home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава двадцатая

Очевидно, больному Браге сообщили, что его разыскивал врач, так что посетители застали его лежащим на койке с самым смиренным выражением лица. Голова Федьки была на совесть забинтована, так что издалека напоминала надутый воздушный шар или нахлобученный на голову белый шлем.

– Это вы Брага? – на всякий случай уточнила у него Стася.

Остальные трое, облаченные также в белые халаты, молча сгрудились вокруг его койки.

– Вы – дежурные врачи? – заискивающе поинтересовался Брага. – А у меня тут голова заболела. Вот я и пошел медсестру искать, чтобы какую-никакую таблетку дала или укол поставила.

Федор частил по давней привычке, опасаясь гнева врачей, чей режим он нарушал всю свою сознательную жизнь.

– Разуй глаза, Федор, – посоветовал ему Любавин, – какие мы тебе врачи? Совсем допился!

Теперь уже и Брага понял свою ошибку.

– Простите, не признал, вы же наш директор фабрики.

Теперь он уже не скрываясь полез в тумбочку и надолго приложился к открытой бутылке дешевого вина.

– Не желаете? – Он царственным жестом показал им бутылку, впрочем, не выпуская ее из рук.

– Нет, спасибо, – сказала Людмила.

Федор поставил бутылку в тумбочку и аккуратно прикрыл дверцу, как будто она была стеклянной.

– А это кто с вами?.. Погодите, я сам догадаюсь. Постарше, надо полагать, жена, а ты, – он ткнул пальцем в Наташу, – та самая стерва, которая продала Вальку за баксы его бывшей жене. Говорят, Тамарка три штуцера зеленых запалила, и все зря.

– Это вас не касается! – неприязненно вырвалось у Наташи.

– Не касалось, я бы здесь не торчал. На больничной койке. Надо же, как быстро люди забывают доброту! Я ведь его пригрел. Поделился, так сказать, теплом своей души...

– И бутылки, – ядовито подсказала Стася.

– А ты, значитца, ейная подруга, – не обращая внимания на сарказм женщины, продолжал Брага. – Что ж, друзья – это свято. Отдаешь им все, что у тебя есть, хоть и бутылку. Тоже надо купить. Небось на дороге не валяется. Так вот, и что в оконцовке? Не тронь, говорит, ее чистое имя своим грязным языком. Она, говорит, святая. Так где ж была эта святая, когда я его от смерти спасал? Небось и думать о нем забыла. А когда он слезы лил да о стенку головой бился...

– Да ладно тебе, – не выдержала Любавина, – тоже мне, мать Тереза! Споил мужика, а послушать – от тяжелой болезни вылечил.

– А вот этого не надо! – Федька поднял кверху указательный палец и опять полез в тумбочку за бутылкой. Но теперь отхлебнул поменьше, видимо, решив растянуть удовольствие. – Колхоз – дело добровольное. Когда душа горит, человека и заставлять не надо, сам к бутылке-спасительнице потянется.

– Вы знаете, что Валентин в тюрьме? – спросила его Наташа.

– Положим, не в тюрьме. В КПЗ. Где же ему еще быть, если он меня чуть не убил? Набросился, как дикий зверь!

– «Дикий зверь», – передразнил Любавин. – Сколько в Пальчевском весу, а сколько в тебе.

– Понятное дело, я здоровее, – согласился Брага, прислушиваясь к себе: вино уже делало свое дело, разгоняя кровь и веселя. – Но когда мужчина защищает любимую женщину от хама, силы его утраиваются...

– Ну, ты даешь! – развеселилась Людмила, посматривая на Брагу как на некий необычный экземпляр. – Зачем же тогда ты себя вел по-хамски, если понимал, что к чему?

– Подразнить хотел.

– И как, получилось? – поинтересовался Любавин; ему с трудом удавалось играть роль пассивного наблюдателя. Анатолий Васильевич по природе был человеком действия.

