в Фотошопе перелопатить и сверху-то и прилепить. Один источник света справа сверху сзади на прожиг и на тень. Будет зашибись, только долговато рендеринг при таком рейтрейсинге. А еще один источник прямо в стакане утопить, и засветится пиво – что тебе солнышко! Фоном, например, можно лес или джунгли, а лучше градиент нерезкий – чтобы не отвлекало. Потом рендерим это все и уже дальше насилуем в Фотошопе.

Например, голуби белые полупрозрачные или, опять же, белые лошади – фантомы, облака можно. Искорку на бочок стакана четырехконечную скошенную. Не переборщить только. Ну, и надпись. Типа – «Таким вы еще не похмелялись!». Или, например... Фоном пламя сделать. Огня у меня до хрена в клипартах. А внизу у стакана – лед, иней, кристаллы. Сам стакан весь в изморози. Надпись каким-нибудь стилизованным под каббалу шрифтом. «Пиво из ада. Всегда ледяное». И пипл схавает.

Пиво из этого самого ада внутри одного из пип-лов, а конкретно – меня, наконец шевельнулось, и первая порция алкоголя за два с половиной года попала в кровь. Мир изменился. Он сначала сузился до размеров ауры, а потом распух, взорвался, разнесся как на дрожжах во все стороны, и дальние границы его помчались куда-то в другие галактики...

Я не умею делать что-то в меру. Не получается. Менталитет другой. Иногда я завидую обывателям и не вижу в этом слове ничего оскорбительного. Обыватель – тот, кто умеет и хочет быть. Другими словами, кто не ебёт себе и окружающим мозги, не ищет второго смысла и не имеет камня за пазухой, что бы это ни значило. Еще более другими словами – кто живет в социуме по правилам и учит, твою мать, этому и своих сопливых детей, и своих собак, и даже свои растения. Поэтому там, где цветет и пахнет сам обыватель, плохо цветет и пахнет сорняк, бандюга и сифилис. Газоны, пластиковые окна, 95-й бензин, зажигалка «Zippo», перманентный кредит и знакомый стоматолог – это всё элементы существования совершенно правого и совершенно довольного жизнью обывателя. А почему же? Почему же я? Им не становлюсь? Хм.

В далеком-далеком детстве в нашем старом уютном дворике с наступлением сумерек из окон двух-подъездного четырехэтажного дома неслась одна и та же вечная фраза: «Миша (Ваня, Коля, Петя, Гиви, Абдулазит), домой!». Мальчики с еще лысыми яйцами, будущие владельцы мира и его окрестностей, иногда безропотно, а чаще скрипя молочными зубами, с неохотой исчезали один за одним. Сумерки становились гуще, опосля чего превращались в ночь и неизвестность. Как-то раз меня не позвали. Уж не знаю, вернее, не помню, что там за хрень в семье случилась, но в этот вечер я первый раз в жизни оказался беспризорным. А когда все малолетние гангстеры, краснорожие индейцы и бледнолицые засранцы, а также немцы с русскими и прочие космонавты растворились в бездонных дырах подъездов... В общем, я остался один.

И подул ветер. И зашумели деревья. И дворовые коты превратились в чудовищ с горящими неоновыми глазами. По темно-фиолетовому, почти черному небу плыли гигантские облака, стирающие на хрен звезды легким движением усталых крыльев. Сверкающая сатанинскими лагунами и пляжами луна купалась в них, выворачивая душу наизнанку. Кусты сирени, песочница, сарай с продавленной крышей, легкомысленные днем цветы, трава под забором, раскачивающиеся с замогильным видом качели на, как пить дать, намыленных веревках – отчего они качаются? – и все это во мраке, в блестках, в осколках стекла в траве, в небе, в сердце... Я сидел на лавочке. Мне казалось, я один не только в этом дворе, я один вообще в мире. Пара-тройка горящих в доме окон только усиливали это ощущение. В их желтом свете я заметил пляску ночных насекомых. Они сверкали своими телами, описывая круги смерти. Сходящие с ума от кровавого голода комары лезли мне в уши. Над крышей дома появилась бесшумная крылатая тень. Ее движения не были похожи на движения птицы. Это охотилась летучая мышь – существо страшное, грациозное, мистическое... Где-то в траве, выдуманное, никогда никем не виданное, стрекотало насекомое. Туманом заволокло сердце. Я смотрел на дом и думал: они там, а я здесь... Я здесь, а они там. В их жизни сейчас все проходит, как всегда. Мятная паста, земляничное мыло, теплое молоко. Поцелуй на ночь, белая простыня, тиканье часов. А в шесть утра зазвучит гимн Советского Союза. Завтра я буду такой же, как они. Но сейчас я – другой. Я понял это – и первый раз, на какое-то время, перестал быть ребенком. Сатанинские материки и океаны Луны отражались в моих глазах.

Саша Зоткин как-то сказал: «Дети никогда не становятся взрослыми. Они просто эта... умирают...» А и правда: посмотришь на какого-нибудь чиновника – и версия о его детстве выглядит ни в Красную Армию. В ту ночь я, дитё неполовозрелое, конечно, еще не умер. Но понял: есть мир и есть я. То есть других людей нет и не предвидится...

В тот вечер я довел гуляние свое до абсурда, до одиночества, до лунных лагун и до тумана в сердце. Маленькая победа над собой и над своим страхом. Потом я воевал со своими мускулами, мозгом, легкими, кожей и кровью. Всю жизнь.

