home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЧАСТЬ 1

Признаюсь, с некоторым трепетом поднималась по знакомым разбитым ступеням. Я думала, что, когда войду, у порога будет лежать труп. Хотя этого, конечно, быть не могло. Дверь открыли, и огромная фигура заслонила проход. Вопрос был задан с неожиданной и несовременной деликатностью, что-то вроде того, что мне угодно, не помню хорошенько, и я удивилась, как мало была к нему подготовлена. Да откуда же я знаю. Я по поводу Руслана, не нашла ничего лучшего, как сказать, я. — Лариса! — Из комнаты откликнулись. — Тут Руслана спрашивают, должно быть, к тебе. Пускать? — Должно быть, он умел читать мысли через стену или по каким-то иным признакам узнавать, что получил разрешение, потому что я ничего не услышала, но фигура посторонилась. По привычке двинулась было прямо, но была поправлена: "Не сюда".

В конце длинного коридора, в котором я раньше не бывала никогда, был виден свет из двери. Верзила не отставал, и это походило на то, что меня конвоируют. Появилась мысль, что, скорее всего, уже не выйду отсюда, и ему очень удобно, сзади, а горбун только зря прождет, о чем я думала с мстительным удовольствием. Как будто он был в чем-то виноват. Но ведь это же я его сама попросила мне помочь. Но в тот момент мне захотелось, если мне и суждено погибнуть, чтобы кому-нибудь и по любой причине это доставило хоть какую-то неприятность. Убьют, разрежут на части. А чтобы добро не пропадало и так скрыть следы легче, съедят.

Эта дурацкая фраза, которая вот в таком виде и возникла у меня в мозгу, меня развеселила, и я захихикала. Так, хихикая, я и вошла в комнату, на удивление стандартно и почти убого обставленную, я во всяком случае ожидала большего, в центре которой меня встречала рослая, большеголовая, коротко стриженная девка. У Руслана, конечно, было еще беднее, но ведь его и сослали подальше с глаз, к самому входу, так, по крайней мере, я тогда думала. Ее большие серые глаза внимательно и настороженно меня рассматривали. Но, странное дело, под их взглядом я почувствовала себя спокойнее и увереннее. Вероятно, так же и ему часто бывало, что его однажды и пленило, как оказалось, навсегда, решила я.

— Вы хорошо знали моего мужа?

Я подтвердила.

— Но этого не может быть.

Я, и когда была молодой, не считала себя красавицей, но тут даже я бы обиделась. И я обиделась.

— Я ему печатала.

— А, Вы машинистка, как же я не догадалась. Я должна была догадаться. Тогда понятно. Что же вы хотели бы узнать?

— Как это произошло.

— А зачем?

Ну не могла же я ей сказать, что поклялась найти и отомстить убийцам. Тогда бы она меня стала спрашивать, по какому праву я, что поставило бы меня в двусмысленное положение.

— Ну это только для начала. Чтобы, может быть, тогда найти, кто это сделал, — мужественно призналась я.

— Вы хотите провести собственное маленькое расследование, как же я сразу не догадалась, — повторила она. — Я бы сама хотела это узнать больше всего на свете. Вы, конечно, можете рассчитывать на мою помощь. Вашим следующим вопросом будет, где я в это время была и что делала? Вы садитесь.

— Не знаю, мне надо будет еще сначала подумать.

Я осталась стоять.

— Вот я Вам сейчас расскажу.

Непоздним вечером в дверь позвонили. Жена куда-то как раз отъехала, это себе тоже заметьте, и Руслан оставался в квартире один. Запахивая халат, он опять раскрывался, а Руслан его запахивал, теряя, оступаясь и ловя на ноги шлепанцы, пошел открывать. Он нарочно по дороге громко зевал, чтобы было еще естественнее, как будто только что встал с постели. Выстрелом далеко отбросило в прихожую. Так что Руслан, вероятно, даже не успел прежде увидеть, не то что рассмотреть стоящего перед ним мужчину. Что это был мужчина, следствие было уверено тоже.

Была восстановлена картина происшедшего. Не дожидаясь, когда дверь широко откроется, убийца просунул руку с пистолетом в образовавшуюся щель, приставил пистолет к груди Руслана, выстрелил, разнес Руслану грудь и легко побежал вниз по лестнице. Его (или ее) отступление даже нельзя было бы, видимо, назвать поспешным: квартира напротив пустовала, и преступник — или преступница — могли это знать. Сила выстрела, обожженные края раны и прочие признаки, в которых я все равно ничего не понимаю, позволили заключить, что выстрел произведен в упор.

Руслан бы еще долго пролежал перед остановившейся дверью до возвращения жены, если бы она, к счастью, если тут уместно это слово, не появилась минут через двадцать, то есть когда он был бы все равно уже мертв. Она, вернее — ее люди, потому что она, конечно, была неспособна, потрясена, поражена, ее обычная энергия парализована, так все потом говорили, вызвали милицию и скорую.

— Я была в театре, а Руслан не любил, никогда не ходил со мной, — объяснила Лариса.

— Это может кто-нибудь подтвердить?

— Конечно. Я же ходила не одна.

Также то, что выстрелили сразу, определили по разным признакам и приметам, в которых я не понимаю и поэтому не стала запоминать, по следам по обе стороны, по положению двери, по тому, как лежало тело, и т. д. Руслан и его убийца не задерживались, чтобы вступить в беседу, например, в какие-нибудь переговоры. Тут все сомнительно. Согласно официальной, то есть всеми принятой и неоспоримой, версии Руслан погиб из-за трагической ошибки.

На самом деле, конечно же, планировалось убийство не его, кому он нужен и чем мог помешать? а его супруги какими-то конкурентами, конечно, мафией, на которую мы всё у нас привыкли всегда валить и которую никто никогда не видел, и может быть, поэтому, может, ее и нет вовсе, я думаю, что это именно так. Как видите, я специально выясняла подробности и хорошо их знаю, иногда мне кажется, что я при этом была. Жена Руслана занималась бизнесом, что-то там продавала или строила, может быть, даже землю.

Да, в этом деле была еще одна странная, сначала показавшаяся загадочной и необъяснимой, потом, наоборот, с поразительной, какой-то успокаивающей легкостью объясненная и, наконец, ставшая ключом ко всему деталь. На Руслане, то есть уже на его трупе, конечно, был простенький, отчасти несколько грубоватый, но, учитывая плохое освещение, весьма эффективный грим: под носом приклеены чапаевские усики, а к подбородку — совершенно дурацкая и не подходящая к усам бородка клинышком. Он лежал совершенно голый, халат распахнулся, обнажил, распался, сполз по бокам прекрасного тела, с огромной дырой посередине груди, и этот грим!

Бороду поспешно отнесли на счет любви к розыгрышам и переодеваниям, на счет его часто лишенного вкуса, что так обыкновенно для поэтов, юмора. Святочный вид предназначался Ларисе, он думал, это она звонит. Как вы могли догадаться, я на нее первую подумала.

На нее вообще многое указывало. Конечно, я была далека от того, чтобы считать, что она спустила курок. Но могла кого-то послать. Тогда я и не подозревала, насколько близка к истине, хотя все происходило и не совсем так, как потом выяснилось, как я сперва думала и с чем мне теперь было бы жаль расставаться.

Для нее же — халат, зевки перед дверью, которые она должна была слышать, и шлепанцы, как будто он тут живет и хозяин. В этом было что-то принципиальное, или провинциальное, если хотите, какой-то вызов, обида, например.

Пока она рассказывала, по видимости, равнодушно, я не спускала с нее глаз, пытаясь проникнуть в то, что делается за ее безмятежным крепколобым лицом. Она очень переживает, даже страдает, но только виду не подает, сделала я наконец неприятно поразивший меня вывод.

Например, то, что она, это с ее-то возможностями, не то что у меня, оставила расследование милиции. Возможно, потому, что не была в нем заинтересована, не хотела его или прямо боялась. Конечно, я не могла бы ничего доказать, еще не располагая фактами. И могла сослаться разве что на одну интуицию да на некоторые обмолвки или, наоборот, недоговоренности Руслана, о которых сейчас же вспомнила, как только узнала о случившемся. Но кто и когда всерьез относится к интуиции. А теперь все это приходилось менять и думать заново.

— А теперь спрашивайте.

— Мне бы хотелось сначала немного подумать, — почти просительно повторила я, очнувшись. — Вы не возражаете, если я еще приду?

— Конечно, нет, напротив. Приходите, конечно, когда что надумаете, мне будет интересно, что у Вас получилось. Я распоряжусь, чтобы Вас без разговоров пропускали.

— А если я приду не одна?

Она, кажется, была удивлена и немного встревожена, что было мне приятно.

— А Вы уверены, что это разумно, посвящать в наши дела еще кого-нибудь? Впрочем, как считаете нужным. Бек! — позвала она. — Войди!

Я отметила про себя это ее "наши дела".

Он возник сейчас же, за моей спиной открыв дверь, как будто стоял за ней и ждал, и я оглянулась. Мой провожатый оказался гладко, до блеска, выбрит, его череп обнаруживал идеальную форму, если б у меня была такая, я тоже так носила, а глаза — узкие и далеко расставленные.

— Посмотри на нее и запомни. Если она еще придет, сейчас же проводи ко мне. Одна или в компании.

Он кивнул.

— Пошел вон. Что-нибудь еще? Я буду ждать.

Когда Бек, закрыв за мной, вернулся в комнату, она задумчиво перебирала полу халата, длинное полное бедро показывалось. На него-то Бек сейчас же и уставился.

— Ты как следует запомнил эту женщину? Не знаю, как у нее пойдет. Если проявит излишнее рвение. Я знаю таких, не остановятся, раз начав. Ты ее должен суметь узнать в любом виде. Тебе ее придется убрать, ты меня понял? Тогда иди ко мне.