– Как видите, – едва качнул головой Федор, как бы демонстрируя итог эксперимента.

– Наверное, к тебе следователь скоро придет. Протокол составлять.

– Я не подпишу, – отмахнулся Брага. – Сам виноват, напросился... Так вы, значит, все пришли... из-за Вальки?

Он с трудом подбирал слова. Как человек, который учится говорить. После большого перерыва. Эта непривычная серьезность явно контрастировала с состоянием нирваны, в которое все больше погружал его алкоголь.

Но Федор почему-то еще боролся – перед посетителями пыжился, что ли? – сопротивляясь наступающему блаженству. А ведь прежде ловля кайфа в том и состояла, чтобы дойти до нужной точки и послать на фиг все остальное человечество.

– Надо же, а мы все Тамарке поверили. – Он рассуждал вслух нарочно, чтобы именно Наташа поняла, что они здесь, в городе, не злопыхатели, просто так обстоятельства сложились. Он и обращался сейчас к ней. – Странно, да? Ты уехала и не могла словечко замолвить в свою защиту, а она болтала без перерыва. И мазала черной краской лжи вашу нежную акварель... – Он неожиданно умолк, споткнувшись о собственные слова: надо же! И произнес удивленно: – Эк меня проняло!

Он опять отворил тумбочку и отхлебнул из горлышка два крупных глотка.

Стася подошла к Наташе и крепко взяла ее под руку.

– Ты побледнела, – сказала она, – пойдем отсюда.

Но Наташа все не могла заставить себя уйти, словно Федор мог сообщить ей еще что-нибудь важное.

– Болтал бы ты поменьше, парень, – неодобрительно заметил Любавин. – Любите вы, алкаши, всякие красивости.

– А вот оскорблять не надо, – с достоинством заметил Брага. – Пью, между прочим, на свои честно заработанные, у вас не прошу!

– Обиделся! – всплеснул руками Любавин. – Простите, что неосторожно задел чуткие струны вашей души.

– В самом деле, Федор, – вмешалась в разговор и Людмила, – следи за словами.

– Или, как у вас говорят, фильтруй базар, – сказала Стася.

– Вы, девушка, путаете обычного пьющего мужика с криминалитетом, – отбился Брага и от нее.

– Но обычный пьющий мужик глаза-то еще не пропил? Разве не знаешь, что женщину в положении волновать нельзя?

Стася все пыталась увести упирающуюся Наташу.

– То есть... ты хочешь сказать, что она беременная?

– Нет, подушку под юбку привязала, чтобы приколоться!

– Я серьезно.

– И я серьезно.

– Неужто от Валика?

– Ну не от тебя же!

– Нам не дано предугадать! – высокопарно отреагировал Федор.

– Пойдемте отсюда, – решительно произнесла Стася и потянула Наташу за собой, – этих пьяных сентенций не переслушаешь.

Наташа нехотя покидала Федора. Любое слово о Валентине она жадно ловила и опять ждала, не скажет ли он еще чего-нибудь.

Любавины же задержались возле его койки, а потом уже догнали подруг в коридоре.

– Федька, конечно, балабол, – сказал Анатолий Васильевич. – Но свое резюме высказал: мол, никакой Валентин не алкоголик, потому что его не «тянет». И похмеляться он обычно не торопится. Только когда Федор предложит или кто-то из его товарищей... Утешение слабое, но все-таки...

– Скажите, а врач может нам дать справку, что Браге не нанесено тяжких телесных повреждений?

– Наверняка сможет, – поддержала ее Людмила.

– Но врач скорее всего уже ушел, – с сожалением вспомнила Наташа.

– Ну и что же, дежурный все равно есть. Давайте-ка мы пойдем в ординаторскую...

– Минуточку! – Любавин поднял руку. – Ходить вчетвером нам вовсе нет необходимости. Раз врач – мужчина, я и поговорю с ним как мужчина с мужчиной.

– Интересно, а если врач – женщина?

