home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 16

Харридж Уивер был черным, одетым в черное. Белой была только полоска его крахмального пасторского воротничка шириною в дюйм. Не считая, конечно, зубов и белков глаз.

Уивер стоял с невозмутимым видом, терпеливо ожидая своей очереди к офицеру иммиграционной службы. Он сбрил бороду, усы и бакенбарды и надел очки в тонкой золотой оправе, в которых абсолютно не нуждался. Сейчас его внешность полностью соответствовала фотографии, вклеенной в его алжирский паспорт на имя преподобного Жерара Путо, выданный 20 февраля 1969 года.

Офицер кивнул Уиверу в знак того, что подошла его очередь. Уивер приблизился к необъятных размеров столу и представил свои документы. Сначала служащий проверил, нет ли фамилии Путо в списке лиц, скрывающихся от уплаты налогов, а также в списке преступников, разыскиваемых полицией, затем спросил пастора, как долго он собирается пробыть в Великобритании, где планирует остановиться и какова цель его визита. Все три ответа Уивера были ложью, однако весьма правдоподобной и не вызывавшей подозрений.

Он миновал иммиграционный и таможенный контроль без проблем. В первый раз за последние четыре года он рискнул собой, своей свободой. По крайней мере, той свободой, которая ему еще оставалась. Он не доверял закону белых и, следовательно, не мог полагаться на тот пункт соглашения о выдаче преступников между Великобританией и США, где утверждалось, что данное соглашение не распространяется на политических беженцев.

Уивер считал себя политическим беженцем, но ЦРУ, ФБР и прочие белые охотники за людьми его к таковым не относили. По их утверждению, он совершил убийство и скрылся, спасаясь от правосудия. Он не убивал, но если он вернется или его схватят, ему придется ответить за чужое преступление.

Четыре года изгнания сильно изменили Уивера. Жажда борьбы и победы была загнана глубоко внутрь, но от этого не ослабела, а наоборот, усилилась. Издалека, из-за океана, ему лучше был виден яростный гнев его чернокожих братьев, понятнее истоки вражды и причины поражений. Сидя под палящим североафриканским солнцем, Уивер гораздо отчетливей видел цель, к которой они стремились. Все еще стремились. Теперь он с горечью понял, какими наивными они были раньше: требовали признания своих прав, бросались в левые крайности, пытались действовать только в рамках закона. Очень скоро им пришлось убедиться, что закон не на их стороне, и даже если им удавалось найти в нем лазейку, то белым ничего не стоило заткнуть ее, издав новый закон.

Четыре года назад Уивер не мог быть настолько объективным. Он никак не мог оправиться от унижения: ему пришлось бежать, спасая свою жизнь. Бежать, чтобы спастись от снайперских винтовок белых, от их газовых камер, от клеток, где они продержали бы его всю оставшуюся жизнь.

Бывало, Уивер часами ходил по солнцепеку, снедаемый жаждой мести. Его мучили воспоминания о той ночи в Нью-арке, когда тысячи пуль свистели вокруг них, и одна пробила сердце его другу, его брату Джорджу. Полицейские убили его и обвинили во всем Уивера. Он знал, что им ничего не стоит расправиться с ним. Один из его братьев саркастически заметил по этому поводу, что у белых все схвачено.

Уивер помнил побег очень смутно. Сначала в багажнике автомобиля, потом скрючившись на заднем сиденье; при этом на всякий случай несколько раз меняли машины. Потом на моторной лодке из маленького прибрежного городка во Флориде. Помнил страх перед морем и облегчение, когда они доплыли до Барадеро на Кубе и оттуда джипом в Гавану, где он прожил неделю и где к нему отнеслись очень хорошо.

Наконец он добрался до Африки, где ему предоставили политическое убежище, за что он был благодарен. Он радовался, что теперь ему ничего не угрожает, но враг стал для него недосягаем – это было его трагедией. Ему оказалось нелегко привыкнуть к новому окружению – в какой-то степени ему помогали письма, свежие газеты, выпускавшиеся Движением, и редкие посещения братьев. Но эти визиты действовали на него угнетающе. Он чувствовал себя искалеченным ветераном, которому уже не встать в строй. Когда он заговаривал с ними о возвращении, на словах они одобряли его, но по глазам он видел, что они в это не верят.

Ему помогло пережить это трудное время то, что он начал писать книги. Он пришел к этому ремеслу, хотя и не верил в слова. Он высказывал мысли в микрофон, а потом, прокручивая пленку и слушая свой голос, еще больше убеждался в их правоте. Когда он облек мысли в слова, ему стали ясны прошлые ошибки. И не мелкие, а главные, принципиальные: черный пойдет за черным, не раздумывая и не страшась. Уивер верил, что его теория справедлива, и в конце концов так и будет, но сейчас ожидать этого не приходится. Для толчка потребуются драматические события. Великие революции прошлого с их героями и мучениками теперь не годятся для примеров: они устарели. Восстания масс стали в наши дни бессмысленными из-за всесторонней, научно организованной системы слежки и подавления, на которую опирается современная тирания белых.