— Что так долго? Я уж начинал волноваться.

— И был прав.

— Но ты их видела, видела? Тебе удалось (получилось) увидеть?

— Да. Один — верзила, совершенно бритый, Беком зовут. А она — стриженая ведьма.

Мне хотелось бы его помучить, чтобы он приставал, выспрашивал, а я как будто неохотно ему отвечаю. Даже, войдя, прошлась сначала по комнате. Но сразу не выдержала и стала рассказывать.

— Это еще не все, их должно быть больше. Тебе придется туда еще раз, чтобы меня свозить.

— Я знаю.

— Потому что я должен сам всех увидеть.

— Конечно, иначе зачем бы я тебя втянула. Но нам обоим надо себя так настраивать, что это может быть опасно. Чтобы не было никаких неожиданностей. Такие люди.

— Смотри. Не бойся ничего, смотри, как я тут себе сделал. Я сумею тебя защитить. — Он протянул, как будто погрозил, мне кулачок и провел пальцем по его костяшкам. — Знаешь, какой теперь удар? Я, когда сижу у себя и работаю, пишу или просто читаю, то от нечего делать вот уже много лет бью этим местом по ребру стола. Теперь очень твердые. Никому не советую.

Он вскочил и теперь стоял передо мной слишком близко. Отчасти машинально, знаете, когда отмахиваешься от неожиданного нападения, отчасти в шутку толкнула его руку, а он оступился, сплетая ноги, хватаясь и сдвигая кресло.

— Это была шутка, — сказал Руслан, задыхаясь и устраиваясь обратно, — я же все понимаю. Но я захватил и кое-что более существенное.

Он достал из сумки газетный сверток, развернул и протянул мне в ладонях показавшийся огромным пистолет. Я все равно в них ничего не понимаю.

— Умеешь пользоваться?

Я покачала головой, не решаясь взять в руки.

— А ты?

— Наверное, конечно. Только раньше не приходилось никогда.

Тоже хорошо. Нет, не такой я представляла себе помощь со стороны мужчины. Он аккуратно завернул и спрятал удивительный механизм.

Но я ведь и заранее знала, и не рассчитывала. Мне просто нужно было, чтобы он всегда присутствовал и всюду меня сопровождал, куда бы я ни направилась. Типа свидетеля. Для меня это было очень важно.

— Извини, что я тебя втянула. Буду чувствовать себя теперь виноватой.

— Почему ты меня, а не я? — очень мило, как всегда, обиделся малыш, что было мне приятно и всегда с ним примиряло. — Это же я сам, мне самому очень нужно.

— Об этом я тоже хотела поговорить.

Он смотрел на меня, изображая собой вопрос, что ему очень шло. Когда говорил, то подавался вперед, а заканчивая фразу, откатывался на горбе. Что делало его совершенно похожим на перекатывающуюся в кресле луковичку. На время расследования мы договорились перейти с ним на "ты".

— Я бы хотела, прежде чем приступить ко всему этому, сперва выяснить, зачем это тебе. Так и мне будет спокойнее. Чтобы не возникало неожиданностей. И лучше друг друга понимать. А потом, если хочешь, я скажу, зачем — мне.

Он молчал. Мне с самого начала казалось, что об этом деле он знает больше моего.

— Может быть, потому, что он немного меня презирал, мне казалось. Тогда найдя его убийц — это же было бы лучшим способом ему отплатить, как ты считаешь? С тех пор я чувствую себя как будто связанным каким-то честным словом.

— А я думала, что тут дело в имени. Когда он погиб, ты должен чувствовать себя очень одиноким.

Он засмеялся.

— Или свободным.

— Нет. То было два Руслана, один большой, другой — маленький. А теперь только ты остался.

— Я его мало знал. Никогда не был особенно близок, относился же скорее плохо, чем хорошо.

Он говорил задумчиво. Он меня не спросил, зачем — мне, а сама я не сказала.

— И не ты один, — заметила сидящая напротив меня немолодая некрасивая маленькая женщина, желтокожая от частой мелочи пигментных пятен и с узкоглазым нерусским лицом. — Я слышала, как о нем отзывались очень зло. Даже сейчас, когда его нет.

— Но он же сам виноват. Он себя вел так.

— А мне он всегда нравился. И стихи его, и проза, когда он стал ее писать. А Вам? В смысле — тебе. Хотя, конечно, меньше.

Говорила задумчиво.

— Мне — нет.

— Понятно. Я согласна, что он сам себе все время вредил, бегал как угорелый, суетился. Потом еще эти рецензии, которые всех настроили.

— Приставал ко всем с предложениями. От него было трудно отделаться. Ловил везде, подстерегал, звонил и уговаривал. Заставлял участвовать в предприятиях, которые никогда не удавались. А в них никто не верил с самого начала.

— Но все равно соглашались.

— Ему было трудно отказать.

— Он был очень красив.

— Нет, конечно. Просто очень настойчив. — Я даже улыбнулся, она меня не слушала. — Он не хотел и не мог научиться понимать людей, разбираться в них, чего они хотят, как надо строить с ними отношения. Он думал, что все одинаковые. Поэтому постоянно попадал впросак.

— Как с тобой, например? То есть — с Вами. Но он же действительно хотел, как лучше, что-то сделать, я не знаю. Он же для всех старался и думал, что у него получится.

— Может быть. Не уверен. Может быть, но если только для себя, стать деятелем, то есть добиться положения, авторитета. Да, это скорее всего.

— Это не самое худшее, что могло бы с его стороны быть.

— Но все получилось противоположным образом. Конечно. Просто я устроен иначе.

Я опять улыбнулся, подумав о двусмысленности слова «устройство» в применении ко мне и высокому, длиннорукому, темнокожему Руслану.

— Будешь кофе?

— Пожалуйста, если не затруднит.

— Нет, конечно.

Она меня тоже, кажется, поняла в этом смысле. Смутилась. Я сейчас же рассердился на нее, на Руслана, на себя — за то, что сержусь на Руслана. Меня раздражали и его стихи, и он сам. Впрочем, я здесь не показатель. Известно, что пишущие чаще всего отрицательно относятся к работе друг друга. Галя встала, чтобы приготовить, так ее звали.

А еще ее звали Галиной Георгиевной или просто ГГ. Она была самой недорогой машинисткой, какую я знал. Хвасталась, что печатает с любого черновика, и пропускала абзацы или, наоборот, один и тот же печатала дважды. Мне всегда казалось, что она делает то или другое в зависимости от своего вкуса или настроения. Конечно, это происходило бессознательно, она не замечала. А я стеснялся ей сказать. Она думала, что печатает без ошибок.

Я почувствовал, что моя обычная раздраженность опять берет надо мной верх, и решил получше следить за собой. Мне это может повредить. Да ей просто нравилось печатать литературные тексты, где что-то происходит или описывалось.

— Когда приезжал, обязательно привозил что-нибудь: флакончик, шейный платок, какую-нибудь смешную игрушку. И он умел их говорить. Мне кажется, что он действительно вас всех любил. — Мне показалось, что она меня как будто уговаривает. — Я имею в виду, ему нравилось быть с вами.

— Естественно. Он же провинциал и, конечно, изголодался по интеллектуальному общению. Он для этого и приехал. (Хотя я отлично знал, зачем он приехал на самом деле.)

— Такой наивный, — говорила ГГ, не останавливаясь. — Часто говорил, но не зло, а смеясь, что я то пропущу абзац, а другой напечатаю дважды. А я до него и не знала. Я же думала, что печатаю без ошибок. Очень наивный. Он считал, что это зависит от моего настроения. Если не нравится, то пропускаю, а как что особенно придется по вкусу, то повторю.

Она счастливо засмеялась, а я подумал, что он меня и в этом опередил. По крайней мере говорил ей то, о чем я не решался.

— С тех пор я стараюсь следить получше за собой. Я что, по-прежнему то пропускаю, то по нескольку раз одно и то же?

— Нет, больше нет, конечно, — испугался я. (Хотя это было с ней именно так.)

— Да Вы ведь все равно не скажете. А Вы всегда про меня знали? Вот видите, а говорил только он один. Его кто угодно мог убить.

— На самом деле ты же так не думаешь.

— Разумеется, нет. Я знаю, что у тебя есть собственная версия на этот счет. Вы мне ее скажете? Впрочем, я догадываюсь. Но ведь это тоже не новость (здесь же нет ничего нового), я уже слышала что-то подобное.

Ну не могла же я ему так прямо и сказать, что сама поначалу на нее думала, но уже успела разочароваться в этой идее, которая теперь представлялась мне еще более фантастической, чем общепринятая версия.

— Нет, конечно.

— Я бы хотел сначала, когда все соберутся.

— Да они же уже скоро пойдут один за другим, я думаю, я подожду. Так прямо и потянутся, и потянутся. Не знаю, зачем тебе это нужно, они же никто не знает ничего. Но ты поставил условие, а я тебя сама же позвала, значит, должна слушаться.

— Говорят, в малом знании много мудрости. А ее-то нам с тобой и не хватает. Они нам помогут, сами о том не подозревая. Да откуда мы все можем точно узнать, что знаем или видели. Мы часто видим то, о чем не знаем. И наоборот.

Я не хотел быть с ней искренним и признаваться, зачем на самом деле все это устраиваю. Или, может быть, я стыдился, как вы думаете?

— А-а, — отмахнулась я. — Хотите, хочешь, я тебе лучше его немного почитаю, у меня сохранилось. Ты же, верно, и не знаешь у него ничего.

— Конечно. Хотя он мне что-то читал. Но это может помочь в расследовании. Будет интересно сравнить.

