на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



20

«БУНТОВЩИК ХУЖЕ ПУГАЧЁВА»

Прошло свыше шести лет со дня смерти жены.

Наконец книга без имени автора была напечатана в домашней типографии Радищева. Радищеву казалось, что появление её произведёт в обществе взрыв негодования против самодержавной тирании, что самая лучшая часть дворянства разделит его убеждения.

Первый экземпляр он решил послать своему другу А. М. Кутузову в Берлин, второй – Гавриилу Романовичу Державину, и около тридцати экземпляров снёс знакомому купцу Зотову для продажи. Уже через несколько дней Зотов пришёл просить отпустить ему новую партию – все книги разошлись. Книга произвела такое впечатление, что петербургские купцы давали по двадцати пяти рублей в час за чтение «Путешествия». Но Радищев решил подождать – ему хотелось получить отзыв Кутузова или Державина.

Алексей Михайлович Кутузов, который жил на средства московских масонов в Берлине, прочитав «Путешествие из Петербурга в Москву», написал Николаю Никитичу Трубецкому:

«Вы знаете мои правила. Известно Вам, что я великий враг всякого возмущения. Я люблю вольность, сердце моё трепещет при слове сём, но при всём том я уверен, что истинная вольность состоит в повиновении законам, а не в нарушении оных».

Княгиня Дашкова назвала книгу Радищева «набатом, призывающим к революционному взрыву».

Ещё более резко высказался о «Путешествии» Николай Никитич Трубецкой, выражая мнение всех московских просветителей, осуждавших французскую революцию, в письме Кутузову от 26 августа 1790 года: «Книга эта такого рода, что во всяком месте Европы автор подвергся бы публичному наказанию и что она имеет основанием своим проклятый нынешний дух французов и в ней изблёваны всякие мерзости; почему, мой друг, что бы с Радищевым ни случилось, то он того достоин, и яко человека его жаль, но яко преступника – я уверен, что и ты, быв его судьёю, не поколебался бы его судить достойному наказанию».

Один Новиков считал, что нельзя бороться с рабством, не разоблачая его сущности и не бичуя рабовладельцев, но и он был против призыва к революционным действиям.

Екатерина, прочтя «Путешествие», пришла в ужас Она стала перечитывать книгу строку за строкой, делая на листках свои замечания.

«Намерение сей книги, – писала она, – на каждом листе видно; сочинитель оной наполнен и заражён французским заблуждением, ищет всячески и выищивает всё возможное к умалению почтения к власти и властям, к приведению народа в негодование противу начальников и начальства. Знания имеет довольно и многих книг читал, сложения унылого и всё видит в тёмном и чёрном виде. Воображения имеет довольно, и на письме довольно дерзок».

«Стр. 143, 144, 145 и 146 выводят снаружи предложения, уничтожающие законы и совершенно те, от которых Франция вверх дном поставлена. Он есть подвизатель французской революции в России.

Стр. 160–170 служат к разрушению союза между родителей и чад и совсем противны закону Божию, десяти заповедям, святому писанию, православию и гражданскому закону и по всей книге видно, что христианское учение сочинителем мало почитаемо.

По всей книге разбросаны вылазки против судей и придворных чинов, против дворянства и священников, сочинитель не любит слов – покой и тишина, не любит царей и где может убавить к ним любовь и почтение, тут жадно прицепляется с редкой смелостью. Хвалит Кромвеля и Мирабо, который не единой, а многих виселиц достойный, царям грозится плахою, клонит к возмущению крестьян противу помещиков, войск противу начальства и, что особенно опасно, надежду полагает на бунт от мужиков. Словом – он бунтовщик хуже Пугачёва».


Когда Екатерина кончила писать, во дворце все ещё спали. Только в соседней с кабинетом туалетной, где совершался обряд «волосочесания», шаркал мягкими туфлями камердинер Захар Константинович Зотов, обмахивая мебель метёлкой из мягких перьев. Екатерина, прежде чем захлопнуть книгу Радищева, ещё раз посмотрела титульный лист «Путешествия» и на обороте увидела надпись: «Напечатано с разрешения Управы Благочиния. Обер-полицеймейстер Н. Рылеев». Императрица ахнула и схватилась за серебряный колокольчик.

Вбежал испуганный ранним звонком Зотов.

– Скажите, чтобы сейчас же вызвали ко мне обер-полицеймейстера!..

…Рылеев проснулся в прекрасном настроении. Правда, немного побаливала голова, но в остальном он чувствовал себя превосходно. Обер-полицеймейстер накинул на себя халат, расправил могучие плечи, отыскал ногами туфли, стоявшие подле кровати, и проследовал в столовую. На столе ещё стояли бутылки, недопитое вино в бокалах и вчерашние блюда.

