home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 4

Но возвратимся, однако, в день сегодняшний, в то самое утро, когда Адашев-Гурский, выйдя из туалета, вернулся в комнату, взял с журнального столика сигареты, закурил, взглянул на Андрей Иваныча и чуть укоризненно произнес:

— Андрюш… а это очень нужно — спьяну в моем компьютере ковыряться? Ты же сейчас понастираешь все на свете, а у меня там материалы всякие, работа какая-никакая, и вообще… Господи ты Боже мой, — он вновь приложил руку к затылку и болезненно поморщился, — ну прямо пульсирует.

— Да, Саня… — Андрей Иваныч повернулся на стуле, закинул одну голую ногу на другую и сочувственно взглянул на товарища, — доведут-таки тебя кабаки да бабы до цугундера. Это как пить дать.

— Да иди ты… — Адашев стряхнул пепел в пепельницу.

— Помяни мое слово, — Андрей почесал широкую волосатую грудь. — И вот ведь… умный ты человек, тут спору нет, а живешь тем не менее глупо. А почему?

— Ну? И почему?

— А все потому, что умом своим совершенно не пользуешься. Ну вот зачем он, спрашивается, тебе даден, а?

— Я им мысли думаю.

— Какие?

— Всякие.

— И кому от них польза?

— Ну-у… это как взглянуть.

— Вот если бы не было у тебя твоего ума, то и ладно. Я бы тебя все равно любил, потому что… ну просто так, в конце концов. Но ведь он же у тебя есть. Вот что обидно.

— Тебе-то чего обидно?

— Ну как же, ведь добро пропадает, жалко. Разве нет?. Ну лень тебе самому, давай вместе книжку напишем, а? Ты будешь писать, а я запятые расставлять.

— Можно вообще без знаков препинания. Еще даже и лучше.

— А вот не скажи. Пунктуация — это скальпель. Вот тут-то рука мастера и видна бывает. Сразу. А просто так навалять с три короба — это всякий дурак сможет.

— Вот и хорошо.

— Что «хорошо»?

— Вот пусть и валяет. Если ему больше делать нечего.

— Кому?

— Дураку всякому. Ко мне-то ты чего пристал? И… это… ну на самом деле… извини, конечно, но… оставь прибор в покое, вылезай.

— Да ничего я тебе тут не загубил, не волнуйся. И даже наоборот. Я вон… новую директорию создал и даже начал уже в ней работать. За тебя.

— Как это «за меня»?

— А вот так. Мы с тобой вчера на бильярде играли?

— Вроде бы. Я плохо помню.

— Вот. Вот поэтому ты мне и проиграл.

— Это в бане было?

— В бане. Я-то к тому моменту вздремнул уже и… вроде бы и оклемался. А ты нет.

— Ну и что ж тут такого? Бывает.

— Бывает, — кивнул Андрей Иваныч. — А на что мы играли, помнишь?

— На что?

— Не помнишь. А играли мы с тобой на книжку. Ты проиграл. С тебя книжка. А долг с игры… это, батенька ты мой, дело святое. И простить его тебе я не в праве. Но поскольку человек я добрый, чувственный, можно сказать, аж до слезливости и люблю тебя как брата, то вот и набросал тут в двух словах некую жизненную концепцию, о которой ты мне вчера, отсвечивая голым задом, полночи талдычил. Не дословно, правда, у меня получилось, но… в общих чертах. И лексика твоя сохранена, большей частью. Просто я изложил покомпактнее. Ты-то все забыл, а я зафиксировал.

— Ты чего, Андрей Иваныч, опупел? Какая, на хрен, концепция? Какая книжка? И чего это ты у меня здесь без порток расселся?

— Голый я оттого, что душ недавно принял, пока ты спал, а халат у тебя в доме только один — твой. Я его надевать не стал. А говорили мы вчера о том, что хватит тебе в газетенках этих бульварных ерундистикой всякой заниматься — все равно ведь ни славы, ни денег, а напиши-ка ты, братец, книжку. А уж я ее раскрутить сумею, будь уверен. Грех тебе, право слово, с твоими мозгами и дурака валять. Какие-то вы все здесь, в Питере… малахольные. Выгоды своей видеть не хотите. Ну представь: фотку твою на обложку забацаем — «шесть на девять» или даже «девять на двенадцать», а? Известность, почет. А может быть, и бабки. Ну разве плохо?

— Сам дурак, — Адашев затянулся сигаретным дымом, потом взглянул на сигарету и брезгливо поморщился.

— Не обо мне речь. Мы с тобой вчера водку пили? Пили. Об жизни говорили? Говорили. Не говоря уже об смерти. Ты умничал? Умничал. И очень даже занятно. А у меня сейчас в издательском деле… короче, свой конкретный интерес имеется.

— И что дальше?

— Как что? Вот я на кон и поставил… ну, если ты проигрываешь, с тебя книжка. Раз уж ты просто так не желаешь. Сначала одна, а там посмотрим.

— А если ты?

— Если я проигрываю?

— Да. Тогда что?

— Ничего… — Андрей Иваныч пожал голыми плечами.

— Вот так вот мы договорились, да?