Он прятался за дверью. Я догадалась, что это он, по звонку, у него была особенная манера, которую я очень чувствовала. Но выглянула, а потом вышла, как будто не знаю. Он подхватил на руки и понес меня в комнату, на отставленном мизинце зацепленная за стягивающую ее бечевку коробочка.

Нежно прижимаясь к нему.

Бережно придерживая.

Боясь, что уронит.

Драгоценную ношу, а именно: немолодую желтокожую женщину с острым вырезом нерусских глаз.

А я отбивалась, смеясь и размахивая руками. Что ты делаешь, прекрати немедленно. Там поставил на пол. Посмотри, что я принес. Развязывая.

Мой любимый его рассказ начинался как будто с середины.

убивал впервые, то плакал. этому предшествовали очень долгие взаимоотношения, о которых если рассказывать, вы соскучитесь. ссоры, доходящие до драк, сменялись приступами истерической нежности. счастливо смеялась, когда он вспоминал, как ревновал. сходились и расходились, она забирала детей. приезжал, пытался что-то объяснить, она бросала в него посуду, а он — предметы мебели

он ей позвонил и сказал, что хочет встретиться. она, конечно, обрадовалась, как всегда. но только ведь опять поскандалим. а потом я буду жалеть. нет, он сказал, я хочу, чтобы больше, кроме нас, никого не было. к бабке отправила детей. тут был очень приятный для нее намек, обещание страстных занятий, которым он хочет предаться каким-то особенным образом. ее почти изводило ожидание

прошелся через все комнаты, а она улыбалась в коридоре. действительно никого. что-то почувствовала во взгляде, попыталась увернуться у стены. ударил ее под грудь, за волосы свалил на пол. рот заклеил скотчем, руки привязал к ножкам тяжелого кресла, ноги — к буфету. отодрал немного ленту, чтобы услышать: тебя найдут, тебя найдут. Нет, он покачал головой, никто даже не подумает

распорол ей платье, которое специально надела. сначала отстриг ей соски и положил на лоб, потом, сходив к сумке за ножом и халатом, стал осторожно вскрывать тело от горла до лобка. привычно проделывая в жизни то, что раньше в воображении, он, не отрываясь, смотрел в ее глаза, сначала вылезающие из орбит, потом, наоборот, как будто уходившие и углублявшиеся, тускнея, внутрь

раздвигая и ловко отсекая внутренности и раскладывая их вокруг на полу, он плакал: "Прости меня, я не мог этого не сделать, ни о чем другом не думал, стал совсем больной, испугался, что превращусь и буду подстерегать других женщин. А так я освобожусь, стану опять обыкновенным." Самое интересное, что халат и нож не выкинул, как планировал, спрятав в ее доме под лестницей

сначала все с ним обстояло так, что, казалось, действительно достиг результата. успокоился и занимался обычными делами, которые тогда забросил. даже не вспоминал, как будто это не с ним происходило. знакомым, обсуждавшим ее чудовищную смерть, очень натурально говорил, что ему плевать. черствость немного шокировала. но не удивились, потому что знали о их отношениях

но через какое-то время сами собой вспомнились сначала ее слова "тебя найдут". а его не нашли. значит, он, как всегда, был прав. потом — уходившие, тускнеющие глаза, которые его завораживали. когда терпеть больше не было сил, сходил, трясясь от возбуждения и страха, за снаряжением. теперь он знал, что его ожидает. а с третьей жертвой освободился и от предварительного волнения

очень удивлялся открывшимся в нем способностям ловеласа. знакомился с женщиной и был страстен. он знал, что с ним счастливы, потому что он искренен, никогда не думая о том, что ему предстоит. а после никогда не вспоминал. о возникающем желании узнавал по труднопередаваемому ощущению, и никогда ему не сопротивлялся. теперь он хорошо знал, в чем была его ошибка в первый раз

копил в себе. сопротивляясь поднимавшемуся изнутри желанию и удерживая его, себя истязал. а оттого и действия его, когда им приходил черед быть, делались порывистыми, нетерпеливыми. а значит, и более мучительными для жертв. разделывая их, как он нам рассказывал, никогда не получал удовольствия. это бывало лишь механическим опорожнением себя, способом поскорее себя опустошить

Не знаю, почему, может быть, потому что был самый пространный у него. Мне всегда не хватало в его рассказах именно подробностей.

Почему не новость? Когда я чувствовал себя новатором, первооткрывателем. Им же и в голову не приходит. Даже немного волновался, как перед настоящим первым выступлением. Что их ждет. Как будто это я придумал сюжет, я их огорошу и наконец-то возьму свое. Даже благодарен по-своему Руслану. Он к ней тоже приходил и присутствовал при ее работе, к чему допускала немногих. Одним из них был я. Мне нравилось смотреть, как она это делает. Но все равно стеснялась, волновалась, часто оглядывалась, как если бы я присутствовал при ее купании или переодевании. В пожилой, напряженно согнувшейся над новенькой клавиатурой женщине есть что-то болезненно изысканное. Я бы, конечно, предпочел, чтоб она была еще и седой и от работы растрепанной. А она все стриглась и красилась, красилась и стриглась! Кофе закипел, и она опять встала за ним, не переставая читать. Но мне бы хотелось прежде проверить на слушателях, выговорить, как они отнесутся. Вот почему я хотел их всех дождаться.

— Руслан! — окликнул Руслан Руслана с середины проспекта, где остановился, пережидая машины. Обнаружив перерыв в их потоке, он сейчас же продолжил путь на ту сторону. За руку тащил за собой высокую, очень худую девушку в длинном, развевающемся вокруг нее пальто. Два зуба девушки далеко выдавались вперед, подминая нижнюю губу. Коллекционирует он их, что ли, подумал Руслан маленький. Поняв, что опять, как всегда, не сможет проскочить незамеченным, он приостановился, поджидая, и теперь снизу разглядывал обоих.

— Вот Вы где. Это Марина, — представил большой Руслан. — Она нам не помешает. Она моя кузина. Кузина — это двоюродная или троюродная сестра.

— Я знаю.

— А она троюродная, но все равно. За тобой и не угонишься, Вы что, не слышите, что ли, ничего. Мы Вам кричим, кричим.

— Я слышал.

— Разговаривать не хочется?

Английский полицейский пробковый шлем со свеже-ярко-желтой кокардой надет на меховую шапку, торчащую из-под него ушами, съехал, сдвинувшись, набок. А Руслан его поправляет. Он был ему мал на шапке и едва держался.

— Видишь, настоящий, из Англии, — он его снимал, — мне прислали. Это полицейский. А мне нравится.

Шлем очень подходил к его крупным чертам лица и черным, как смола, волосам. Но я не взял, и он опять сунул в него голову.

— Просто я задумался, — объяснил я ему.

— Вам куда? Походишь с нами? Нам туда нужно, — показывал Руслан в отходящий переулок, испугавший обилием снега.

Он меня взял за плечо.

— Маленький очень какой-то. Как ребенок.

— Ничего, я привык к себе.

— Я тоже привыкну, — пообещал Руслан. — Вы никогда не задумывались, отчего это всё так со всеми нами, что мы бегаем, суетимся, стараемся, как лучше, работаем много. Мы же всё работаем, правда? А толку никакого.

— Не знаю.

— Никто не уважает, а смотрят подозрительно, я бы даже сказал, пренебрежительно. Что ты там такое еще опять принес? Как на начинающих. И мы везде ждем, в редакциях, издательствах. Как будто побираемся или выпрашиваем. Ты же знаешь, как нас везде встречают.

— Да.

— Даже самые продвинутые из нас, у которых книги на других языках выходят. О них пишут, их называют, говорят о них. А когда дело доходит до новой вещи, то всегда так, как будто мы должны быть благодарны, что приняли. Почему?

— Почему?

— Потому что нас не боятся и не считаются. Раз мы не сила и каждый сам по себе. Помните, как в первую оттепель? Они же все вместе держались, шли такой свиньей или черепахой, как псы-рыцари. Потому-то у них все и получилось и они стали явлением. И так будет всегда. Если только…

— Если только?

— Мы сами о себе не позаботимся. Потому что больше некому. А с чего надо начать?

— С чего?

В том, что он говорил, не было ничего интересного для меня, потому что я все это слышал по многу раз от разных людей. Поэтому и неинтересно. Я старательно высвобождал ноги из снега, в который он меня спихивал, держа за плечо. Ощупывал впереди себя, ища твердое, и глубоко проваливался опять. А он, бросив меня, наблюдал, как я вытаскиваю ноги.

— С журнала собственного, как Ленин. Это меня жена научила. То есть потом, конечно, будет и издательство, чтобы наши книги выходили. Но сначала, она говорит, что журнал. Совершенно гениальная женщина и все-все понимает. Вы не согласны? Как в 60-е, когда "Юность".

— Согласен, конечно.

— Где мы могли бы своих печатать. Тогда бы мы посмотрели, было бы совсем все по-другому, как они теперь к нам приходят. А мы бы их заставляли бы тоже ждать, а потом бы не брали, не брали. Она мне обещала целый этаж купить, — он назвал крупное издательство, в котором ему купят этаж. — Вы знаете мою жену? Она у меня очень богатая.

Я покачал головой. Новый журнал был общей модной темой в 91-м году. Отставшей Марине удавалось его поймать за руку, когда мы останавливались. Когда я вылезал, он со мной опять бежал дальше, сталкивая.

— Я тебя познакомлю. То есть, конечно, еще не очень, но будет. У нее замечательный коммерческий талант. Я ее очень люблю и преклоняюсь перед ней. Она самая красивая женщина, которую я встречал. У меня таких не было никогда. Не то что вот этот крокодил. Дорогая, ну ты же не очень хороша, согласись и не обижайся, — обратился к подоспевшей спутнице.