– Анатолий Васильевич поговорит с ней как мужчина с женщиной, – хихикнула Стася.

Вообще-то она чувствовала себя неуютно, потому что никак не могла выбрать верную линию поведения. Ей хотелось уехать отсюда побыстрее. Но Наташа что-то тянула, мялась, раздумывала, хотя и ежу понятно, что искать здесь ей нечего.

Любавина не было довольно долго, и Людмила невольно взглядывала в конец коридора, где располагалась ординаторская. Видно, шутка насчет врача-женщины запала ей в душу.

Наконец он появился, размахивая перед ними какой-то сложенной вдвое бумажкой.

– Если подобрать нужный ключик, то и дежурный врач может стать человеком, – довольно посмеивался он. – Если хотите знать, то эта бумага – не что иное, как оправдательный приговор для Пальчевского! Теперь мы поедем в милицию, и там вы опять подождете меня в машине. Как выяснилось, у меня одного получается гораздо эффективнее.

– Дежурный врач – женщина? – вроде некстати спросила его жена.

– Почему женщина, мужчина, – слегка удивленно откликнулся он, распахивая перед женщинами дверцы машины.

В небольшом городе все рядом. Почему-то раньше Наташе город, в котором она прожила шесть лет, казался куда больше, чем теперь. Пять минут езды, и вот уже Любавин остановил машину у одноэтажного здания, отделанного каким-то синтетическим покрытием, наверное, специально подобранным, синим с белым. Такое здание ни с каким другим не спутаешь. Никаких машин у здания УВД не было, и Стася пошутила:

– Все разъехались на задания.

Любавин, как и обещал, стал вылезать из машины, наказав остающимся женщинам:

– Посидите, я постараюсь недолго.

Но в последний момент Наташа тоже решилась:

– Подождите, Анатолий Васильевич, я с вами!

– Может, останешься в машине? Кто знает, как служители закона к нам отнесутся?

Он многозначительно посмотрел на ее живот.

– Ничего, это вовсе не так опасно для меня, как все делают вид.

– Ладно, я не возражаю, – пожал плечами Любавин.

– Граждане, вы куда? – остановил их голос милицейского капитана за деревянным барьером.

– Мы к Игорю Тимофеевичу, – сказал Наташин спутник. – Скажите ему, что Любавин на прием просится.

– Проходите, Анатолий Васильевич, – чуть улыбнулся капитан; мол, кто же вас не знает. – А женщина с вами?

– Со мной, – кивнул Любавин.

– Немного подождите, Анатолий Васильевич, – проявила свою осведомленность и секретарша замначальника управления. – У Игоря Тимофеевича посетитель.

– Вот оно как складывается, друг Наташа, – вздохнул Любавин, присаживаясь рядом на стул. – Сегодня даже на рыбалку не поехал. Решил, как говорится, сделать все, чтобы исправить собственную ошибку. Я давно хотел с Валентином встретиться, поговорить, да все текучка проклятая. С другой стороны, оправдывал себя: почему это я должен за ним ходить, а не наоборот. Долгое сидение в начальственных креслах, как ни крути, искажает мироощущение.

– Вы вовсе не обязаны были за ним ходить, – скупо обронила Наташа. – За Валентином Николаевичем и так все время кто-то ходил. Вначале Тамара, потом я... правда, недолго. А до того, видимо, воспитатели в детском доме... Ах, нет, простите, у него еще была армия. Флот.

– Мне понятно ваше ожесточение, – тихо сказал Любавин, – но почему все считают виноватым только его? А ты-то сама права? Я честно признался, ошибся, но любящее сердце должно было подсказать... Или не было любви? Тогда непонятно, что мы здесь делаем?

– Отступать поздно, – сказала Наташа, не отвечая на его вопрос. Любит, не любит, кого это касается, кроме двоих? – Хорошо ли мне будет жить и знать, что я могла что-то сделать для отца моего ребенка и не сделала...

