home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



(Продолжение следует)


КСЕНИЯ МЯЛО ВЫЗОВ ГЛОБАЛИЗАЦИИ И РОССИЯ

Как правило, в России, говоря о глобализации, на первый план выдвигают угрозу стирания национально-культурных различий, которую она несет с собой. Так, покойный А. С. Панарин в своей фундаментальной работе “Искушение глобализмом” (М., 2000), хотя и не оставляет без внимания иные аспекты этого явления, всё-таки сокровенной его сущностью считает — и это курсивом постулируется на первых же страницах книги — “последовательное отстранение от всех местных интересов, норм и преданий”. В целом же фиксация именно на этой стороне процесса у нас так велика, что на второй или даже на третий план отходит тот аспект глобализации, который как раз находится в центре внимания зарубежных антиглобалистов — как западных, так и представителей стран мира, ещё недавно именовавшегося “третьим”.

А именно: быстрое углубление, притом в планетарных масштабах, социально-экономического неравенства, чего сегодня не может отрицать никто. Вот почему о нём говорят уже не только антиглобалисты, но и Дж. Сорос, и З. Бжезинский в своей последней книге “Выбор. Мировое господство или глобальное лидерство” (М, 2004), и Ватикан. Более того, недавно скончавшийся Иоанн Павел II, несмотря на его хорошо известный антикоммунизм и не менее хорошо известную роль в разрушении СССР, счёл нужным, однако, ещё в 1994 году в своеобразном письменном интервью итальянскому журналисту Витторио Мессори (позже оформившемся в широко известную книгу “Переступить порог надежды”) уточнить: “Я не склонен слишком упрощать этот вопрос. У того, что мы называем коммунизмом, есть своя история. Это — протест против человеческой несправедливости, протест огромного мира людей труда…”.

Величие идеи всеобщего равенства и справедливости, положенной в основание коммунистического Китая (причём в марксистской, то есть принципиально атеистической и, казалось бы, уже вследствие этого категорически неприемлемой для религиозного деятеля форме), ощутил и Далай-Лама. Ощутил уже при первом своём посещении Пекина — по сути в качестве полупленника. Но даже и теперь, как признаётся он в своей автобиографической книге “Свобода в изгнании”, после всех испытаний, пережитых и им самим, и Тибетом, соединение чистой сути коммунистической идеи с буддизмом всё ещё представляется ему возможным.

К сожалению, подход нашей Церкви к этой сложной проблеме, во всяком случае подход её высших иерархов, выступления которых мы и слышим чаще всего, остается весьма упрощенным — словно бы им вообще была неведома мощная русская традиция именно религиозного осмысления проблемы справедливости. А ведь ещё Достоевский писал: “Самая характеристическая черта нашего народа — жажда справедливости”. Решение всех важнейших социальных проблем современности считал призванием России Чаадаев. Как-то и неловко даже напоминать об успевшей стать своего рода классикой работе Н. Бердяева “Истоки и смысл русского коммунизма”, написанной уже в изгнании. И мне порою кажется, что люди, без конца и в явно конъюнктурных целях поминающие пресловутый “философский пароход”, этой классики вообще не читали. Как, впрочем, и других русских мыслителей, разделивших участь Бердяева.

А вот что писал, например, Д. С. Мережковский, яростный антисоветизм которого не помешал ему весьма проницательно заглянуть в суть проблемы, не только сохраняющей, но и обретающей новую актуальность в наши дни. “Для нашей религиозной истины у нас нет слов. Слово “социализм” неверное: ведь существо социализма — атеизм, отрицание религии. Вернее было бы назвать эту нашу бессловесную истину, или томление об истине, социальною проблемою, религиозной жаждою общественной правды. Мир томится ею смутно, глухо, немо, но так неумолимо, как ещё никогда”. И далее — ещё резче, ещё прямее, с достойной самого глубокого уважения правдивостью (можно ведь представить, чего стоило Мережковскому произнести эти слова, ведущие к признанию если не правоты, то, во всяком случае, неизбежности ненавистного ему большевизма, сумевшего найти слова там, где Церковь оказалась бессильна): “Ведь потому-то мир и отверг религию вообще и христианство в частности, что решил окончательно — верно или неверно, это другой вопрос, — что для социальной жажды в христианстве нет воды… Атеизм, отрицание религии с религиозною жаждой социальной правды — это противоречие не моё, а мира” (Д. Мережковский. “Тайна трёх”. М., Республика, 1999, с. 67).

