home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 26

Рейс откладывали еще несколько раз, и по приземлении в Хабаровске Адашев— Гурский вышел из самолета настолько остекленевшим от всех прелестей путешествия по воздушному пространству родины, что прямиком направился к выходу из здания аэропорта, подошел к первой же машине, которая стояла напротив дверей, упал на переднее сиденье и буркнул: «На вокзал».

И только отъехав на приличное расстояние, с ужасом сообразил, что сидит на водительском месте движущегося автомобиля, а руля перед ним и педалей под ногами нет. Его пробил пот, он закрутил головой, окончательно проснулся и увидел, что водитель сидит справа и удивленно на него поглядывает.

— Господи, — выдохнул Гурский, — вот кошмар-то…

— А что такое?

— Да я подумал, у меня крыша съехала. Что это я сам машиной управляю, мысленно.

— Бывает. А что ж вы без багажа-то?

— Ой, слушай! Я ж забыл совсем… давай назад.

— Здесь, правда, разворота нет… — водитель посмотрел в зеркало заднего вида, — да вроде и ментов тоже.

Он заложил руль влево, ударил по тормозам, почти одновременно в газ и, идеально исполнив «полицейский разворот», спокойно поехал назад.

Они вернулись в аэропорт, Александр успел вместе с самыми последними пассажирами своего рейса получить сумку, сел в машину и спросил у водителя:

— Слушай, а у вас-то сейчас сколько?

— Да ладно, за полтинник довезу.

— В смысле?

— Да рублей, не баксов. Я просто друга встречал, а он, видно, завис где— то. Керосина, наверное, нет. Мне домой в ту сторону.

— Ага. Только я время спрашивал.

— Да уж первый час ночи.

У железнодорожного вокзала Гурский расплатился с водителем, вышел из машины, повесил сумку на плечо и пошел к билетным кассам, где выяснилось, что на вечерний поезд до Комсомольска-на-Амуре он, конечно же, опоздал и опять придется ждать утра.

— Ну а билет-то я могу взять? — спросил он у кассирши, наклонившись к окошку.

— Можете, — ответила она, отвернувшись в сторонку. — Только не дышите на меня.

— Да что ж мне тут у вас, совсем не дышать, что ли? — прорвало Александра. — Заладили, понимаешь, что одна, что другая… Дайте билет!

— Вот, возьмите.

Гурский расплатился, сунул билет в один из карманов и отошел от кассы, бурча под нос:

— Нет, я здесь точно сдохну. Или зашибу кого-нибудь.

Он вышел из здания вокзала на площадь, посреди которой возвышался в темноте какой-то памятник.

«Хабаров небось», — подумал Александр. Слева от памятника сияли ярким светом окна торгового павильона, украшенного поверху остроконечными треугольниками небанального архитектурного решения крыши.

«А ведь нам туда, — сказал сам себе Гурский. — Жопой чувствую».

Он пересек площадь, вошел в магазин и, подойдя к прилавку, вынул, расстегнув зиппер, из нагрудного кармана куртки бумажник.

— Дя-яинька, дай на хлебушек! — плаксивыми голосами заканючили возле него трое пацанов лет девяти-десяти.

— А что это вы здесь делаете в такое время? — не находя сил даже на назидательные интонации, спросил он.

— Мамка домой без хлебушка не пуска-ает…

— Фигу вам, а не на хлебушек. Мамке вашей на пузырь небось не хватает. Так? Или вообще на «чек». Ну-ка, пошли. — Он взял одного за руку и, спустившись на две ступеньки, прошел в соседний отдел.

— Три банки тушенки, три банки сгущенки, — начал он перечислять продавцу. — Теперь… вон там, это у вас гречка по килограмму расфасована? Три пакета дайте. Масла растительного бутылку, сливочного килограмм. У вас какой хлеб свежий? Дайте три. Да! Это же новое поколение… Дайте им «пепси». Тоже три. Вон — самые большие.По пакетам разложите, пожалуйста. И вот что… У вас ножик есть? Если не затруднит…

Продавец вынул из кармана и подал Адашеву толстый многофункциональный перочинный ножик китайского производства. Александр раскрыл шило и пробил в банках тушенки и сгущенки по нескольку дырочек.

— Вот, — сказал он мальчишкам, кладя на прилавок нож, — это чтобы мамка ваша не продала. Жуйте.

Расплатившись, он бросил бумажник в большой широкий наружный карман куртки и стал помогать укладывать продукты в пакеты.