Однажды я потерял в снегу сапожок и вернулся за ним с босой ногой, вдел в него ногу. А они наблюдали, как я выбираюсь, не пытаясь мне помочь. Она ему все, что ли, прощает, потому что ему все можно, догадался я.

— Но только сначала, она говорит, что нужны просто деньги. Она меня тоже, конечно, любит, наверное, и все для меня сделает. Лучше же, чем мастурбация. Все-таки живое тело, — странно добавил он. — Хотя мне мастурбация даже больше нравится, потому что я могу себе представлять хоть Ляльку, например. А кроме того, как пахнут руки. Тогда уж мы всех, тебя, это обязательно, Колю, конечно…

— Как?

— Ванилью. Очень же многие еще остались. А они делают вид, что всех напечатали. Но я бы не хотел ей мешать, вот я чего боюсь, совсем извел ее, надоел, приставая с нашими делами.

Переулок был почти пуст. Какой-то одинокий дядька дико посмотрел на нас и посторонился, пропуская. Но я привык к таким взглядам.

— Это я ее втянул, я же и уговорил. А теперь поздно отступать.

— Разве?

— Да. Я Вам не рассказывал, как мы познакомились? Поэтому она сейчас и занимается этой своей землей. Как-нибудь расскажу. Которая ей на самом деле неинтересна. Она говорит, что нужно издавать так, чтобы по крайней мере вернуть деньги. Она же их заработала. Вы не верите, что она хочет нам помочь?

— Нет.

— А я пока со всеми договариваюсь, встречаюсь, как она велела, совсем меня не ревнует, вот ищу будущих сотрудников. Чтобы было уже все совсем к тому времени готово и к ней не лез. Я вас познакомлю, чтобы ты тоже обязательно принял во всем участие. Ты же не будешь спорить, что нам всем нужно, куда бы мы могли прийти. А не как бедные родственники. Потому что им же бесполезно.

— Не буду.(Я даже кивнул.)

— Мне же кажется, правда, что она меня меньше, чем раньше. Но все равно издательство будет. Раз ради него все и затевалось. Мы немного опаздываем уже, с тобой задержавшись, ты не идешь? — Он меня раздраженно спрашивал о чтениях, куда они торопились, а я не собирался. — Ничего, если мы Вас тут пока оставим?

— Нет, конечно.

Я был рад, что отделался наконец от них. Или они от меня? Теперь она крепко уцепилась за его локоть, почти повиснув на нем. По освободившемуся тротуару я довольно скоро вернулся на Садовое. В том, что он рассказывал о своих отношениях с женой Ларисой, также не было для меня ничего нового. Он всем про нее так рассказывал, но ее никто не видел никогда. Кроме меня. Он везде появлялся один или в сопровождении некрасивых, рабски преданных ему приятельниц.

Свою комнату Галя любила, скучала по ней. Часто бывала, в том числе и в отсутствие матери. Хотя та, казалось, что и сердилась, что она ее не предупреждает никогда. Я прихожу, а тебя уже нет. Я же вижу, что ты была, все не так, как я оставляла, — говорила ей Галина Георгиевна. Но это же неправда. Забегала просто так, у нее получалось, что заранее не собиралась, — отвечала Галя. Послушный, покорный Вася, который, куда ему ни скажешь, всюду пойдет, куда ты ему ни скажешь.

Зайдем что ли? — спрашивает неуверенно, оказавшись у подъезда, как будто боится встретить сопротивление, хотя отлично же знает, кивает Вася. Они поднимаются по разбитой многими. — Хорошо, что нет никого, правда? — говорит отпирая, но сначала потрезвонив немного, постояв еще ожидая, как будто оттуда может кто-нибудь, еще потрезвонив и только потом уже отпирая. Хотя отлично же знала, что ГГ еще в издательстве, откуда поздно.

Они входили в горячую после улицы прихожую. С открытой дверью оттуда сейчас же тепло и сухо несло, в то, чем оттуда несло, они и входили, встречаясь руками на выключателе, зажигали свет. Оба очень еще молодые, невысокого роста, коренастые и плотненькие, одинаково рыжекожие. Все оставалось как прежде, в неприкосновенности, как при ней, как в музее, она отсюда уже видит. Обходит комнаты, одну за другой, как будто кружит по ним, отчего их становится как будто больше, а ведь всего три, инспектируя, трогая и переставляя.

Берет в руки книжку, тетрадку, вазочку, опять книжку, теперь пепельницу, возвращает на место, опять берет, кажется, клоуна, нет, любимую женщину-птицу с клювом-козырьком и разверстыми перистыми руками. Меняя местами и замечая до следующего раза, как будто ГГ обязана перед ней отчитываться. Ну она ей устроит, пусть только исправит что-нибудь, — думает Галя. Слава богу, что хоть в ее комнату боится, а потом не найдешь. Как будто боится что-нибудь испортить. Даже запах тот же.

Она втягивает маленькими твердыми ноздрями: спертый, застоявшийся. Потому что окно закрыто. Не могла проветрить. Но она же боится что-нибудь. Ключи ей оставила. На всякий случай, вероятно, чтобы не улетучился. А чем пахнет, не определишь. Пахло Галей. Когда гуляла со своим Васей по затененным, заросшим, вьющимся, малолюдным, увлажненным, притихшим, скользящим

Я задумался, склонив по своему обыкновению на грудь великоватую голову. Любовь к слову, ежели она не сопряжена с гением, не приводит к значительным результатам. А напротив, обрекает вас на труд напрасный, никому не советую. Я могу часами убирать, добавлять и переставлять слова, не задумываясь о цели и не ища оправдания.

Помню, как в отрочестве решил сочинить венок сонетов. Неделю я вымучивал из себя рифмы и необходимые образы, никому не говоря. Словно исполняя тайную повинность, отправлялся к столу за очередной порцией. И потом никому не показывал, хотя и не уничтожал, никакого недовольства собой, если Вы это имеете в виду.

Уже будучи профессиональным литератором, хотел найти из любопытства свой венок. Да, верно, завалился куда-нибудь и лежит до сих пор. А ведь я и тогда не считал себя поэтом, и потом стихов больше не писал. Просто попалась задача, обрадовавшая кажущейся трудностью.

Так ли обстоит с моими героями в жизни, мне что за дело. Пусть я угадал, это может кому-нибудь понравиться. И мне будет приятно, коли скажут. А хоть бы и нет. Конечно, я мог их выдумать. Дать имена и чувствовать себя с ними свободнее. Но не увлекательнее ли пытаться проникнуть в отношения твоего знакомого, например, к этому стулу в углу. Или к полупустой книжной полке, где из пяти на ней книг одна повалена. Но кем? И, главное, почему?

Раньше, до ее рождения, здесь был лес. Потом много повырубили, понастроили пятиэтажек, которые, ей казалось, что всегда тут были. А мама сказала, что нет. Но деревья частью сохранились. Даже кое-где стали еще гуще. Прямо купы их, купы, вот как это называется: ку-пы. Когда она, сложив руки, садится с размаха в яму дивана, подражая самой себе, но девочке, она уже не думает, что это самый замечательный и очень такой эффектный шлепок ее маме — брак с заурядным и смирным, не поэтом и не художником, из приличной полуеврейской семьи.

В диванной яме на выпирающих в ней пружинах она качалась едва заметно, покачивалась, почти неуловимо, то есть незаметно для самой себя, когда начинала незаметно для себя двигаться. Вася шел ставить чайник, они пойдут скоро. Она бы хотела. Чтоб он подольше. Чтоб она могла. Сюда вернуться. В любой момент. Если придется. А здесь все по-старому. Чтоб не надо было заново, что невозможно, а просто продолжить с того места, невероятно! на котором постыдно прервала. Они живут в двух автобусных остановках, так иногда бывает.

Но гуляли всегда в этом направлении. Галя говорит, что здесь воздух получше, почище, не то что у них, где загазовано, соглашался Вася. Она подумала, что рано или поздно так и произойдет. Анна Соломоновна в этом отношении им тоже покровительствовала, считая, что должны быть больше вдвоем, чтобы крепче, и очень любила, когда уходили. Например, в театр. Что было уважительной причиной. Уложив ребенка. А я пока с ним посижу, на случай если проснется. И не думайте даже. Хотя вряд ли, очень же спокойный у вас. Она бы хотела приходить сюда без него.

Но так как они год с небольшим женаты, думала, что это было бы нехорошо, недостаточный срок, чтобы с этого начинать. Она думала, что должна везде пока бывать с мужем, не хотела обижать, он ее любит, и Соломоновна начнет зудеть. То есть вполне традиционно, как приличная. Хотя не давала повода никогда, очень лояльна, ласкова с ней, приветлива, вот заботится. Оглядывала фотографии и афиши выступлений, на которых бывала. Она перед ними преклонялась. Проходя вдоль стены, трогала пальцами. Гладкие, немного клейкие, как листочки в купах. Музей, вот как это называется. Они бы ее не одобрили.

В семье мужа Галю приняли сразу очень хорошо, словно о чем-то договорились, а Галю-маму, и с тем же видом общей договоренности и условленности, — с брезгливой раздраженностью, что сначала тоже очень нравилось. Каждый раз давали понять, что ее тут никто не ждет. А для этого были такие способы: раздувать ноздри, поджимать губы, удивленно глядеть, входить и выходить из комнаты — чем Анна Соломоновна владела в совершенстве. Большетелая, громкоголосая и носастая, она пугала, но еще больше восхищала. Возможно, потому, что поначалу Галя испытывала потребность, вероятно по контрасту, в таких старших, которые были бы так недосягаемо высоко над ней поставлены, что получили бы непререкаемую и даже страшную власть над ней.

В другое время все это Галину Георгиевну, скорее, развеселило бы.