— Ну да. По-моему, все честно. Ты и проиграл.

— Не может такого быть. А во что мы играли?

— В «пул».

— Тем более. Там же лузы, как… туда на тракторе въехать можно.

— Все правильно. Ты и положил четыре шара подряд, прямо с разбивки. А потом у тебя черный упал. Ты и проиграл. Теперь отвечай. Тем более что — повторяю — вон, я твои вчерашние разглагольствования записал своими словами. На всякий случай, для памяти. — Андрей повернулся к компьютеру и щелкнул клавишей.

Гурский подошел к нему, встал за спиной, протянул руку к мануалу и вернул текст на самое начало. Прочел.

— Чушь какая-то, — сказал он в раздумьи. — Не мог я так говорить. Я вообще фаталист. Что выросло, то выросло. На все Божья воля. Нет. Не мог я такого говорить, разве что пьян был.

— Ну-у… это уж… не без этого.

— Вот меня и понесло, видимо. Но… вот это вот все, — он постучал пальцем по экрану монитора, — полная белиберда, причем манерная. Сплошное дурновкусье.

— Это ты сегодня так говоришь. А вчера рассуждал совершенно иначе. Ты что же — беспринципен по природе своей?

— Да. Именно. Я абсолютно беспринципен. В этом мой основной жизненный принцип.

— А долг с игры?

— Забудь. И вообще… не наезжай, а? У меня и без того башка, как… я не знаю что. Горячая и мягкая. Как жопа.

— Фу, как грубо.

— А мозгам своим мы и без написания книжек применение имеем. Свое собственное.

— Да? И какое интересно?

— Всякое. Как карта ляжет.

— Ага. То-то у тебя черные шары в лузу валятся.

— Бывает. Не без этого. Но чаще все-таки выигрываем.

— Ну и ладно. Тебе жить. Я, вообще-то, хотел как лучше. У тебя планы конкретные на сегодня есть?

— Да есть дела кое-какие. А у тебя?

— Ой… — зевнув, потянулся Андрей Иваныч, — даже уж и не знаю. Я. вроде все уже сделать успел. Так… несколько звонков еще… да и домой поеду. Ну, в крайнем случае, до завтра задержусь.

— Давай вот чего, — Гурский задумался. — Давай я тебе ключи оставлю на всякий случай, ты же всяко только вечером поедешь, даже если и сегодня?

— Скорее всего.

— Ну вот. А я к тому времени вернусь. Заодно и провожу.

— А у тебя дела твои надолго?

— Трудно сказать. Вряд ли. Мне тут с человеком одним встретиться нужно. С профессором Барановым.

— А он кто?

— Генетик. Всеми уважаемый.

— И зачем тебе?

— Да… там материал один занятный может получиться. Мне у него проконсультироваться нужно. По поводу телегонии.

— «Теле…» что?

— Телегонии.

— А это еще что такое?

— Потом расскажу, — Александр погасил сигарету и пошел в ванную.

Вернувшись в комнату, Адашев-Гурский застал Андрей Иваныча одетым и говорящим по телефону.

— А вот и Александр, — сказал Андрей в трубку, — дать его?

— Кто это? — спросил Гурский.

— Петр, — Андрей Иваныч протянул телефонную трубку, — держи.

— Алло, — Гурский приглаживал одной рукой влажные волосы, — привет, Петька. Ты как, жив?

— Да вроде… — вздохнул на том конце провода Волков. — Ты там чего делать собираешься?

— Предлагаешь продолжение банкета?

— Н-ну-у… а ты категорически против?

— Но ведь не с самого же утра.

— Почему?

— А тебе одиноко?

— Да не совсем… но все равно скучно как-то без компании.

— Понятно. Вот что, слушай… давай-ка, я тебе пока Андрей Иваныча для поддержания компании доставлю. Ты как? — взглянул он на Андрея.

— Отчего же с хорошим человеком водки не выпить? Пусть даже и с самого утра, — рассудил тот. — Что ж мы, не русские люди?

— Ну вот, слышишь? Я его у тебя оставлю, а сам к вам потом присоединюсь. У меня дела сегодня кое-какие. С собой захватить что-нибудь?

— Да ничего не надо, у меня пока все есть.

— Ну ладно. Жди.

— А когда вы приедете?

— Да сейчас и подъедем.

— Вот. А у меня здесь все вместе и позавтракаем. — Волков повесил трубку.

— На вот, держи. — Адашев запер входную дверь своей квартиры и протянул ключи Андрей Иванычу. — Мало ли… пусть у тебя будут, на всякий случай. Хоть и вряд ли ты сегодня куда-нибудь от Петра выберешься.

— Думаешь?

— А то я не знаю…

Они стали спускаться по ступеням.

— А балкон у тебя замечательный, ни у кого такого не видел, — хмыкнув, тряхнул головой Андрей. — Это ж кому такая фантазия в голову пришла, чтобы выход на него прямо с кухни?

— Бог его знает. Там… ну на той стороне, где у меня кухонные окна, вообще сплошной брандмауэр. Из одной еще квартиры только окна и выходят. Этажом ниже и… чуть в стороне. А балкон на всей стене единственный. Мой.