– Вон даже как, – протянул Любавин, – а король-то голый!

– Хотите сказать, что я непорядочная? – вспыхнула Наташа.

– У меня и в мыслях такого не было! – Он даже отодвинулся, чтобы удобнее было на нее смотреть. – Просто у меня была почему-то всего одна версия для объяснения вашего приезда. Любовь, о которой вы не могли забыть...

Оттого что Любавин перешел с ней на вы, Наташе стало не по себе, но она лишь упрямо сжала губы. Конечно, все уже объяснили для себя, почему и зачем, и как она относится к Пальчевскому, и как он к ней...

Между тем Любавин кивнул, словно в ответ своим мыслям, и смешно сморщил нос:

– А вы, оказывается, очень подходите друг другу. Оба, как бы помягче выразиться, не борцы. Ты спряталась маме под юбку, а он в бутылку залез. Если хочешь знать, я уверен, достаточно Валентину сказать себе: «Больше я ни капли спиртного в рот не возьму», и так и будет. Он не из тех людей, которые отступают от своего слова.

– Я почему-то думала, что слово держать должен каждый мужчина.

– Тех, кто держит свое слово, увы, можно по пальцам перечесть. Но, повторюсь, Валентин из их числа.

– Однако никакого слова он пока не сказал, – ожесточенно проговорила Наташа.

Что это все к ней в душу лезут? Обязана она, что ли, жить так, как каждый из сочувствующих себе представляет?

– Может, не для чего ему так говорить? Или не для кого?

– Вы послушайте себя, Анатолий Васильевич. Валентин не боец, я не боец. Вроде такая семья заранее обречена и незачем за нее ратовать? Но вы что-то прикидываете, выясняете, кто виноват, кто прав. То есть кто из небойцов оказался слабее, а значит, и правее.

Она и сама не понимала, почему злится. Разве она совсем недавно не говорила себе о том же? И почти теми же словами!

– Слово-то какое выдумала: небоец! Таких слов в русском языке нет.

– Люди есть, а слова нет?

– Просто для обозначения такого человека имеется синоним. Конформист. Говорят, мечта каждой женщины – быть за мужем, как за каменной стеной. Но что поделаешь, осуществляется она редко. Значит, надо женщине самой брать дело в свои руки, по принципу: спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Надо же, они с Любавиным такие разные люди, а говорят и думают почти одинаково.

– А я так жить не хочу! – вырвалось у Наташи.

– Тогда не нужно было все это и начинать, – холодно сказал Любавин.

– Что – это?

Она чувствовала, как в ней поднимается злость и хочется вскочить, накричать на бывшего директора, послать его подальше, плюнуть на все... Стоп, и это небоец? Спокойнее. Но Любавин этой ее мысленной перепалки с самой собой не заметил, а охотно стал пояснять:

– Да все: жить с мужчиной, беременеть. Готовиться к рождению ребенка. Оставалась бы старой девой... Ах да, у тебя за плечами уже был один брак... Ну хорошо, тогда оставаться до смерти безутешной вдовой. Не имела бы никаких проблем. А теперь что? Родишь без мужа, мать-одиночка, знакомые станут осуждать... Впрочем, ты можешь передумать и оставить своего ребенка в роддоме.

Это было уже слишком!

– А не пошли бы вы, Анатолий Васильевич...

– Куда? – живо обернулся он – глаза мужчины смеялись.

Выходит, он ее нарочно заводил? Злил, испытывал на прочность, проверял, долго ли Наташа выдержит? Или, может, думает, что она от обиды вскочит и убежит, а он сам, без нее, зайдет в кабинет к своему товарищу. Если Наташа ему мешает, мог бы просто по-человечески сказать.

– Вам непременно надо адрес услышать?

– Вот бы я удивился! – засмеялся он. – Такая нежная, деликатная, и вдруг – непечатные слова.

Но тут их прервали.