Я подумал, что это их семейное, общее имя, но почему? Мне казалось, что это тоже нарочно. Не мог отделаться, когда его слышал, от мысли, что галина по-латыни курица.

Ее не сильно заботила та антипатия, которую к себе внушала и которая нисколько не мешала приезжать, когда вздумается, и сидеть, сколько считает нужно. Она даже наслаждалась теми неудобствами и неприятностями, которые приносила в искренне презираемое ею семейство. Когда бы не дочь, которая упросила ее поменьше мешаться в ее личную жизнь. И ГГ, вероятно, пожав, как любила, когда чего-нибудь не понимала, плечами, перестала там бывать вовсе.

— Не знаю, чем это может нам помочь, но по-моему, неплохо. Согласись, что вы бывали к нему несправедливы.

— Несправедливым? Нет. — Рассказ мне не понравился. Вымученный, какой-то искусственный и очень претенциозный. Я сторонник совсем других сюжетов и манеры. — Я думаю, что чем больше прочтем его произведений, тем дальше продвинемся в своей работе. Они главные и самые надежные наши свидетельства.

Обратим внимание в приведенном рассказе на особенный интерес, который испытывает обвиняемый к смерти и связанным с нею страданиям, которые он, по-видимому, мечтает доставлять, на то почти болезненное любопытство, которое вызывают в нем предметы и инструменты, принадлежащие преступнику, как-то: нож, халат, веревки и проч. — что в дальнейшем, как увидим, и послужило

— Сколь талантливый, столь и милый, Вы же не знаете про него ничего. Вежливый такой и очень обходительный.

— Скорее, вкрадчивый. В глаза заглядывал, да? — А сам подумал: как же это ему всегда удавалось с его ростом, что и всегда меня интересовало до дрожи.

— Он все время лез не в свое дело, вот почему. Другое дело — кто? В смысле, я хотела сказать, занимался не своим делом.

— Я Вас так и понял.

— Не тем, которым должен был бы, к чему способен, призван. Все эти деньги, которые он считал, издания и издательства, организационная работа — ему так не шло. Ему надо было что-нибудь сочинять, придумывать, у него это получалось, но в голове, а не в жизни. Эти его интересные истории, которые он мне рассказывал и, по-моему, большинство так и не написал. А ему все не сиделось. Вы замечали, как он все время двигался на месте, когда стоял или даже сидел (она показала, как будто Руслан двигает локтями, плечами и даже коленями — она их выдвинула из-за стола, а потом даже встала — из стороны в сторону. Но он никогда так не вел себя. Она опять спрятала колени), как будто не мог остановиться? Может быть, действительно, ему было слишком много дано и все легко удавалось, чтобы он мог просто сидеть за столом и писать? Так ведь на самом деле часто со многими происходит, когда берутся не за свое. (Или со мной не вел?) Их заносит, и они уже не могут остановиться. Из-за заработка или еще почему. Какие-нибудь глупые амбиции, честолюбие. Пообещал кому-нибудь и уже непременно должен сделать. Но он-то думал, что у него получится. Он был самым красивым из моих авторов, — неожиданно прибавила ГГ и смутилась. Ее желтые щеки немного изменили цвет, может быть, посветлели, посерели и одновременно стали прозрачнее, как будто к ним кровь прилила, или порозовели, как у дочери, которая мне всегда нравилась, а взгляд маленьких раскосых нерусских глазок мечтательный и отчасти томный. А уже потом заняться доказательствами и сбором материала.

ГГ — так она ее звала, как все, а не мамой, — возвращаясь, их заставала.

Каждый раз хотела уйти до нее, потому что боялась, но не получалось никогда. Да она бы и не пошла никогда за него, если б не вынужденность. Просто хотелось посидеть одной на своем диване, у окна, картинно облокотившись на крышку секретера, откинув голову, в кресле посередине, слушая раздолбанный. Натужно радовались друг другу, словно вечность не виделись. Самой смешно.

Едва заслышав, как по-кошачьи скребется в замке, бросалась в прихожую навстречу. Разве что не визжала только. Обнимались в прихожей, привставая на мыски. Одна другой меньше. Потом ГГ кормила их ужином, а сама сидела напротив и наблюдала, как будто запоминала. Наелась, угрелась, уходить уж тем более не хочется, чего она и боялась больше всего, привыкла за вечер, засиделась. Минут на пятнадцать мама уводила к себе. Мы немного посекретничаем, ничего? кивает Вася.

— Сядь, посиди еще.

— Нам уже пора.

— Ну, рассказывай.

Они присаживались. Она — на самый краешек.

— О чем?

Отчитывалась за три-четыре дня, что не виделись. А ведь каждый день звонила. Галя провожала их по лестнице на улицу, как в деревне, стояла уставившись вслед.

Она меня спрашивает с надеждой:

— Как ты считаешь, она ему изменяет? — Ей бы хотелось, чтобы это было так.

— Не думал об этом, — пожимаю я плечами.

На тесной кухне сидели и разговаривали о покойном Руслане маленький горбатый человечек и некрасивая узкоглазая женщина с руками и шеей в желтоватых пигментных пятнах. Своего собеседника она тоже называла Русланом, что заставляло бы всякий раз вздрагивать слушателя или зрителя, окажись они здесь. Но никого больше не было. Собеседники были не согласны друг с другом: карлик не любил своего тезку, когда тот был жив, не любил и сейчас, а женщине и, по-видимому, хозяйке он по-прежнему очень нравился.

Их спор являлся продолжением длинного ряда подобных же, ведущихся между ними уже давно. Карлик ловко устроился в кресле, свесив крошечные ножки, и не испытывал от этого неудобств. Между его спиной и спинкой кресла небольшое расстояние, так что со стороны может быть непонятно, на что он там опирается. Казалось, что он вообще очень доволен собой и что быть собой довольным — его обычное состояние. Что не мешало ему в разговоре вести себя беспокойно: подаваться вперед, откидываться и откатываться, как луковичка, сползая и вновь взбираясь в кресле вверх.

Напротив (все это показывало как) (как интерес к беседе) (то, что беседа ему была интересна, так и то, что он и вообще склонен к возбуждению и), все это показывало как его сегодняшнюю заинтересованность в беседе, так и общую эмоциональность и подвижность характера. Женщина тоже выглядела охваченной глубоким волнением, часто вставала, быстро заглядывала в поднимавшийся кофе, выключала под ним, короткими движениями трогала чашку или ложечку визави или составляла свою чашку из блюдца на стол и перекладывала свою ложечку на другую от чашки сторону, а потом возвращала их в прежнее положение

— Нет, нет, Вы не можете его знать так, как я, — взволнованно говорила она, вставая и вновь усаживаясь и, вероятно, продолжая не сегодня начатый спор.

Однажды она мне позвонила утром, чтобы сказать, что все сделала, можете сегодня приехать и забрать. Я даже всполошился, почему такая спешка. Хотел в какой-нибудь другой день, сегодня не слишком удобно, я же не знал еще, у меня другие планы, я вообще не хочу из дома выходить. Потому что срочная работа. Надо еще немного посидеть за столом, может быть, в другой день, завтра-послезавтра. Пусть у нее пока полежит, я же не тороплю, время есть. А она мне сказала, что в бли

Вы мне только скажите, как мне себя вести, чтобы я заранее знала, — прерываю я его размышления. — Я же не знаю Ваши планы. А то ведь когда все соберутся, у нас с Вами уже не будет возможности. Чтобы не вышла какая-нибудь нелепость или натянутость, а то я не люблю. А то я вылезу, скажу, что буду Вам помогать, чтобы Вы не были один, а Вам наоборот — этого совсем не нужно. Это же Вы все придумали. Как я буду выглядеть? Вы хотите, чтобы я участвовала и Вам помогала?

— Я не знаю, — отвечаю я, — чем Вы мне можете помочь, но я бы очень хотел, чтобы Вы всегда присутствовали и сопровождали меня, куда бы я ни направился. Для меня это очень важно.

— Хорошо, я согласна. Я сделаю все, что Вам будет нужно, — отвечаю, а я думаю, что мне, может быть, вообще нужен только свидетель. Я же не знал, насколько необходимым окажется ее участие и как много она сделает для меня и моего дела.

Входила ее раскрасневшаяся, возбужденная дочь и спрашивала, нет ли у нас кофе, потому что они тоже уже хотят. Она немного запыхалась. Потому что застеснялась. Они обе смущались как-то на удивление быстро, как будто соревновались между собой. А ГГ говорила, что нет, но она поставит и позовет, когда будет готово. И что надо было прежде постучаться. Как будто не знала, что я тут, и вдруг увидала. Разве ты не видишь, что я не одна? Теперь они обе счастливо смеялись. Она имеет в виду, что с мужчиной. Иди, иди, как тебе не стыдно. Потому что на самом деле долго готовилась перед тем как войти, чтобы мне показаться, и от этого запыхалась. Ее намек кажется мне оскорбительным, и я отворачиваюсь. У нас с ней нет и не может быть ничего. Я тебя позову, когда все соберутся и станет интереснее, — говорит ГГ.