Но ведь ещё Гесиод, за две с половиной тысячи лет до Маркса и Ленина, сетовал: “Простые люди в руках крупных господ беззащитны, как соловей в когтях ястреба”. Так что проблема, как видим, вечная, тревожившая человечество на протяжении всего его исторического пути. Особая же сверхчувствительность русского сознания к ней отмечалась порою даже и “взором иноплеменным”, не всегда столь недоброжелательным и невосприимчивым к тайнам духовных и социальных исканий великой страны, каким предстаёт он у Тютчева. Например, Вальтер Шубарт, немец и самый пламенный, вероятно, русофил двадцатого столетия, заплативший за свою любовь к России чудовищную цену, усматривал здесь знак особой избранности. И, совсем не придерживаясь коммунистических взглядов, тем более же в их большевистской, то есть по определению атеистической, огласовке, он в лозунгах Октября, возвеличивавших бедность, находил сходство со словами Франциска Ассизского о “святой госпоже бедности”. В России, писал он, “что-то в глубинах самой народной жизни вздохнуло освобождённо, когда пал общественный строй, в котором социальное положение человека определялось его материальным имуществом”. Такая чуткость к общественной несправедливости и её неприятие (неприятие именно глубоко религиозное по природе своей, ибо она видится греховной) как знак особой призванности России к разрешению вековечной задачи её преодоления, отмечавшаяся столь многими и столь отличными друг от друга мыслителями, имеет корни ещё в глубокой славянской древности.

И уже тогда античные, а вслед за ними византийские и франкские авторы, описывая нравы и жизненный уклад славян, как отличительную, резко выделяющую их среди других народов черту называли именно “склонность к самой высокой справедливости” (Л. Нидерле. “Славянские древности”). Россия, пожалуй, единственная среди окружающих её народов сумела пронести и сохранить эту “склонность” сквозь тысячелетия исторических бурь и тяжелейших испытаний, сумела возвести особенность народного душевного склада на самый высокий уровень философского осмысления, а во многих отношениях — и получившей всемирное признание социальной практики.

Отрицать последнее — значит ломиться в открытую дверь; конечно, сегодня это популярное занятие, но всё-таки становится как-то не по себе при виде того, как порою неразличимо сходятся в своём отрицании не только советского периода отечественной истории, но и самих идеалов равенства и справедливости творцы убийственных для России либеральных реформ, обернувшихся ограблением и разрушением её национального достояния, и представители нашей Церкви. Поношения “семидесятилетнего лихолетья” стали почти ритуальными в праздничных патриарших посланиях, как и заявления о будто бы идущем у нас на глазах “возрождении России”. Это почти официальная позиция, как и осуждение самого пафоса борьбы за социальную справедливость (эта борьба, а не сама несправедливость, как то веками было на Руси, сегодня нередко прямо выдаётся за нечто греховное), что не могло, конечно, не наложить отпечатка на восприятие паствы. А особенно на позицию выступающих по проблемам глобализации тех православных исследователей и публицистов, которые настойчиво подчёркивают свою приверженность именно официально декларируемой церковной позиции1.

Так надо ли удивляться, что из поля зрения при таком подходе почти исчезает социальный аспект процесса глобализации в том его виде, как он разворачивается ныне, выводя роковую и извечную проблему неравенства на совершенно новый, поистине глобальный уровень. Хотя эта проблема как раз и грозит стать едва ли не центральной в наступившем ХХI столетии. И такое невнимание к ней особенно удивительно в России, где пропасть между богатыми и бедными углубляется со скоростью едва ли не космической, а коэффициент разрыва уже приближается к мировому рекорду. По данным ООН, констатирующей увеличение такого разрыва в планетарном масштабе, в РФ за чертой бедности сегодня уже находится 2/3 населения, зато, согласно другим источникам, в частности известному журналу “Форбс”, Россия по числу миллиардеров занимает второе после США место в мире; при этом количество их заметно увеличилось как раз за время пребывания у власти президента Путина. К слову сказать, по данным ряда источников, коррупция в сфере отношений власти и бизнеса с 2001 по 2005 год выросла почти в 10 раз — но, может быть, и это тоже нам предлагается счесть одним из признаков “возрождения России”?