«Этакие свиньи, – поморщился он, – до сих пор со стола не могли убрать».

Но браниться и звать слуг не хотелось. Он налил себе бокал шампанского и выпил его залпом. В голове сразу просветлело, душа наполнилась бодростью. Он вспомнил прошедшую ночь и улыбнулся.

«Нет, что ни говори, лучше французских женщин нет.»

В этот момент за дверью послышался осторожный кашель и вслед за тем постучали.

Рылеев посмотрел на английские часы в углу – было без четверти семь – и вздохнул: «Не дают покоя, чёрт их дери! Какого-то француза придумали – приезжего злоумышленника. И зачем ему сюда приезжать из Парижа?..» Потом повернул красное, налитое здоровьем лицо и рявкнул:

– Войдите!

Двери открылись, и он увидел дежурного гвардейского офицера в шарфе и с повязкой на рукаве.

– Ея величество срочно вас требует к себе.

Обер-полицеймейстер вздохнул и пошёл в спальню. Уже через несколько минут, в полной форме и при регалиях, он сидел в карете, которая мчалась к Зимнему дворцу.

Екатерина стеклянными, холодными глазами молча осмотрела его с ног до головы. Он стоял перед ней огромный, цветущий, неподвижный, ожидая повелений.

– Садитесь, – сказала она сухо.

Рылеев сел на краешек стула. Екатерина взяла книгу Радищева и показала ему:

– Вы читали эту книгу?..

– Никак нет, ваше величество, – рявкнул он.

– Но вы её разрешили к напечатанию…

Обер-полицеймейстер взял книгу двумя пальцами, посмотрел на заголовок, перевернул, потом вздохнул:

– Нет, не читал. Помнится мне, коллежский советник Радищев испрашивал разрешение на напечатание некоего «Путешествия» по дворянским имениям и примечательным местам нашего отечества, а в сей книге автор не обозначен. Впрочем, я и ту не читал, полагая, что образованный дворянин не допустит к напечатанию чего-нибудь недозволенного.

Екатерина, продолжая на него внимательно смотреть, взяла табакерку, понюхала табаку, похлопала ладонью по книге:

– В сей книге имеется призыв к цареубийству и свержению монархии, подстрекание мужиков к восстанию против помещиков, отрицание заповедей и закона Божьего, и напечатана она с вашего собственного разрешения…

Обер-полицеймейстер даже забыл о присутствии императрицы. Сначала он слушал с открытым от удивления ртом, потом стал бледнеть и превратился в неподвижное изваяние.

Екатерине стало ясно: ещё минута – и его хватит удар. Она хотела что-то сказать, но в это время Рылеев свалился со стула и, ударяя лбом о пол, взвыл:

– Матушка государыня, прости и помилуй! Как перед Богом клянусь: подписал, не читая…

Императрица брезгливо поморщилась, подняла его за плечи и сказала:

– Идите, я вас прощаю!..

Когда Рылеев, шатаясь, вышел из кабинета и, погрузившись в карету, отбыл из дворца, Екатерина сказала Храповицкому:

– Обер-полицеймейстер Рылеев – первый дурак в империи. Я его простила. Передайте записку графу Безбородко, пускай он займётся этим делом… Да вот ещё что: прикажите проверить добровольческие дружинные полки – радищевский и тот, что был при дураке Рылееве. Всех мастеровых и крестьян, ушедших от помещиков, тотчас же из столицы отправить на прежние места.

Граф Безбородко, между прочими своими особенностями, обладал свойством – работать не спеша и всё успевать; Огромное количество дел великих и малых проходило через его руки. Множество бумаг составлял он сам, всё выходило легко, просто и стройно. Имея от природы большую долю юмора и здравого смысла, он никогда ничего не переоценивал, но и не преуменьшал. Записка императрицы, доставленная фельдъегерем, уже лежала в папке наверху большой пачки прочих бумаг в тот момент, когда канцлер, переваливаясь, выходил, плотно позавтракав, из столовой к себе в кабинет.

Безбородко уселся в глубокое кресло, подвинулся ближе к столу, насколько позволял ему это сделать его большой живот, взял папку и нашёл в ней записку императрицы. Он прочитал её и поморщил лоб: Радищев, Радищев… Канцлер помнил и знал всех чиновников присутственных мест. Ему тотчас же представился Радищев, свойства его характера и его служебные качества, связь его с Александром Романовичем Воронцовым и Дашковой и благоприятный отзыв о нём в своё время светлейшего.