Человек послабее, вероятно, смирился бы с судьбой и обратил свою энергию в другое русло, чтобы сделать жизнь легче и приятнее. Но не Уивер. Пойдя на компромисс, он не утратил веры и вложил в книги всю силу ненависти, на какую был способен. Он выпустил две, сотрудничая со всяким, кто готов был его печатать. Его дух не был сломлен, Уивер верил, что его время еще придет.

Изгнание сделало Уивера мудрее.

И гораздо опаснее.

Но никто не догадался бы об этом, глядя, как он выходит из такси напротив церкви Святого Эдварда. Он одарил водителя приветливой улыбкой и жалким шиллингом на чай, захлопнул дверцу и притворился, будто изучает схему улиц, – на самом деле это была брошюрка «Как уцелеть в авиакатастрофе», выданная ему в самолете авиакомпании «Эр-Франс». Как только такси укатило, он взял багаж и перешел через улицу, направляясь к машине, в которой его ждал Чессер.

Уивер открыл дверцу и зашвырнул чемоданы между сиденьями. Все молча. Без единого слова. В первый момент Чессер не мог поверить, что перед ним тот же человек, с которым он встречался два дня назад в Париже, – так изменил его костюм пастора.

Чессер легко нашел Уивера. Просто позвонил в Алжир в Министерство по делам печати и попросил дать номер его телефона. Ему, разумеется, отказали, но вежливый министерский служащий предложил ему оставить свои координаты, чтобы Уивер мог связаться с ним сам. Чессер назвал свою фамилию и лондонский номер телефона. Через два дня раздался звонок из Алжира – это был Уивер. По его настороженному тону Чессер понял, что лучше не пускаться в сентиментальные воспоминания о добрых старых временах, а сразу перейти к делу. Он коротко изложил суть предложения, не скрывая ничего. Уивер проявил осторожный интерес. Он настаивал на предварительной встрече в Париже, на нейтральной территории, вместо того чтобы рискуя жизнью ехать прямо в Лондон.

В Париже они обо всем прекрасно договорились. Чессер ожидал, что Уивер будет задавать вопросы о проекте, но ошибся. Уивер хотел проверить, не заманивает ли его Чессер в западню. В Париже в гостиничном номере они пили виноградное вино «Шато Лафит» прямо из бутылок. Каждый из своей. Примерно на середине разговора они поменялись бутылками, что означало согласие Уивера на предложение Чессера. За миллион долларов.

Они медленно тащились по забитым улицам Вест-Энда. Уивер снял очки, потер переносицу и несколько раз моргнул.

Потом расстегнул воротничок, с силой оторвал его и облегченно вздохнул.

– Эта дрянь меня доконала, – сказал он.

За все время, что они ехали, стояли и снова ехали, он больше не сказал ни слова. Просто сидел и пялился на людей на улице, в основном, на девушек.

Чессер помнил, каким общительным парнем был Уивер раньше, году в пятьдесят первом-пятьдесят втором. Огромного роста, он был лучшим защитником университетской футбольной команды, но и в учебе его успехи были ничуть не меньше, если не больше. Словом, у него было все, что требуется для хорошей карьеры, за исключением тех бессмысленных требований, которые иногда выдвигают в высшей школе.

В это время Чессер ушел из общежития: у него появилась подружка, которая часто оставалась на ночь, из-за чего он постоянно пропускал утренние занятия. Звали ее Джессика. Чтобы доказать, что у нее широкие взгляды на политику и секс, она вела себя дерзко, даже вызывающе. Она-то и познакомила Чессера с Уивером. У нее было много знакомых среди радикальных элементов, боровшихся за интеграцию.

Чессер не имел ничего против интеграции, он был лишен предрассудков. Тут ему все было ясно. Но в отличие от большинства своих товарищей, он не испытывал чувства вины, которое требовало бы от него активных действий. Поэтому он предоставлял другим возможность произносить речи на собраниях и редко ходил на митинги. Это было нужно им, а не ему.

Именно это и нравилось Уиверу в Чессере. Трудно постоянно ощущать себя целью борьбы. Они с самого начала поняли, что им легко друг с другом. Уивер часто забегал к Чессеру за книгами или поношенной одеждой. Чессер, в свою очередь, сидя по субботам на трибуне и глядя, как отчаянно сражается Уивер, ощущал свою принадлежность к происходящему на поле.

К концу футбольного сезона, когда Уивер перечитал все книги, купленные на деньги отца Чессера, они по-настоящему сдружились, хотя трудно было представить более разных людей. Они даже шутили, что стали родственниками, так как Джессика к тому времени бросила Чессера и перебралась в постель Уивера.