— Держите, Гавроши, и марш а ля мэ-зон, мерд алер!..

— Спасибо, дяинька! — Пацаны испарились.

— Спасибо — это много, — сказал вслед Гурский, — достаточно, чтобы вы людьми выросли. Или людями. Как правильно, вы не в курсе?

— Да мне без разницы, — продавец взял с прилавка ножик и, защелкнув шило, убрал его в карман. — Только они у вас лопатник помыли.

— Иди ты? — Адашев сунул руку в карман. — И правда. Вот ведь…

— Держи, — продавец откупорил и протянул ему бутылку пива. — Альберт Швейцер… Ты откуда такой?

— Из Питера.

— А, ну понятно. Вы все тут вразнос идете. У тебя вроде там немного и было. Еще-то есть?

— Давай посмотрим.

Александр расстегнул пуховик, запустил руку глубоко за спину и достал из потайного кармана пакет, в который еще в самолете отложил доллары и крупные рублевые купюры. В бумажнике он оставил тогда немного средств на текущие расходы и после всех трат, включая и вот эту последнюю, на гаврошей, оставалась там сущая ерунда. Жаль было самого бумажника, который подарила на день рождения некая Татьяна.

— А ты видел? — спросил Гурский продавца.

— Чо ж не видеть-то… Дураком надо быть.

— Угу… — кивнул Гурский. — А что, на самом деле, как кто из Питера сюда попадает — тут же вразнос?

— Да повидал я вашего брата, — продавец окинул взглядом камуфляж Гурского. — Сидите, сидите там у себя, а как вырвались — ты на себя посмотри. Что, я не прав? Тебе чего надо? Водки и бабу. Так, командир?

— Ну, в принципе…

— Слушай меня: бери сразу коробку; вот здесь, рядом, гостиница, там девки свои, нормальные, не обнесут. Погуляй пару дней. Только на улицу не выходи. Там, по Амурскому бульвару, чуть дальше Дом быта — банька, джакузи, то-се, в двух шагах всего. Девкам скажешь, они тебя доставят. Деньги на обратную дорогу только сразу отложи. И гуляй…

— Вопрос можно?

— А то…

— Ты почему меня Альбертом Швейцером назвал?

— Так… Вон, смотри, — продавец бросил на прилавок книжку в черной глянцевой обложке. — Оставил кто-то. А мне по ночам делать нечего, я и прочел. Похож ты на него. Добрый, как дурак. Хочешь — бери.

— Не хочу. Читал.

— Значит, водки?

— Водки.

— Подожди, я тебе коробку запечатанную принесу.

— Не надо коробку. Бутылку.

— Зря. Дороже выйдет.

— А мы не ищем легких путей.

— Смотри, тебе жить. Только если бутылку, то вон там, в том отделе, у Верки.

— Слушай, что-то устаю я. Взбодриться бы. Тебя как зовут?

— Петр.

— Вот. Друг у меня есть, тоже Петром зовут. Давай-ка, Петя, выпьем да закусим. Ты как, а?

— Ну что… ладно, давай, Альберт, вон там проходи — и сюда. Сюда вот давай, — он открыл дверь в служебку. — Заходи.

Гурский прошел за прилавок и вошел в крохотную комнатку, где у стены помещался маленький диван, а напротив стояли два стула и стол, под которым дышала жаром «трамвайка».

— Держи, — Петр поставил на стол бутылку коньяку и миску с нарезанной толстыми ломтями красной рыбой. — Тебе пожрать надо, ты плывешь. Сколько квасишь-то?

— Дак…

— Вот я и говорю, — он разрезал пополам лимон и, расковыряв серединку ножом, выжал сок на рыбу. Достал из шкафчика два стакана.

— Ну что, открыть не в силах даже? — откупорил бутылку, плеснул в стаканы и взял один в руку. — Ну, давай.

— Давай, однако…

Они выпили, взяли по ломтю рыбы и стали закусывать сочной красной мякотью.

— Легчает?

— Скоро узнаем, — Гурский взял еще один кусок.