Он взял лист бумаги со своим вензелем в углу и написал:

«Милостивый государь мой, князь Александр Романович, не соблаговолите ли Вы опросить служащего в Вашем ведомстве коллежского советника Радищева об обстоятельствах написания и напечатания им книги „Путешествие из Петербурга в Москву“ и о том во всех подробностях поставить меня в известность».

Затем он взял другой лист бумаги и начал писать письмо В. С. Попову – начальнику канцелярии светлейшего:

«Здесь ныне производится примечания достойное разбирательство. Таможенный советник Радищев, несмотря на то, что у него дел было и так много, которые он, правду сказать, правил изрядно и бескорыстно, вздумал лишние часы посвятить на мудрствования: заразившись, как видно, Францией, выпустил книгу „Путешествие из Петербурга в Москву“, наполненную защитою крестьян, зарезавших помещиков, проповедью равенства и почти бунта против помещиков, неуважения к начальникам, внёс вообще много язвительного и, наконец, неистовым образом впутал оду, где излился на царей и хвалил Кромвеля. Всего смешнее, что шалун Никита Рылеев цензуровал сию книгу, не прочитав, а удовольствуясь титулом, надписал своё благословение. С свободой типографий да с глупостью полиции и не усмотришь, как нашалят. Книга сия начала входить в моду у многой швали».

Безбородко закончил письмо, велел правителю канцелярии своей Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому отправить написанное и принялся читать следующие бумаги.

Из Польши приезжали Потоцкий и гетман Ржевусский, из Франции – бежавший граф д'Артуа. В Польше русская партия начала терять своё влияние – вводить или не вводить туда войска?

Безбородко почесал затылок под париком. В это время секретарь принёс новую записку от императрицы. Канцлер прочитал её, покачал головой и написал Воронцову:

«Милостивый государь, Александр Романович, с Радищевым разговор прошу не начинать, поскольку дело пошло в формальном порядке».

Императрица передумала. Дело Радищева перешло в тайную экспедицию Сената, к тайному советнику Степану Ивановичу Шешковскому. Тайная канцелярия была уничтожена указом Петра Третьего, но при Екатерине она возродилась под новым названием при Сенате, хотя фактически ему не была подчинена и вела розыски по прямым указаниям императрицы.

Степан Иванович Шешковский, семидесятилетний старец, пользовался такой репутацией, что при одном упоминании о нём люди бледнели. В присутственных местах никто не решался с ним разговаривать. Один светлейший, встречая его, позволял себе говорить:

– Ну что, каково кнутобойничаешь?

Радищев при передаче первых экземпляров «Путешествия» взял с купца Зотова слово, что тот никому не скажет, откуда он их получил. Но, как только Зотова посадили в тюрьму, было ясно, что со дня на день Александр Николаевич должен ждать и своего ареста. Поэтому он сжёг все остальные экземпляры книги, все черновики и заметки.

Всё же, когда за ним пришли и Радищев, уже едучи в карете, узнал от драгунского офицера, что его везут прямо к Шешковскому в Петропавловскую крепость, это было для него неожиданностью.

В сводчатой камере крепостного равелина Радищев увидел сидящего перед ним лысого человека, без парика, с восковым лицом и ничего не выражавшими мутными, как будто рыбьими, глазами. Он был одет в тёмно-коричневый камзол и опирался подбородком на руки, положенные на высокую трость с круглым набалдашником из слоновой кости. На столе стоял подсвечник с горящей свечой и лежали бумаги и книги. Это был Шешковский. Он пожевал губами и сказал, глядя куда-то в угол, скрипучим, безразличным голосом:

– Господин Радищев, вам будут предъявлены двадцать девять вопросных пунктов, на кои вы должны будете отвечать. Меня же, по слабости моей к пиитам, более стихотворство интересует.

Он взял со стола «Путешествие», нашёл в нём оду «Вольность» и прочёл из неё отрывок, держа далеко от глаз книгу:

Но дале чем источник власти,

Слабее членов тем союз,

Между собой все чужды части,

Всяк тяжесть ощущает уз…

– Это выходит, что империя Российская по причине великого пространства должна распасться вследствие единодержавия и все части её чувствуют на себе великую тяжесть сего правления? А?