Это была хорошая зима для Чессера, пожалуй, лучшее время его юности. И все благодаря Уиверу. Но однажды кончившись, оно больше не вернулось. После весенних каникул Уивера уже не было в колледже. Он украл машину, набил багажник марихуаной и сломал три ребра полицейскому при аресте. Из тюрьмы он написал Чессеру письмо – извинения, высказанные сердитым тоном. Он даже не пытался оправдываться. Чессер тут же отправил ему в ответ длинное послание, но Уивер сидел в тюрьме, а он учился на адвоката – их пути расходились.

И теперь, спустя почти двадцать лет, в Лондоне, Чессер сказал ему:

– Я прочел твою книгу.

– Когда?

Неожиданный вопрос. Чессер быстро решил, что лучше сказать правду.

– Вчера.

Уивер кивнул. Он так и думал. Чессера нисколько не интересовала теория превосходства черной расы над белой. С того момента, как книга поступила в продажу, прошло уже восемь месяцев. Расходилась она хорошо, но тем не менее не значилась в списке бестселлеров. И, что гораздо хуже, прибыль, полученная от продажи книги, была конфискована. Находившийся в изгнании Уивер не получил ни гроша, об этом позаботился его давний враг – американское правительство. Несмотря на это, по его словам, он только что закончил следующую книгу.

– Что за книга? – поинтересовался Чессер.

– Руководство для революционеров.

– Приключения?

Уивер даже не улыбнулся. Они снова попали в пробку. Он не отрывал глаз от хорошенькой блондинки, усаживающейся в машину. На ней была юбка с высоким разрезом, и когда она устраивалась на низком сиденье, были видны ее ноги. Девушка захлопнула дверцу, и Уивер сказал Чессеру:

– Ты совсем не изменился.

Фраза прозвучала почти осуждающе, хотя он этого не хотел.

– Зато ты изменился. – Отомстил Чессер. Уивер хмыкнул.

Чессер чувствовал себя не в своей тарелке. В Париже он тоже испытал нечто подобное, но тогда ему помогла выпивка, и он отнес неловкость встречи на тот счет, что они очень давно не виделись. Однако теперь он понимал, откуда взялось это ощущение. Причиной был Уивер. Он ни на минуту не давал собеседнику забыть о черном цвете своей кожи. Чессер уже не мог просто не обращать на это внимания. Уивер постоянно подчеркивал разницу между ними. Чессер почувствовал бы эту разницу, даже если бы встретил Уивера с завязанными глазами. К добрым старым временам не было возврата, и Чессер недоумевал, зачем они снова вместе.

Уивер взял одну из своих сумок, ту, что поменьше, поставил себе на колени и расстегнул молнию. Ему нужны были сигареты, но он не стал просить у Чессера.

Чессер успел заметить у него в сумке пистолет. Черный, тридцать восьмого калибра.

Уивер закрыл сумку, и она осталась стоять у него на коленях. Он взял зажигалку с передней панели.

– Ты ведь не интересуешься политикой? – спросил он.

– Однажды я поспорил, кого выберут, и выиграл.

– Это был Никсон? – Уивер произнес это имя с отвращением.

– Не угадал. Мисс Рейнгольд.

Перед Чессером снова был тот Уивер, которого он помнил, и ему стало гораздо легче. Он подозревал, что в глубине души Уивер не так уж сильно изменился.

Уивер поднял руку, как будто хотел что-то остановить. Он едва сдерживал смех.

– Давай договоримся: я делаю свою работу, получаю, что мне причитается, и отчаливаю. Усек?

– Еще бы.

Уиверу было о чем беспокоиться. Если его арестуют в Англии – он покойник. Они убьют его по закону, но ему-то от этого не легче. Конечно, от смерти не уйдешь, но Уиверу не хотелось умирать так бессмысленно.

– Давай не будем говорить о политике, – предложил Уивер. Чессер согласился и признался:

– Честно говоря, я так и не смог дочитать твою книгу заснул в самом начале.

Уивер не обиделся. Более того, это говорило в пользу Чессера. Он не знал ни одного белого, который уснул бы, читая яростные нападки на свою расу. Уивер успокоился – ведь ой доверял этому человеку свою жизнь в буквальном смысле слова.

Чессер же раздумывал о том, наступит ли такой момент, когда черные обретут все, что хотят, и даже больше. Он надеялся, что Уивер доживет до этого дня, и за него, Чессера, будет кому поручиться. Он так глубоко ушел в свои мысли, что не видел дороги и едва не врезался в стоящий у тротуара грузовик. Чессер резко затормозил. Инстинктивно просигналил пару раз. Обернувшись к Уиверу, он ухмыльнулся и, гуднув еще разок, спросил:

– Знаешь, кто я такой? Уивер пожал плечами.

– Визгливый ублюдок, – сообщил Чессер, все еще стараясь развеселить его.

На этот раз у него получилось. Уивер смеялся так, что едва не задохнулся. Придя в себя, он спросил:

– А кто я, знаешь? Чессер кивнул.

Уивер все равно сказал ему:

– Большой черный мудак!


ГЛАВА 15 | Империя алмазов | ГЛАВА 17