На мой взгляд, однако, уместнее говорить о доминирующей тенденции к всестороннему разложению страны и углублению пропасти неравенства. Тенденции, поддержав которую Церковь тем самым поддержала и весь формируемый ею уклад национальной жизни, с грубым и откровенным поклонением маммоне и разделением всего населения страны на “элиту” и “бедных родственников”, как выразился недавно зам. главы администрации президента РФ В. Сурков. Не мелочась, число этих “родственников” он оценил в 120 миллионов, так что комментарии излишни. Но похоже, на уровне властей предержащих, не исключая и представителей иерархии РПЦ, никто не склонен задумываться над тем, до какой степени такой способ устроения общества ломает многовековые общенациональные представления о должном и не должном, праведном и греховном и каковы могут оказаться далеко идущие последствия подобной ломки.

Сегодня недовольство отброшенных за черту бедности двух третей населения прорывается сравнительно глухо, и в ставшей привычной ещё с конца 80-х годов минувшего столетия манере его легко третировать как проявление тупой “совковой” зависти ленивых и бездарных неудачников. Видимо, многим представляется, что так будет продолжаться бесконечно долго: русский народ терпелив сверх всякой меры! Однако, всматриваясь в жизнь страны или даже одного только московского мегаполиса — этого фокуса всех терзающих страну проблем и противоречий — не из загородных особняков или “элитных” кварталов, а с более близкого расстояния, нельзя не ощутить, как скапливается социальное раздражение. Рано или поздно оно начнёт искать выход, и кто знает, как и когда проявит себя. Не сомневаюсь, однако, что это будет нечто весьма отличное от той благостной картинки “стабилизации и всеобщей консолидации”, о которой так назойливо твердит официальная пропаганда. Политтехнологи не постеснялись даже (впрочем, о чём я?!) своё бутафорское “единение” подкрепить обращением к одной из самых значимых и достойных страниц нашей национальной истории; но они, похоже, плохо читали её вообще и историю Смутного времени в частности. Иначе помнили бы, что событиями того времени открывается век, названный “бунташным”, и что 1612 год вовсе не разрешил противоречий, разрывавших Русь. Так не слишком ли опрометчиво, в политтехнологическом задоре, была выбрана дата нового, наспех испечённого празднества? Ведь не сегодня сказано: “Какого духа вызываете, тот и отзовётся”.

При этом я вовсе не утверждаю, что следует непременно ожидать классических бунтов и восстаний обездоленных: пока ничто не указывает на подобное развитие событий, да и времена “классики” миновали. Но вот о чём можно уже сегодня говорить со всей определённостью — так это о том, что при сохранении общего неправедного устройства жизни в современной России (аналогов которому, по грубости и откровенности выделения так называемой элиты исключительно по критерию богатства, независимо от его происхождения и нравственной оценки социального поведения его обладателей, сегодня на планете, пожалуй что, больше и не сыскать) все разговоры о её возрождении, о возвращении ею утраченных позиций и былого величия предстают пустопорожней, ничем не обеспеченной болтовнёй.

Ибо альтернативой восстанию — повторяю, при сохранении нынешнего положения — оказывается лишь нарастание уже и так принимающей угрожающие масштабы депрессии, утраты положительных ожиданий, а проще сказать — надежды. Вот, например, как распределились ответы на вопрос, заданный программой ТВЦ (25. 08. 05): “Какое будущее ждёт наших детей?” Светлым и радостным его видят лишь 3,8%, 14,5% полагают, что это зависит от нас; подавляющее же большинство (81,7%) видит его “тёмным и опасным”. Даже при неизбежной приблизительности этих цифр они, как и любой опрос, в общем верно отражают порядковые соотношения и выглядят просто устрашающими. Что до меня, то мне, пожалуй, ещё более страшной представляется готовность огромной части народа беспротестно смириться с таким будущим для своих детей. Если это не временная апатия и растерянность под ударами рушащих все основания исторической национальной жизни перемен, если это окончательная сломленность, свидетельство утраты собственных, исторически сложившихся и дорого оплаченных представлений о достойном устроении жизни — то впереди маячит нечто пострашнее восстания.