Радищев молчал. Шешковский пожевал губами:

– Далее сие распадение очень хорошо описано вами, господин коллежский советник:

В тебе, когда союз прервётся,

Стончает мненья крепка власть,

Когда закона твердь шатнётся,

Блюсти всяк будет свою часть…

…………..………………………

Из недр развалины огромной,

Среди огней, кровавых рек,

Средь глада, зверства, язвы тёмной,

Что лютый дух властей возжег, —

Возникнут малые светила,

Незыблемы свои кормила

Украсят дружества венцом,

На пользу всех ладью направят

И волка хищного задавят,

Что чтил слепец своим отцом.

Это кто же, собственно, волк? Может быть, здесь опечатка, а следует читать, «волчицу»? Тут же у вас описано нынешнее состояние Российской империи:

Покоя рабского под сенью

Плодов златых не возрастёт;

Где всё ума претит стремленью,

Великость там не прозябёт.

Там нивы запустеют тучны,

Коса и серп там несподручны,

В сохе уснёт ленивый вол,

Блестящий меч померкнет славы,

Минервин храм стал обветшалый,

Коварства сеть простёрлась в дол.

Радищев пошевелился, посмотрел на колеблющееся пламя свечи, на лысый череп Шешковского, тихо спросил:

– Почему же вы считаете, что всё сие относится к Российской империи?

Шешковский усмехнулся:

– Потому считаю, что далее ваша собственная программа государственного устройства здесь излагается, после того как народ, сиречь чернь, уничтожит самодержавие:

Так дух свободы, разоряя

Вознёсшийсяневоли гнёт,

В градах и сёлах пролетая,

К величию он всех зовёт,

Живит, родит и созидает,

Препоны на пути не знает,

Вожаем мужеством в стезях;

Нетрепетно с ним разум мыслит,

И слово собственностью числит

Невежества, что развеет прах.

Велик, велик ты, дух свободы,

Зиждителей, как сам есть Бог!

И ниже сказано:

Покрыл я море кораблями,

Устроил пристань в берегах.

Дабы сокровища торгами

Текли с избытком в городах;

Златая жатва чтоб бесслёзна

Была оранию полезна…

Своих кровей я без пощады

Гремящую воздвигнул рать,

Я медны изваял громады,

Злодеев внешних чтоб карать…

…………………………………

Земные недра раздираю,

Металл блестящий извлекаю

На украшение твоё…

Шешковский отложил книгу, вынул табакерку, понюхал табаку, чихнул, опять взял «Путешествие».

– Не забыта вами и святая наша православная церковь

И сё чудовище ужасно,

Как гидра, сто имея глав,

Умильно и в слезах всечасно,

о полны челюсти отрав…

…………………………………

Призраки, тьму повсюду сеет,

Обманывать и льстить умеет

И слепо верить всем велит.

«Закон сё Божий!» – царь вещает

«Обман святый! – мудрец взывает —

Народ давить, что ты обрёл»

Власть царска веру охраняет,

Власть царску вера утверждает,

Союзно общество гнетут:

Одно сковать рассудок тщится,

Другое волю стерть стремится;

«На пользу общую», – рекут.

Что же касаемо особы ея императорского величества, то тут про царей ясно сказано: «Царь является первейшим в обществе убийцей, первейшим разбойником, первейшим предателем и нарушителем общественной тишины».

Шешковский встал, зашагал по камере, опираясь на трость, потом повернулся к Радищеву:

– Да, господин коллежский советник, я таких смелых людей до сих пор не встречал. Пугачёв и тот принципа царской власти не отрицал – он себя выдавал за Петра Третьего. Вы же, собственно говоря, чистейший якобинец. Вы не токмо призываете к цареубийству, а с великой сладостью мечтаете об оном. Ведь вот как оно у вас описывается:

Возникнет рать повсюду бранна,

Надежда всех вооружит;

В крови мучителя венчана

Омыть свой стыд уж всяк спешит.

Меч остр, я зрю, везде сверкает,

В различных видах смерть летает

Над гордою главой паря.

Ликуйте, склёпанны народы!

Сё право мщенное природы

На плаху возвело царя.

Злодей, злодеев всех лютейший!

Превзыде зло твою главу

Преступник изо всех первейший!

Предстань, на суд тебя зову!

Злодейства все скопил в едино,

Да ни едина прейдёт мимо

Тебя из казней, супостат!

В меня дерзнул острить ты жало!

Единой смерти за то мало —

Умри! умри же ты стократ!

После сего мне остаётся спросить: к убийству какой царской особы вы призываете?