— Сейчас приживется, — Петр плеснул в стаканы еще коньяку. — А ко мне тут китаец один ходит, старый уже, хоть их и не поймешь с виду. Там рынок, дальше по бульвару, он там торгует чем-то, а здесь, на вокзале, товар получает. Ему шлют откуда-то, он здесь получает. Живет, что ли, где-то рядом, я не знаю. Я вообще— то про него ничего толком не знаю. У меня сеструха болела, ну, мы с ним и разговорились однажды на эту тему, они же, китайцы, в этом деле… у них свои прибамбасы, народные. Ну вот, он мне мазь принес, корешки какие-то, объяснил чего-куда-как, короче — сеструха моя выздоровела, ну как новенькая. С тех пор он как за товаром на вокзал приходит, встретит, на машине отправит — и ко мне. Сидим мы с ним, вот как с тобой, у него закуска своя, ну там, всякие китайские дела, выпьет он пять капель, а потом глаза закроет и сидит. Ни разговору с ним, ну ничего. Я говорю: «Эй! Ты чего, заснул?» А он: «Ничего-ничего, говори, я слысу…» Мне надоело однажды, я ему: «Ты чего, — говорю, — устаешь, что ли, сильно?» А он мне: «Нет, — говорит, — мне с тобой хоросо. Проста я думаю». — «О чем, — говорю, — думаешь-то? Может, мне тоже интересно, давай вместе». А он глаза открывает и говорит: «Давай». — «Давай», — я ему. Он говорит: «Возьми два свой ладоска, слепни, сто полусяй?» Я хлопнул в ладоши. «Ну, хлоп! — говорю. — Хлопок получается… И что?» А он смеется и говорит: «Ага! У меня тозе из двух ладоска хлопок полусяй. А как хлопок из одной ладоска полусяй? А?» — «Никак», — говорю. А он опять смеется и говорит: «Не-ет. Мозна. Пака не паймес — ты дурак». — «А ты, — говорю, — понимаешь?» — «Нет, — смеется, — думаю пака». — «Так чго же, — говорю, — мы с тобой оба дураки?» А он опять смеется: «Канесна! Пака про ладоска не паймес, дураки…» И ты знаешь, так это меня заело… Выпьем?

— Выпьем.

— Подожди-ка, — продавец Петр вышел на минуту, а потом вернулся с большой луковицей. Счистив с нее шелестящую кожицу, разрезал пополам и одну половинку протянул Гурскому. — Грызи как яблоко, он сладкий, полезно. Давай, — он приподнял стакан.

— Давай, — чокнулся с ним Александр. — За Хакуина.

— Чего?

— Да ладно, не обращай внимания. Они выпили коньяку, Гурский откусил большой кусок от сладкой, истекающей ароматным молочным соком луковицы и с хрустом стал жевать.

— — И рыбки, рыбки сразу, это мне китаец принес, они ее там как-то маринуют по-своему.

— Угу… — ответил Александр, не открывая набитого рта, пережевывая лук вместе с рыбой, из которой обильно, как из губки, выделялась и вовсе уж какого— то невообразимо восхитительного вкуса жидкость.

— Ну вот… и ты понимаешь, с этой ладошкой — такая херня… Ведь вроде на самом деле что-то… ну, короче, даже если одна, то все равно… хлопок… Нет, ну не могу сказать. Так вроде чего-то в мозгах крутится постоянно… а вот, чтобы сказать — полная жопа. Может, он меня сглазил? Или еще как попортил, по— своему? Ведь не поверишь, ночами просыпаюсь. И все — про ладошку. А? Чего делать-то? Я вот тебя первый раз вижу, а смотри… опять про нее.

— Нормально.

— Думаешь?

— Точно. Не переживай.

— Нет, ну а как? Я же про нее постоянно думаю.

— Ну и думай.

— Да пошла бы она!..

— Не думай.

— Не могу. А?

— Наливай.

— Это запросто.

— А как же торговля твоя?

— Да там Верка.

— Наливай.

— Это запросто. Но ты мне скажи — он меня не попортил? Это у меня не болезнь какая-нибудь психическая начинается?

— Нет, — мотнул головой Гурский.

— Точно?

— Отвечаю.

— Ну, давай выпьем.

— Давай. Не робей, Петя, это только начало.

— Чего начало?

— Чего… — Гурский пожал плечами. — Срединного пути.

— Да в гробу я его видел.

— О!.. — Гурский поднял палец. — Что и ценно. Далеко пойдешь.

— Я на бабе лежу, а сам про ладошку эту самую и про хлопок думаю. Мне это надо?

— Мы пьем или как?

— Или где?

— Или что?

— Давай?

— Давай.

Они выпили и закусили.

— Хороший ты мужик, Альберт. Живи у меня, а?