— Классно.

— Так уже и было, когда я въехал. И кто его туда прилепил…

— Замечательный балкон. Единственный в своем роде.

— Мне нравится.

— Слушай, и тем не менее, что это за «телегония», о которой ты у генетического профессора проконсультироваться хочешь? Это смешно?

— Почему «смешно»?

— Ну как же… если несмешно, то стало быть и неинтересно. Можешь не рассказывать.

— Видишь ли… присылает некий мужик в редакцию письмо и фотографию. На фото — симпатичная такая тетка с двумя детьми, мальчиком и девочкой. Это, как он пишет, его жена и дети. Родила их его законная супруга, состоя с ним в законном браке. Сначала девочку, а потом мальчика. Дочурке пять лет уже, а мальцу два годика.

— Пока не смешно.

— Погоди. Семья-то, с точки зрения средней полосы России, самая обыкновенная, славянских кровей, и девочка — вылитые родители: беленькая, носик картошечкой, короче, все как надо. А вот сынок черненький.

— В каком смысле?

— Совсем черненький, весь. Вылитый Нельсон Мандела.

— О-от ведь как, а? И что говорит?

— Сынок?

— Мамаша.

— Ну как… мужик — это он в письме кается — на нее чуть не с кулаками! Как так, дескать?! Это ты чего удумала? А она ему: «Жила я только с вами и больше ни с кем». Но… дескать, вот, до замужества… еще до того, как с этим вот— своим законным избранником познакомилась… был грех, чего уж теперь. Но что было, то уже давно быльем поросло. Кто ж знал, что у них, у мавров, кровь такая ядовитая?

— О-от ведь как, а? Етит твою мать…

— Мужик весь бурлит, чуть до развода дело не дошло, но… есть ведь любовь на свете, иначе повернулся бы да ушел. А этот стал литературу всякую поднимать, выяснять, спрашивать, и узнал где-то, в результате своих изысканий, про существование «покровного эффекта», иначе называемого телегонией. Прослеживается, мол, такое явление, описано в научной литературе.

И те, кто чистокровных лошадей или собак ценных пород разводят, прекрасно об этом осведомлены. Телегония, и все. Покровный эффект. Чего тут поделаешь? Ну, на том мужик сердце свое и успокоил. Но, видать, не до конца, раз свою семейную фотографию прислал и письмо к ней приложил с вопросом: «Как так, дорогая редакция? Я тем не менее недопонимаю». Ну и вот… мне любопытно стало, я и решил разобраться. Это ж, представляешь, что получается? Это выходит, что каждая женщина просто, как матрица какая-то, несет в себе информацию о каждом из своих любовников и может в самый неподходящий момент любого из них во плоти воспроизвести. А? Тебе это как?

— Так это выходит, если я…

— Приезжаешь, к примеру, в Парагвай. Влюбляешься там в прекрасную Кончиту. Убиваешь навахой на дуэли, в честном поединке, ейного мужа, дона Педро, а затем, как порядочный человек, на этой самой Кончите женишься. Так?

— Та-ак…

— А она тебе потом, лет через пять, за все хорошее, что от тебя видела, рожает маленького дона Педро — один в один ее бывший муж.

— Маленького такого младенчика, но уже с усами, в сомбреро и с очень недобрым взглядом в мою сторону.

— Покровный эффект. Телегония. Смешно?

— Нет, Саша, это не смешно. Это страшно. Неужели так бывает?

— Вот хочу разобраться. Встречался тут с неким большим специалистом. Он, по его словам, с медицинскими материалами православных монастырей и храмов работает.

— И что говорит?

— Что говорит… Покровный, мол, эффект? А ка-а-ак же! Еще бы! Это же еще в монастырских книгах черным по белому написано! «Никогда не смешивайте, братия мои, ни кровь, ни ириду, ни кожные, ни волосяные покровы, иначе не родить вам чистую душу, способную к постижению Божьего разумения».

— «Ирида» это что такое?

— Радужка глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Он сказал.

— Слушай… по-моему, он о чем-то о другом говорит. Тебе не кажется?

— Кажется. Поэтому я и встречаюсь с профессором.

— А он в мире генетики авторитет?

— Безусловно.

— Вот и слава Богу. Саша… после твоего рассказа у меня просто душа не на месте. Ты уж выясни, пожалуйста, все досконально и мне потом сообщи. А то ведь… как жить?

— Жизнь прожить, Андрюша, не поле перейти.

Они вышли во двор и направились к подворотне, которая выходила на Малый проспект Васильевского острова.

— А Петр далеко отсюда живет? — спросил Андрей Иваныч.

— На Петроградской стороне. Сейчас тачку поймаем.

— А может, пешком? Погода хорошая. Очень я по Питеру гулять люблю.

— Ну давай до Среднего пройдемся, а там на маршрутку сядем. Как раз до Петькиного дома нас она и довезет.

— Давай.

— Заодно и мозги проветрим. Они неспеша побрели по тротуару. Ветер с залива трепал по небу облака, и в просветах проглядывало солнце.


Глава 3 | Шерше ля фам | Глава 5