Я боялся боли. Именно поэтому обе руки мои, от локтей до пальцев – в пятнах ожогов. Один имеет форму чайки. Почти мхатовской. Фокуса тут не было. А была брошка. Ее надо было раскалить над костром, пока она не начинала светиться, потом закатать левый рукав, потом положить брошку на руку и, несмотря на шипение, прижать ее тампоном из стеклоткани правой рукой на три, примерно, минуты. Все это время надо было рассказывать анекдот, пробираясь, как когда-то пел Окуджава, «сквозь туман от пролога к эпилогу». Честно говоря, я тогда обоссался, но никто этого не заметил. Анекдот был смешной, а после трюка я, выкурив сигарету, съебался. «Исторический роман сочинял я понемногу...» Почему-то именно с этой песней связан в моей голове этот эпизод. Ассоциация. А боли больше я не боюсь. Терпеть не мог – да, и сейчас, блядь, терпеть не могу, но – не боюсь.

В институте сказали – блокада у тебя. Левой ножки пучка Гиса. С сердцем у тебя, типа, непорядок. Херня. Из всех видов спорта выбрал тот, что нельзя было никак. Марафон. Лунные лагуны меня спасли. На последних трех километрах. Больше я ничего не видел. А потом еще один марафон. И еще. И не надо мне указывать.

Водку я пил стаканом. Хлебушком занюхаю – и натюрлих.

Дайте в руки мне баян

– Я порву его к хуям!

Все время я помнил – не было стариков у нас в роду. Не получалось как-то. А значит – и не надо.

Жена, понимаешь... На вечеринке, после литры как минимум. Разрешите представиться – поручик Ржевский. А сказал, по причине алкогольной дикции, примерно как: «Разрешите преставиться!» Весь в конфетти, в блестках каких-то, сигара – у меня хуй тоньше, чем эта сигара, где я ее взял, интересно? – амиго еще тот, и лошадь – явно за углом и тоже пьяная... А дама серьезная, холеная, красивая – жуть, шея лебединая, ноги в разрезе вечернего платья мелькают – повеситься хочется. Какой там танец – послала по-интеллигентному, сверху вниз посмотрела. Какой-то холеный в галстуке-бабочке: «Молодой человек, оставьте даму в покое!» Ах, как не хватает иногда светскости! Деревня! Морда маргинальная! Никакого понятия о приличиях. Это потом меня она научила, какой вилкой пиво открывать, а какая – так, для понта... О чем говорить, как кушать, с какой стороны даму держать и все такое. А тогда я без особой злобы, кстати, бабочконосцу лбом переносицу-то и разбил. А заодно и очки, там случайно висящие. А почему лбом? А руки заняты!

В одной, как уже говорил, сигара – толще хуя моего, а в другой – шарик воздушный... Теперь – второй акт корпоративной вечеринки. Бабочконосец, закрыв личико, приседает, ловит запчасти очков. Охранник у входа зевал весь первый акт – оживился, лезет ко мне, кому-то ногу придавил. А танец же! Голые спины, декольте... Джентльмены галантны и хорошо пахнут. Охранник в конце концов давит еще одну ногу, но неудачно. Такая неземная туфелька, даже не туфелька, а пластиночка с ремешочками. А у него, у охранника, – сорок четвертый! И фасон – спецназ отдыхает. Дама взвыла матом. Джентльмен, не долго думая, хлещет негодяя по ебалу. Но ведь охранников-то еще двое! И бегут они, как ниндзи, и видно по их лицам, что скучно сегодня не будет...

Скучно, конечно, не было. Затесавшиеся в корпоративную вечеринку приглашенные три гостя имели долю в бизнесе и каждый по телохранителю. Телохранители скучали – кто в машине, кто в зале, в общем – были рядом. Джентльмен, дама которого лишилась дня на три-четыре своей сексуальной походки, был одним из VIP-гостей. Телохранители сцепились с охранниками. Два других VIP-гостя, поняв, что идет операция по захвату их, любимых, достали по волыне. Администратор ресторана, поняв, что ежели что, то очень скоро он станет администратором шашлычной, мгновенно позвонил в ментовку, откуда прибыли люди в черном. В общем, давно путем не отдыхавшие люди получили наконец то, что хотели.

Не участвовали в этом празднике жизни только три человека. Я, моя будущая жена и бабочконосец, оказавшийся ее двоюродным братом. Поняв, что веселье затянется, мы переждали это все в комнате для приват-разговоров... Вернее, дело стало так. Она потащила туда лечить кузена, а я решил выяснить, как вообще дела и не надо ли добавки.

Небесное создание меня на дух не переваривало. Ее трясло от одного моего вида. Отчего и решил я на ней жениться... Вот – оно мне надо было? Это похлеще марафона... Берется человек, терпеть тебя не могущий. И делается человек, бесконечно тебя любящий. Попутно я и сам влюбился. Мендельсон, кольца, все такое. Прости меня, Ленка, за то, что я сделал невозможное... И спасибо тебе за то, что ты наконец поняла это. И бросила меня к свиньям собачьим.

...Я не включал компьютер, не включал свет, я все сидел в темной комнате, изредка выходя поссать. Окно за шторами было открыто, и я слышал мир. Голоса. Автомобили. Шаги. Лай собаки. Но все – редко и все негромко. Еще я слышал свое сердце. Потом я лег головой на подушку и, не раздеваясь, уснул.

Завтра будет отпуск.

Сисадмин умер.

Да здравствует мертвый сисадмин...


ЖАЖДА | Мезенцефалон | КИНО ГОВНО ТОЧКА РУ