— Не могу. Мне в Комсомольск надо.

— Зачем?

— Надо.

— Ну, надо так надо. Езжай тогда.

— Не могу. У меня поезд только утром.

— А-а!.. Так ты с вокзала?

— Ага.

— Так ты приляг тут до утра, поспи, ты же плывешь.

— Не могу.

— Чего это? — нахмурился продавец Петр. — За бабки сомневаешься?

— Нет. Просплю.

— Херня. Вон будильник — раз, Верке щас скажем — два, я — три. Спи, не сомневайся.

— Хорошо, — Гурский кивнул, пересел со стула на диван, упал на бок и заснул прежде, чем голова его коснулась лежащей на диване подушки.

И опять Адашеву-Гурскому снились совершенно ненужные ему сны. Опять он брел куда-то, мучимый жаждой, но теперь вокруг него вертелся старый китаец, хлопал в ладоши и приговаривал: «Пенделок! Опа! Пенделок!» Потом китаец стал раздуваться. Он раздувался, раздувался и наконец жутко заверещал металлическим голосом. Почему-то во сне это было очень страшно.

Александр дернулся и проснулся.

Верещал будильник. Стрелки показывали девять. За окном каморки было темно.

«Чего девять? — спросонья подумал Гурский. — Девять чего?»

Организм на этот раз пребывал в полной растерянности и ничего определенного подсказать был не в состоянии.

— Ну что, братан? — вошел в подсобку продавец Петр. — Подъем, выходи строиться! Как самочувствие?

— Невнятно. А сейчас что… утро?

— Утро, утро. Что-то ты совсем…

— А сколько разница во времени… с Москвой?

— А чего тебе Москва-то? Ну, с ней семь, а с Питером твоим — два часа, только в другую сторону. Ты чего, служивый, не в курсе, что ли? Как тебя зовут-то хоть, помнишь?

— Помню. Альберт, — Гурский попытался каким-то образом сопоставить в уме услышанные цифры, но помотал головой и решил отложить это занятие до лучших времен.

— У тебя вообще-то поезд скоро.

— Да-да, я помню.

— Завтракать будешь?

— Мне бы яду.

— А это запросто, — Петр поставил на стол недопитую бутылку. — И рыба вон осталась. Ты как?

— Даже и не знаю.

— Давай, хуже не будет, — он разлил оставшийся коньяк по стаканам и снял крышку с миски, в которой лоснилась маринованная по китайскому рецепту красная рыба.

— Опохрабримся?

— Очень бы хотелось.

Они чокнулись, выпили и закусили.

— Слушай, — Гурский полез в карман за деньгами. — Давай раскинем, сколько там с меня?

— Обижаешь, братан. Ты у меня гость. Ты уже ночью с пацанами раскинул. Документы-то хоть не в лопатнике были?

— Нет.

— Ну и хорошо. Вообще-то пацаны эти, они здесь как постоянные. Я, если увижу, лопатник с. них стребую, но уж деньги — извини… Ты сам-то появишься?

— Возможно.

— Ну и ладно. Тебе чего, в дорогу с собой чего-нибудь надо? Пожрать там, выпить?

— Даже и не знаю.

— Да ладно, заладил. Это ты сейчас так, а отойдешь — очень даже пригодится.

— Вот сюда бы дозаправить, — Гурский вынул из кармана флягу. — Только не паленого.

— Опять обижаешь. Конины?

— Давай.

Продавец Петр вышел в торговый зал. Гурский встал, потянулся, разминая затекшие мышцы, повесил сумку на плечо и двинулся следом. В зале толпились покупатели.

Александр подошел, к прилавку, взял у Петра бутылку, положил в сумку и протянул деньги.

— Давай-давай, пробей.

— Как хочешь… — Тот пробил стоимость коньяка по кассе, дал сдачу и сказал: — Ну чего? Залетай, если что.

— Непременно.

Они пожали друг другу руки, и Адашев-Гурский пошел к вокзалу.

«Все, — твердил он про себя. — Все. Ни глотка больше. И так время суток не ощущается совершенно. Даже на улице. Даже при естественном освещении. Девять утра у них тут. А по-моему, так ночь глубокая. Ну правильно, по Москве и есть два часа ночи. А что это он про Питер говорил, что два часа разница, да еще и в обратную сторону? Бред какой-то. Все… Больше ни глотка. А коньяк — стратегический запас».


Глава 25 | Двое из ларца | Глава 27