Дочь Галя уходит. Она и приходила для этого, а не кофе. Они боятся пропустить. Никакого дня рождения на самом деле нет, а они собрались, чтобы посмотреть на настоящих живых писателей, которых знают по именам, любят и читают. Их ГГ предупредила. Я представляю, как они созваниваются. Сначала ГГ звонит и говорит, что у нее будет происходить очень интересное. А Галя-маленькая спрашивает, правда ли, что это должно обязательно быть или еще может как-нибудь сорваться. Обязательно, говорит ГГ, и ты приходи, чтобы не пропустить, потому что такое раз в жизни, все в одной комнате и разговаривают между собой. А не как ты их видишь всегда на сцене. А Галя-маленькая тогда говорит, а может ли она пригласить кого-нибудь из своих друзей, чтобы они тоже посмотрели. Конечно, можно, отвечает ей Галина Георгиевна. А это удобно, удобно? спрашивает Галя, если мы придем, потому что они же не рассчитывают, что кто-то еще будет. Придут, а тут уже и так толпа. Да удобно, говорит ГГ, ты мне надоела. А потом дочь Галя опять перезванивает и говорит, что она уже всех обзвонила и они, конечно, придут, потому что это же раз в жизни. Но вот Миша, ты же его помнишь? тоже спрашивает, а уверена ли твоя мама, что это будет естественно, если мы все явимся. Это будет нормально, устало отвечает ГГ. Но только вы сделайте так, как будто вы случайно и так и так пришли бы. Я подумал, что и в этот раз все подстроено.

жайшие дни неудобно ей. Она будет очень занята, потом это все затянется, как всегда бывает, когда откладываешь, так что если я все-таки смогу вечером… Я, конечно, мог и сказал, что прямо сейчас подъеду.

Вот хорошо, что Вы приехали, говорила Галина Георгиевна, открыв мне, как будто не ждала и случайность. Как будто это я сам. Как раз познакомитесь, Галя, моя дочка, я Вам про нее рассказывала. А я подумал: одинаковые. Да, я помню, сказал я. Она вышла с матерью меня встречать, и волей-неволей ей пришлось протянуть мне руку. По-латыни, подумал я. С особенным удовольствием, как всегда в таких случаях, пожал ее гладкокожую, скользящую, вялую. У меня тоже очень маленькая. Хотя, вероятно, предупреждена, но все равно испугалась, как все люди тривиальны и предсказуемы. Откинувшись телом, чтобы удобнее, и свесив голову на грудь, разглядывал с наслаждением. Я ведь каждый раз напрасно жду, чтобы кто-нибудь удивил и отнесся иначе. Все равно же привыкнут и перестанут обращать. Но Руслану однажды удалось, в его взгляде только искреннее равнодушие и притворный интерес. Иди, покажи ему, что у тебя есть, велела мама Галя, — ему будет очень интересно. Она послушно повернулась и пошла к себе, а я за ней. А потом мне уже казалось, что он меня предпочитает из всех.

В ее по-девичьи обставленной комнатке — кушетка, шкаф для одежды, древний магнитофон на стуле у окна. Еще пара стульев в разных местах, кресло. Справа от окна — секретер без стекол с книгами, то одна, то другая упадет, а она ее подбирает. С открытой крышкой, заваленной тоже книгами, исписанными листочками, кассетами, из которой выкапывала с неуместившимися. Стены увешаны и обклеены плотно. Слишком темные, непрофессионал, сама, что ли. Вместо битлов и «Нирваны» — сцены из перформансов. Виктор Харитонов (живопись, голова в красном, растрепанном пламени) и Евгений Ерофеев, еще молодой, в обнимку с сыном (снимок). Афиши и объявления о выступлениях. Или лекциях. О Прусте и постструктуралистах. Самое нарядное — о маркизе де Саде.

Она меня то близко подводила, объясняя, что там происходит, то отбегала, хватая за руку, чтобы я издали посмотрел, тащила за собой с восторгом. Потому что удобнее. Хотя я и так узнавал, я же бывал на них всех. Правда, еще потом мне стало казаться, что притворным было равнодушие, а на самом деле он любит всякие отклонения и старается ими себя окружать. Зацепившись за что-то на полу, чуть не упал, кажется, паркетина отошла. И это меня несколько разочаровало. Как и все, очень быстро привыкла ко мне и уже не чувствовала скованности. Когда отбегала со мной от фотографий, худые, тоненькие бедра тряслись.

Она тоже очень небольшого роста, как и ее мама, со вздернутым и одновременно с приплюснутой, в смысле — распластанной переносицей. Зато кожа очень гладкая и розовая, как будто горит изнутри, а рот тоже румяный и слегка припухший. Две пуговицы на рубашке вверху расстегнулись, джинсы обтягивают крошечный круглый задик. Маленький, серебряный, вероятно, нагретый между показывался и сверкал. Как и все девушки того возраста, когда они хотят показать, что многое знают, читали или видели и во всем этом разбираются, она мне рассказывала очень подробно о концептуалистах и постмодернистах, тщательно произнося нравящиеся термины, а я вежливо слушал. А еще и еще потом стал задумываться, отчего это так с ним, словно бы в нем самом чего-то не хватает или что-то лишнее. Так что мое к нему отношение всегда было сложным. В них звучало что-то нереальное, почти неземное, не относящееся к жизни вокруг нее.

Постепенно оказывалось, что она их всех хорошо знает, встречалась, сидела рядом или разговаривала раз, два раза. Она пыталась мне их описать. Как будто я их и так не встречал каждый день. Как кто выглядит или на кого похож, в смысле дать их портреты. Я подумал, что она, может быть, ведет дневник, было бы интересно, или ее стихи. С кем общается, дружит, то есть разные подробности личной жизни, которые она тоже очень хорошо помнила, случайно оброненное слово, замечание, шутку или каламбур. Или рисует. Один — на лысеющего дон Кихота, если бы дон Кихот был румян и говорливее, чем у Сервантеса. А другой — на гладкоголовую фарфоровую статуэтку. Я подумал, что это чисто женское сравнение. Сервантеса она тоже читала. Только зубы очень плохие, в разные стороны, она показала. Они ее восхищали, потому что были свободными людьми. Мне было не по себе, немного неприятно.

Как они одевались, вели себя, обращались друг к другу по имени-отчеству. Приходили всегда с опозданием, а держались особняком и только друг с другом. Потому что в их среду ведь очень же трудно всегда попасть. Их долгополые ши и пузыри га, тельня и толсто и разные шля на стареющих мужчинах и сопровождающих горбоносых девушках. Но особенно, конечно, их бы бе, которую они вместе выдержали, представляете? Их же раньше не печатали, запрещали, преследовали там вызывали. Я не представлял. Поэтому теперь, наоборот, ничего без них не обходится, приглашают всюду и денег много. Потому что у них цель была. Я кивнул. Мне это все было неинтересно, я это и без нее знал. Когда фотографии на стенах закончились и она присела, чтобы показать из пакета, острый угол коротких волос на лицо, а она его отбрасывает; я сидел с ней рядом.

А когда у них денег совсем не было, даже на еду, то есть есть было нечего, то ездили по знакомым, чтобы пообедать или поужинать, у них все было расписано. Я подумал: они ездили пожинать. Которые в данный момент более обеспечены. Или воо

В дверь звонят, и ГГ идет открывать, оступаясь, теряя и опять ловя на ноги. Халат на ней распахивался, а она его придерживает. — Вы так рано, самый первый у нас, извините, что не успела переодеться.

бще обеспечены, в смысле их поклонники. Их кормили, отдавали старые вещи, мне рассказывали, пальто, ботинки. А также их женщины, жены и не совсем жены, они же их содержали, зарабатывали, чтобы со

Кому-то говорит в прихожей. На что рассчитывала? Неужели же она думает, что ее хорошенькой девочке. В смысле до такой степени. Но ГГ было, кажется, все равно, она не замечает. А почему бы и нет, разведется. А ее дочь взяла да и вышла замуж. И правильно сделала.

держать талантливого мужа или не совсем мужа, и все это вместе с ними выдержали, представляете? Под раскрытой рубашкой вздрагивает и ходит, показываясь на вдохе. — Нет. — Я бы так, наверное, не могла. Смотрит на меня выжидающе. Опять спрятался. — Потому что они в них всегда верили, что наступит такое время. Я ее не слушал почти. Но иногда до меня доходили имена Пригова или Пар

Так как современный роман не может без зеркал, то и по-детски румяный дон Кихот, Вадим Петрович, отразился, пропал и отразился окончательно, длинноголовый, ежится все время.

из-за предстоящего дебюта примешивалась обычная моя злость. Но теперь уже злился из-за того, что злюсь из-за них, вместо чтобы удовольствие от сидящей. Ей передавались мои ощущения, она тоже волновалась. Я подумал, что ей приятно чувствовать бедром, как я чувствую тепло от ее бедра. Я засмеялся.

— Над чем Вы? — спросила с досадой.

— Нет, так просто, извините.

— Вам со мной скучно?

— Почему? Не обращайте внимания, со мной это бывает.

На самом деле я всегда имел успех у женщин, всегда! Стоит мне только обратить на них внимание и немного поухаживать. Они же никогда не ошибаются, как к ним относятся.

— Хотите послушать еще по магнитофону? — она произнесла также нравящийся ей термин. — Если Вам в самом деле интересно.

— Нет, пора ехать, времени уже много, а Галина Георгиевна ждет.

Провел рукой по ослепительной тонзуре, приглаживая разлетевшиеся.

В смысле — я к ним обращаюсь, потому что всегда умею почувствовать момент. Когда устают от эгоистичных, высоких и длинноруких.

Мы встречаемся взглядами на той стороне, и он мне кивает.

Я подумал, что она его сегодня тоже увидит.

Вадим Петрович идет ко мне в кухню, приглаживаясь.

Я жду, когда он скажет свое обычное:

— Ага, Руслан уж тут. Хорошо. — Я чуть было не оглянулся. Теперь так будет всегда. — Что нового в мире?

— Сегодня расскажу. А в Вашем?

Только имена менялись. Я завидовал тем, у кого они обыкновенные, не то что у нас: Петр, Василий, Вадим… — были тут.

— Видели? Не дарю, потому что Вам, вероятно, неинтересно.

— Не очень.

— Вы могли предположить три года назад, что у Вас выйдет настоящая книга? — Переоделась и подсела к нам.