Ясно, что страна, находящаяся в подобном состоянии, отнюдь не способна к развитию, тем более к мобилизационному напряжению сил. А ведь именно его всё более настоятельно требует решение задачи вывода России из всеохватного кризиса, скрывать который уже не может никакой официозный “патриотический пиар”. Альтернативой же развитию является только деградация и всё ускоряющееся продвижение в стан государств-неудачников. И само появление такого оборота (а он ещё не худший среди других, также вошедших в широкое употребление не только среди журналистов, но и среди политиков самого высокого ранга) говорит о многом.

Ибо селекция того, что на модном сленге политкорректности именуется “мировым сообществом”, по сути и является неизбежным спутником глобализации, можно сказать, её необходимейшим инструментом. Ведь проблема, взятая в планетарном масштабе, не сводится только к неравенству жизненных условий или даже стартовых позиций вступающих в жизнь поколений, только к снятию самых вопиющих проявлений бедности и социального неравенства, сколь бы важным это ни было само по себе. В сущности, и само-то такое снятие, особенно когда — не знаю, с какой мерой искренности — его намереваются осуществить исключительно на путях благотворительности, по меньшей мере проблематично. Жутко и стыдно видеть в стране, разработавшей целую программу разрушения ещё не столь давно считавшейся лучшей в мире системы здравоохранения, становящиеся уже привычной рутиной телекадры: такой-то малыш (Ваня, Вася, Маша и т. д.) тяжело болен, ему требуется серьёзная, но, видите ли, очень дорогостоящая операция, и если не найдутся добрые люди…

Конечно, хорошо бы такие люди нашлись — и они, случается, находятся, причём далеко не всегда это самые богатые люди. Но ведь ещё Чехов в своих очерках о поездке на Сахалин, наблюдая страшные социальные язвы, заметил: “Я бы предпочёл государственное казначейство”. Предпочёл бы благотворительности, хотя она в дореволюционной России и по масштабам своим, и по нравственной и религиозной наполненности была не чета нынешней — и всё-таки оказалась недостаточной. Как недостаточной оказалась и на Западе, где в этой области к тому же давно и активно действовала католическая церковь. А потому реальным его ответом на альтернативу, мощно явленную миру Советской Россией, стало вовсе не наращивание благотворительности, как сусально пытаются внушить нам сегодня, а разработка того, что получило имя кейнсианско-рузвельтовской модели капитализма. Суть же её, в числе прочего, как раз и заключалась в признании социальных обязательств, социальной ответственности государства.

Россия нынешняя, стало быть, совершила какой-то чудовищный, гротескно-безобразный разворот в мировом историческом процессе. А упорство, с которым на панацее благотворительности настаивают и тогда, когда даже Всемирный банк в своём недавно (27 октября 2005 года) опубликованном докладе “Экономический рост, бедность и неравенство в странах Восточной Европы и бывшего Советского Союза” прогнозирует увеличение здесь разрыва между богатыми и бедными, могло бы даже выглядеть смешным, коль скоро речь бы не шла о вопросах слишком серьёзных. Порою просто о жизни и смерти. Особенно если, как то и предлагается в докладе, проявлениями бедности считать не только низкие пенсии и зарплаты, но также и невозможность доступа к хорошему жилью, нормальному медицинскому обслуживанию, качественному образованию, развитой инфраструктуре современной жизни, в том числе инфраструктуре транспортной. Данные о состоянии отечественного парка гражданских самолётов, теперь вот и Московского метрополитена, у всех на слуху. А что до медицинского обслуживания… По данным интерактивного опроса ТВЦ (от 24. 08. 05), 79,6% полагают, что их здоровью угрожает в первую очередь развал всей его системы, а неизвестные болезни назвали лишь 2,7%. Иными словами, тут уж не до мыслей о птичьем гриппе, тут возврат к социальным страхам едва ли не столетней давности.