– Заходите, Игорь Тимофеевич освободился, – пригласила секретарша, и они зашли в длинный, как трамвай, кабинет, обшитый деревянными панелями, с портретом Путина и почему-то Эрнеста Хемингуэя. Наташе некстати вспомнился анекдот еще про Брежнева, который замечал, что ему понравилась книга известного писателя – «Обком звонит в колокол».

– Любавин! Кого я вижу! – Хозяин кабинета в милицейском мундире с тремя большими звездами на погонах пошел навстречу Наташиному спутнику с распростертыми объятиями. Он профессионально цепко охватил взглядом фигуру Наташи. – А это кто с тобой? Надеюсь, не твоих рук дело... в смысле не рук, конечно... Вы не родственники?

– Игорь, ну что ты болтаешь! – нарочито обиделся тот. – У меня уже внуки, если помнишь. Такие молоденькие женщины мне не по зубам...

– По зубам, по зубам, – усмехнулся тот, – если нас с тобой в тихом месте прислонить к теплой стенке...

– Ну что вы прибедняетесь, – не выдержала Наташа. – Мужчины в самом расцвете сил.

– Только пропеллера не хватает, – улыбнулся полковник.

В кабинете возникла пауза, во время которой полковник милиции полез в шкаф и поставил на стол вазочку с каким-то необычным импортным печеньем и сказал по селектору секретарше:

– Галочка, кофе для гостей. – Потом повернул к ним добродушное лицо и с некоторой хитрецой поинтересовался: – За кого просить пришел?

– Есть тут у тебя один... мой бывший главный механик, – без экивоков и танцев от печки сказал тот.

– Никак Пальчевский, – усмехнулся полковник, демонстрируя свою память. – Как же, как же, статья 206 – злостное хулиганство. Нанесение тяжких телесных повреждений.

– Никаких там тяжких нет! – вроде бы с раздражением заговорил Любавин; судя по всему, ему не хотелось защищать человека, который не только не оправдал его доверие, а и опустился ниже канализации, и теперь само заступничество за такого человека выглядит непозволительной слабостью для руководителя предприятия. – Этот Брага уже бегает по больнице как конь, бутылки в тумбочке прячет... Ей-богу, Игорь, дело выеденного яйца не стоит. Вор у вора дубинку украл! Вот, я даже заключение врачей больницы принес.

Он передал товарищу документ.

Игорь Тимофеевич долгим взглядом посмотрел на товарища, потом на Наташу – словно что-то припоминая, и скользнул взглядом по содержанию бумаги.

– Иными словами, если бы не некоторые обстоятельства, то ты и просить бы за него не стал?

– Не стал бы, – жестко ответил Любавин. – Не мальчик резвый, взрослый человек, а ведет себя... черт знает как! Обиделся, видите ли, женщины его не поделили...

Наташа покраснела и укоризненно взглянула на него.

– Извини! – Он качнул головой, словно лошадь, отгоняющая назойливую муху. – Я потому и видеться с ним не захотел. Не терплю слабаков и истериков.

– Крут ты, батенька, ох и крут! – сказал хозяин кабинета. – А где же ваш злостный хулиган жить-то будет? Со своим товарищем он поругался. На вокзале спать? И опять к нам попадет, но уже за бродяжничество?

– Отчего же. – Любавин говорил, стараясь не смотреть на Наташу; боялся, что она плакать начнет? – У него есть однокомнатная квартира. Я сегодня с утра с его бывшей женой разговаривал. Она и вещи Пальчевского туда перенесла.

Надо же, на Валентина сердится, ругает его всяко-разно, а из Тамары квартиру выдавил. Одному человеку вполне подойдет. Наташа в ней жила, знает. Комната двадцать квадратов, кухня девять...

– Ну, если жилье у него есть...

Игорь Тимофеевич не глядя набрал какой-то короткий номер.

– Майстренко, приведи ко мне задержанного Пальчевского.


Глава девятнадцатая | Чужой муж | Глава двадцать первая