— Я всегда знал, что так должно быть. Не любит меня. И мои стихи.

— Не очень.

— И мне это нравится.

— Почему? — спрашивает Галя, рассматривая. — По-моему, это замечательно, что-то происходит и у всех постепенно налаживается. Вы так не думаете?

— Не знаю, зачем Вы меня пригласили. Я не был с ним особенно близок, относился же, скорее…

— И не Вы один. Здесь соберутся те, кто о нем мало знал.

— Понимаю, Ваш сценарий. Я Вам принес кое-что. Как всегда, несрочное, когда найдете время.

— Может быть, перейдем ко мне? — спрашивает Галя. — Там удобнее.

— Конечно. Чтобы не мешать.

— Разложимся как следует.

— Вы мне не мешаете совсем.

— Напрасно. Вы должны как следует подготовиться, это Ваш день.

Поэтому я был рад, когда наконец все закончила и меня отпустила.

Мы с ней прямо столкнулись. Она мне сказала: "Вот хорошо, что Вы как раз вышли, а я только — Ваш текст, мне совсем немного и оставалось." Она к тому же, оказывается, еще и солгала. Я посмотрел на нее с любопытством. Как будто все это время простояла под дверью.

Для нее мы все были «мои», как она нас называла, с тех пор как вышла замуж Галя-маленькая. До этого она, кажется, возлагала надежды на нее. Тоже что-то писала, я не знаю, стихи, может быть, небольшие пьесы. Мне ГГ обещала показать, на одну-две странички, но до этого так и не дошло, фантастические рассказы и сказки.

Переехала к мужу. Посещала все выставки подряд. Вечера с чтениями, которых тогда было множество, много читала сама, в основном современное, как говорила ГГ, и различные авангардистские представления, но сейчас они оба тоже были здесь. Мне ее мама-машинистка рассказывала с гордостью, как будто готовила к чему-то.

У них были гости. Они там что-то справляли, может быть, день рожденья, мне Галина Георгиевна сказала, когда я только приехал. Я слышал, как в ее комнате играет магнитофон. Конечно, в доме мужа не так свободно, как у матери, которая им полностью предоставляла.

С ребенком же сидит свекровь, они ей сказали, что идут куда-то, например в театр. Это уважительная причина. Потому что с новыми родственниками ГГ не очень ладила, приезды зятя и дочери скрывались. С тех пор ГГ особенно нежно к нам всем относилась.

Собирала у себя, звонила просто так, спрашивала, нет ли еще. Чтобы поболтать. А которые печатала, пыталась обсуждать. Например, звонила, что вот сейчас печатает такой-то абзац и подумала, что не лучше ли сказать так. Самое интересное, что к ее мнению прислушивались. Она наш первый читатель и критик, а ей это льстит.

Когда приглашенные собрались в том количестве (когда внесли ломберные столы), что садиться уже было некуда, и игра пошла полным ходом, перебрались в большую комнату (и игра пошла полным ходом).

Маленькая, с покрасневшими ноздрями, Таня Шапиро присела передо мной.

— Тебе удобно?

Она осторожно трогала мне ноги.

— Ничего, мне хорошо.

Румяненький и круглый Женя Попович продолжал развивать свою любимую идею с того места, на котором остановился, и так, как будто говорит много лет, перерываясь, чтобы что-нибудь написать или съездить в Лондон или Нью-Йорк, и все эти перерывы были для него только досадной необходимостью.

— А о чем еще можно? Ведь только зло разнообразно, непредсказуемо…

— Парадоксально, — подсказал Вадим Петрович. Он слушал с обычным своим загадочным видом и иногда кивал.

— Да, и всем свойственно, мы его каждый раз в себе заново узнаем и открываем… — Как будто еще подбирал определения, замявшись.

Из-за которого никогда же невозможно определить, всерьез ли он относится или внутренне смеясь.

— Что оказывается, вот к чему мы способны, и к этому, и еще к этому, — говорил Женя, веселея и более разрумяниваясь. — И это, такое ужасное, тоже мы и есть в каждом, поэтому никогда не наскучивает. (Торжествуя.)

— А добрый человек всегда одинаков, — строго подсказал Вадим.

— Дай, я тебя получше устрою, — сказала Таня.

— Прав Дима: доброта ничем не удивляет, да и не может. Мы ее всегда ждем одну и ту же.

Но не следует ли из этого, что добро и есть наша суть и отличие, подумал Олег. Не знаю, кто его привел, я его раньше не видел никогда.

— В добре мы не различаемся, оно не может давать наши индивидуальные приметы, фанерная плоскость, за которой нет ничего, художественно бедна.

— Я думаю, что, если бы сейчас кто-нибудь пришел и сказал, что зло неинтересно, он был бы настоящим авангардистом и андеграундом, — сказал гладкоголовая фарфоровая статуэтка, слушавший с почти изматывающим усердием. Но никто не обратил внимания.

— Вот почему мы так хотим погружаться в эти пучины, в то говно, которое нравится в себе открывать. (Не слушая.)

А мне всегда казалось, что было бы интересно и очень рискованно погрузиться в пучины добра. И что там? — подумал Олег.

Таня притащила плед.

Я безропотно, как всегда, позволил ей делать со мной все что захочет.

— А зачем? — трагически спрашивал Глеб Ярославский, румянцем в Поповича и плешью напоминавший Вадима. — Мне непонятно. Ну погрузились, открыли, ты говоришь — говно, говно? И что это нам дает? — Женя смотрел на него с недоумением, Петрович усмехался. — Мне ничего не дает.

Он пожимает плечами.

— Добру и злу внимая равнодушно, — процитировал статуэтка, которого на самом деле звали Левушкой.

— Дураки же!

И все повернулись к некрасивой Вике Новиковой. Джинсовая куртка, повязанная вкруг пояса, спускается рукавами ниже колен, придавая девушке странный, небрежный и вместе с тем изысканный вид. В отличие от большинства присутствующих, Вика и Глеб только недавно начали печататься, но уже приобрели своих сторонников.

Кутать и заворачивать мне ноги. Подкладывать под спину подушку. Брать за руку и сейчас же ее отпускать. И сам поднимал ноги.

— Мы с Генкой как раз говорили о том, что надо всем вместе написать про дураков, типа беседы, вроде того, что сейчас, что мы можем об этом сказать, запишем на магнитофон, кроме того, ведь непонятно, или же мы дураки, мы же дураки, как мы к ним относимся и от них зависим, найдем, где напечатать, и кто дураки, я, например, я договорюсь, потому что знаю одно место. — Заканчивая, смутилась окончательно.

Старейший Генрих Сапфир невнимательно и рассеянно рассматривает ее. Не верю, что он действительно беседовал с ней об этом. Просто отмалчивался, пока она ему предлагала. Посмеялись.

Наблюдая, как она обращается с моими ногами, как с куклой.

Как и всем молодым литераторам, недавно начавшим завоевывать читательский рынок, Глебу и Вике казалось, что все подвигается в этом смысле не соответствующе их талантам, мастерству или новизне очень медленно.

Напротив, Попович, Вадим, Левушка и их товарищи были воспитаны временем, когда не могли ожидать ни своих книг, ни публикаций. И когда для этих книг наконец появились возможности, думали, что, несмотря на все трудности и задержки, все идет последовательно и правильно к тому результату общих, в том числе и их прошлых, усилий, когда всякое талантливое произведение сможет быть опубликовано. Никто не верил, что издадут «Лолиту» или Генри Миллера, а теперь вот, пожалуйста. И кажутся уже безобидными и наивными.

Но я же понимал, что смотрю на нее взглядом десятилетней давности, когда увидел впервые.

Молодую, курносую и задорную. Окутанную слухами о таинственном не всем доступном распутстве. А теперь вот, пожалуйста — сидит у моих закутанных ног. И мне невозможно из-за прежних и живых во мне мечтаний о ней рассмотреть, как покраснели ее ноздри и кожа щек, что всегда происходит с возрастом у женщин с очень нежной кожей.

Но и Женя Попович доказывал, что зло единственная подходящая для литературы тема, и Вадим Петрович ему подсказывал, а Глеб возражал, а Вика предлагала коллективное эссе про дураков не потому, что первый хотел кого-то сейчас же убедить или получше оправдать, что второй по той же причине придавал такое значение полноте формулировок, третьему действительно не была интересна и ничего не говорила тема зла, а четвертая надеялась, что из ее проекта что-то получится.

Тема зла восторжествовала в литературе так же давно, как давно она не была новой. Убеждать же решительно было некого. Ни от кого из присутствующих ничего не зависело, и большинство были и так согласны. Глеб так же, как и Попович, не мог себе представить, чтобы когда-нибудь описал добро и счастье. А Вика видела достоинство своего проекта не в его осуществлении, до которого ей не было дела.

Она так возбужденно и волнуясь о нем говорила оттого, что ей только что было хорошо говорить с Генрихом, которого она по литинститутской привычке называла Генкой. Он у нее преподавал, и в группе установились простые, свойские отношения злоумышленников (они злоумышляли на советскую литературу).

И оттого, что у нее на столе дома лежала почти конченная повесть, совсем немного еще осталось, но никто здесь про это не знает, но за которую ей немного лень приниматься, но которая будет еще лучше, чем предыдущие. И оттого, что ей это лень.

У нее книга. Которая у нее выходит, в которую она не успеет повесть. А как ей хотелось всегда к столу, когда никто бы не подумал, что у нее будет книга. Когда приехала из своего Фрунзе с несколькими стихотворениями, и потом, когда все-таки поступила в Лит, и еще потом, когда уже были эти тексты, а все косились на ее стиль, никто бы не мог. Вот отчего.