Ясно, что решение подобных задач в общенациональном масштабе вообще находится за пределами благотворительности, а это возвращает нас к проблеме самой корневой — проблеме доступа к развитию. В современном мире он — для отстающих или уже безнадёжно отставших — становится всё более зависимым от степени лояльности той или иной страны к лидерам “золотого миллиарда”, их в той или иной форме высказанного согласия не препятствовать реализации фундаментальных стратегических целей “сильных мира сего”. И прежде всего — США.

Впрочем, как показали насыщенные самыми драматическими событиями годы, прошедшие со времени ухода с исторической сцены СССР и превращения США в единственную сверхдержаву, и лояльности может оказаться недостаточно там, где глобальные интересы потребуют ослабления, а то и вовсе разрушения той или иной страны, вчера ещё наивно почитавшей себя защищённым международным правом членом ООН. Этого — по крайней мере, в замысле — сообщества равноправных и равнодостойных наций. Обветшалый романтизм! Язык эпохи прогрессистских иллюзий, которая закончилась вместе с эпохой Ялты и Потсдама, с разрушением всего утверждённого после Второй мировой войны миропорядка. И, на мой взгляд, лукавит З. Бжезинский, внесший столь громадный вклад в достижение Соединёнными Штатами цели “ликвидации Ялты и Потсдама” (а именно такая ликвидация и была главной стратегической задачей “холодной войны”)1. В заглавие своей очередной книги он закладывает мысль, будто Америка всё ещё размышляет, в какую сторону ей направить свои стопы и как должным образом употребить — во благо человечества, разумеется, — свою не имеющую аналогов в мировой истории глобальную мощь.

Право, это можно было бы принять за шутку: кажется, сегодня никто в мире, в том числе и среди тех, кто по своим прагматическим соображениям поддержал действия США и во время первой войны в Заливе, и в деле разрушения Югославии, и в Афганистане, и снова в Ираке, не сомневается, что пресловутый выбор Америкой давно сделан. И это выбор в пользу мирового господства. Сделан, по сути, ещё при рождении. Так, Артур Шлезингер пишет без обиняков: “Соединённые Штаты — экспансионистская страна. За столетие после принятия конституции национальная территория США увеличилась более чем в четыре раза”. И это, подчёркивает он, конечно же, элемент “предначертанной судьбы” (Manifest Destiny). Да ведь ещё Дж. Вашингтон назвал новорожденную республику “поднимающейся империей”. И давно ли сам Бжезинский с едва скрываемым маской профессионального исследователя восторгом писал о разносящемся по всей планете победном марше американских легионов (употребив именно это слово, влекущее за собой цепь совершено определённых образов и ассоциаций)?

Сегодня, ввиду поднимающегося в мире вала — или, по выражению Бжезинского, “вируса” — антиамериканизма, потребовалась определённая мимикрия, потребовалось доминирование назвать лидерством, однако это ничего не меняет по существу. Да и было бы странно ожидать такой перемены как раз тогда, когда впервые в истории Соединённые Штаты действительно не имеют равновеликого соперника и являются единственной в мире сверхдержавой1.

Значение того, что совершается на протяжении последних 15 лет в России, под этим углом зрения переоценить просто невозможно. Здесь перед нами действительно эталон совершенно нового феномена — или, если угодно, полигон небывалого эксперимента по разворачиванию развития вспять, притом формально мирными средствами, исключительно методами политического, информационного и психологического воздействия. Ведь речь не об Африке, не об одной из вчерашних колоний (иные из которых уже начинают и обходить Россию): нет, перед нами случай стремительного, обвального регресса вчерашней сверхдержавы, по ряду параметров социального, научно-технического и культурного развития занимавшей (что признавалось и международными организациями, и даже её недругами) не просто передовые, но опережающие, лидирующие позиции. Сверхдержавы, крушение которой, собственно, и освободило путь к разворачиванию процесса глобализации в той его уродливой, извращенной и, в перспективе, губительной для человечества форме, который стремительно набирает силу сегодня2.



1. В недрах партии | Наш Современник 2006 #1 | * * *