Но еще и оттого, что пока у всех все устраивается, а у всех ведь устраивается, да? все отдаляются, занимаясь своими делами. И ей немного жаль того времени, когда ни у кого ничего не было (ей немного повезло, что она совсем чуть-чуть застала, не то что Вадим или Генрих, который еще старше), но все собирались и вместе обсуждали. И от этого тоже. Оттого, что ей было радостно чувствовать себя равной среди давно знаменитых, которые ей ничего не должны, а она им.

Не так в одном толстом журнале, куда она приходит и где ее выбрали, чтобы можно было не печатать Глеба, например. (Она чувствовала даже что-то вроде вины, и от этого ей тоже хотелось предпринять что-нибудь вместе.) И давали ей это постоянно понять, что не могут же они совсем оставаться в стороне. Так уж лучше уж она, у которой больше похоже на литературу.

Глеб раздражался и восставал оттого, что с Поповичем и Вадимом говорила предшествующая и чуждая генерация, уже добившаяся успеха. И именно благодаря тем описаниям, за которые их когда-то преследовали, а теперь всюду приглашают. Тот старый андеграунд, в котором он никогда из-за возраста не был и который не хотел уважать.

Оттого, что, пока не пройдет их новизна, для его, Глеба, новизны места не будет. Оттого, что не хотел ждать. Оттого, наконец, что их называют его учителями, а он их не читал, а сам пришел к тому же, и еще лучше. И оттого, что они для него все советская литература, по недоразумению оказавшаяся в подполье. Но всего этого так прямо сказать не мог, а приходится смягчать, растворять раздражение среди слов «дискурс», «инфраструктура» и "радикальный стиль". И от этого тоже.

Жене Поповичу было приятно повторить то, что он всегда говорил о том, что всегда писал, и что когда-то казалось диким и неприличным самым его близким людям. Так что сам начинал сомневаться, что с ним все в порядке. В один рассказ он включил про то, что его произведения нельзя давать молодым женщинам и детям. Но почему он должен кому-то что-то давать. И дети не читают ни Пруста, ни Кафку. Но решил, что идет особой дорогой, и перестал обращать. Он им даже благодарен.

Одобри его первые несмелые опыты, напечатай их, но этого не могло произойти в этой стране, и не пошел бы он дальше. Но ему стало тогда все…, в смысле все равно, просто стал спокойно… Нет, и жена, и особенно родители, и все — ему говорили. Спасло только упрямство. А наступило время, о котором, кажется, всегда знал, а он уже все написал.

Его очень оживили первые публичные выступлениях. Но оказалось, что все равно не готов к таким нападениям. У него и с ладоней сначала текло, потому что же не ожидал. Он-то думал, они обрадуются свободе, а они говорят: безнравственно. Тогда он решил, что это его прошлые и будущие персонажи, даже интересно. А потом и это прошло. Предложили программу на телевидении, печатают интервью с ним, как будто что-то новое. А он и всегда про это говорил. Когда им отвечает, то незаметно смеется, как легко прослыть революционером в этой стране, где ничего не знают. Вот отчего. Оттого, что не думал же он прославиться, описав, как мужчина в известные моменты пачкает штаны. Он не ради штанов, за которыми для него много чего прячется, а оказывается, все только на штаны и.

Димка захотел его поддержать только оттого, что посчитал, что один Евгений здесь по-настоящему пережил то, о чем говорит. Немного зная его историю, сочувствовал ему и любил его, как только мог любить кого-нибудь и кому-нибудь сочувствовать.

Говорить и прислушиваться для Вадима были занятия, в которых он был одинаковый профессионал. Он занимался ими профессионально. Ему нравилось выдерживать стиль беседы или человека. Не умея быть подолгу чьим-то союзником, он был союзником влиятельным. Внимательно всегда с удовольствием наблюдал за часто смущающим влиянием, которое оказывает не только на оппонентов, но и на тех, на чьей стороне. Сегодня ему захотелось поддержать Евгения.

Она была единственная, кого я пригласил не ожидая от нее ничего, оттого только, что мне нравится, как она сидит у моих ног и поглядывает только она на меня снизу.

Может быть, я все это и устроил для нее.

Эти столпились тоже в дверях, высыпали все, а места не нашлось.

Заметив мой взгляд, наклонилась ко мне, а я ей сказала: "Ты где-нибудь еще видела в таком количестве знаменитостей, собранных в одном месте и дружески разговаривающих?"

Отшатнулась с презрением.

Я внимательно прислушивалась, как будто записывала. Как на магнитофон. Не знаю, что он задумал, хотела понять, зачем ему все это устраивать.

Собравшись в другом месте и по другому поводу, они все равно бы так же думали и чувствовали или говорили. Так думать и чувствовать, но говорить не совсем о том же, но всегда только что-то одно подразумевая, но что того или другого только и волновало, стало механической особенностью устройства каждого их них, придававшей их встречам интригующее посторонних однообразие, подобное тому, с каким вертят колесиками часы лишь для того, чтобы показать время.

— Меня читатели в основном знают не по тому, что пишу я, а что пишут обо мне.

— Как Вы, Евгений, справедливо заметили, ли

— Нет.

— Я же прекрасно понимаю, что со временем этот язык станет общим, только пока он кажется герметичным.

— Роман всегда есть признак общественной стабильности.

— Я тебе не верю.

— Как спросили меня давеча на радио.

— И что же ты ответил?

— Пошел на хуй.

— Нет.

— Но тогда же непонятно, отчего вы все так стремитесь к известности.

— А где она у нас?

— Они этого не переварят. Если только впоследствии.

— Прямо так и говорит, представляешь?

— Ничем не удивит, потому что там этого полно. То, что русская литература может принести в мировую культуру, — это какой-то необыкновенный опыт измененных состояний сознания, — говорил, нервно поворачиваясь к собеседникам, дон Кихот.

— Интересно, что в современном романе я совершенно не помню детей.

— Нет, ну есть, наверное.

— Я не помню.

— Только это и остается.

— "Очередь".

— Пошел на хуй.

— Да, да. Да. Все равно, обнажаете вы бездны зла или призываете к добру

— Очень интересно, я готовил свою главу, сплошной диалог и через промежутки троекратно должно повторяться «Нет», но так, чтобы не имело никакого отношения к предыдущей реплике. У меня ничего не получилось.

— Почему?

Это несправедливо, — подумал Олег, — мы же знаем, которые писали замечательные малые вещи и никогда роман.

— для меня это только продолжения либеральных традиций русской литературы.

— Обычное противоречие между индивидуальной слабостью и общими эстетическими представлениями.

— Я думаю, что если бы сейчас кто-нибудь пришел и сказал, что русская литература принесет необыкновенный опыт стабильного сознания

— Мне все равно, мужчина или женщина, главное, чтобы был красивый (привлекательный).

— Просто он сейчас пишется по-другому.

— Нет.

— И что же ты предлагаешь?

— Оказалось, что не подберешь такой, к какой бы не могло относиться «нет». Пусть и противореча. Особенно если противореча.

— Да.

— "Я написал роман" — имеет значение сама эта фраза. Ты воспроизводишь жанровые черты, о которых у каждого есть представление: несколько сюжетных линий и чередование разговоров и действий. А потом все это заполняешь, чем не важно.

— Я тебе не верю.

Другая примечательная особенность моих воспоминаний о ней: я думал, что у нее полные губы, а когда опять ее видел, оказывались обыкновенные, тоненькие.

— Только и остается, что оплачивать рецензии о себе, если отвлечься от того, что один неудачный опыт этого уже был.

— А также уличных сцен. Все эти случайные обмены репликами, который час и проч., которые часто великолепны. Или группы прохожих. У кафе и на автобусных остановках, только и делающие произведение романом.

— Вы, вероятно, говорите о?.. — Он назвал фамилию Руслана.

— Да.

— По-человечески я его очень понимаю: самому наконец прочитать, дать другим и проч. Кроме того, не все же узнают, что это по заказу. Но хотелось бы, если бы это желание еще и сочеталось с хорошими текстами.

— Он неважно писал, неважно. Хотя его, конечно, жаль.

— Его смерть при таких обстоятельствах была его единственным истинно художественным произведением.

Сказал, как отрезал.

— Может быть, мы наконец обратимся к тому, зачем нас сюда, что нас сюда привело. Не знаю, кому это могло понадобится. Вряд ли кто-нибудь из нас добавит нового к тому, что известно. (Раздражаясь.)

Все замолчали. Если раньше они только поглядывали на меня, то теперь откровенно выжидающе уставились.

Я встал в кресле. Татьяна сделала движение помочь мне, но я отказался. И произнес небольшую хорошо подготовленную речь.

— Я бы хотел почтить память покойного, каким бы он ни был поэтом. И именно как поэта. О нем уже стали забывать, хотя прошло всего, я заметил, даже упоминать перестают. Нет, не вставанием. Вы знаете, что у нас уже набралось несколько погибших писателей, как правило при загадочных обстоятельствах. Некрологи тут ни при чем. Мне бы хотелось доказать, что поэта очень могут убить специально, а не по ошибке. Так думать было бы оскорбительно. Я попрошу Галину Георгиевну, которую мы все хорошо знаем, потому что она нам часто помогала, прочитать по своему выбору несколько рассказов Руслана, убитого по вине тех, чьи имена еще предстоит установить, потому что она единственная из здесь присутствующих любила его, была близка, кажется, пользовалась его доверием и т. д.

Я даже вспотел.

Вот к этому я была совершенно не готова, к чему угодно другому, даже не думала, мне же их еще найти. А, да вот хотя бы. (Роясь в своем столе.) Так вот зачем ему. И на их лицах отразилось недоумение.

Из рассказов Руслана М., прочитанных мною в собрании, бывшем 19… года августа 18 числа, в моем доме.


Олег Дарк Смерть в гриме | Смерть в гриме | Подруги