Радищев долго молчал, потом сказал тихо:

– Ода «Вольность» почерпнута из разных книг и изъявленные в ней картины взяты с худых царей, каковых история описывает: Нерона, Калигулы и им подобных…

Шешковский наклонил голову вбок, внимательно посмотрел на Радищева, тихонько обошёл его и неожиданно ударил тяжёлым набалдашником в подбородок снизу вверх. Когда арестованный упал, он продолжал наносить ему удары по лицу, приговаривая:

– Вот тебе за Нерона, а вот тебе и за Калигулу…

Радищев потерял сознание, его отнесли в камеру.

На другой день ему предъявили «29 пунктов» – они составлены были в точном соответствии с замечаниями императрицы на «Путешествие из Петербурга в Москву».

На этот раз Степан Иванович Шешковский был гораздо мягче, несмотря на то что Екатерина в своём заключении по поводу «Путешествия» прямо угрожала Радищеву пыткой.

«Вероподобие сказывается, что он себя определил начальником, книгою ли или инако, исторгнуть скиптры из рук царей, но как сие исполнить один не мог и оказываются уже следы, что несколько сообщников имел, то надлежит его допросить, как о сём и о подлинном намерении, и сказать ему, чтоб он написал сам, как он говорит, что правду любит, как дело было; е ж е л и ж е н е н а п и ш е т п р а в д у, т о г д а п р и н у д и т м е н я с ы с к а т ь д о к а з а т е л ь с т в о, и д е л о е г о с д е л а е т с я д у р н е е п р е ж н е г о».

Степан Иванович был сыном приказного, дослужившегося до чина полицеймейстера Коломны, сам с юных лет состоял при розыскных делах, привык и умел «брать в лапу» и при Екатерине прикупал одну деревеньку за другой. Свояченица Радищева – Е. В. Рубановская – продала все драгоценности и снесла деньги к Шешковскому.

Особенно Шешковский интересовался, не было ли у Радищева кого сообщником «к произведению намерений, в сей книге изображённых».

Александр Николаевич не назвал никого.

Было объявлено, что Радищев якобы «покаялся» и признал свою вину. Дело перешло в Уголовную палату и оттуда в Сенат. По точному смыслу резолюции Екатерины, что Радищев «бунтовщик хуже Пугачёва», ясно было: она требовала для него смертной казни. Но ни в одном законе не было пункта, по которому за напечатание неугодной правительству книги можно было бы лишить живота. Наконец сенаторы вместе с Шешковским подыскали основание для приговора Уголовной палаты. Они нашли в старом Уложении 13-й пункт 42-й главы, где сказано:

«А некоторые воры чинят и в людях смуту и затевают на многих людей воровским своим умышлением затейные дела, и таких воров за такое их воровство казнити смертью».

Теперь дело должно было пойти в Совет.

Совет этот был учреждён Екатериной для решения важнейших вопросов 31 августа 1787 года, и в него входили граф Брюс, граф Мусин-Пушкин, князь Н. И. Салтыков, С. Ф. Стрекалов, граф А. И. Шувалов, граф А. Р. Воронцов, П. В. Завадовский и граф А. А. Безбородко.

Многие вопросы (как, например, польские дела) проходили в Совете не без труда и с поправками против первоначальных предположений, и Екатерине, знавшей характер Воронцова, было ясно, что доводить дело Радищева до Совета не следует.

Итак, по городу ходили разговоры о том, что Радищев арестован за личные против императрицы выпады. И теперь, хотя на докладе Сената Екатерина и написала: «Повелеваю рассмотреть в Совете, чтоб не быть пристрастною, и объявить, дабы не уважали до меня касающееся, понеже я презираю», – она приняла меры, чтобы на заседание Совета А. Р. Воронцов не был приглашён. Две недели спустя после утверждения 19 августа 1790 года Советом приговора Сената Екатерина издала новый указ.

По этому указу «Радищев как государственный преступник», «нарушивший присягу» изданием книги, «наполненной самым вредным умствованием», «разрушающей покой общественный, стремящейся произвести в народе негодование против начальников и начальства», книги, «начинённой неистовыми изражениями противу сана и власти царской», на основании государственных узаконений присуждается к смертной казни через отсечение главы. Но, «соединяя милосердие с правосудием, – писала Екатерина, – освобождаем его от лишения живота и повелеваем, отобрав от него чины, знаки, ордена и дворянское достоинство, сослать его в Сибирь в Илимский острог на десятилетнее безысходное пребывание».

Приговор Радищеву произвёл тяжёлое впечатление в Петербурге и в Москве.

Александр Романович Воронцов, не оставлявший Радищева своим покровительством до конца его жизни, помогал ему в ссылке деньгами, одеждой, письмами к местным властям. Его брат Семён Романович Воронцов, русский посол в Англии, писал из Ричмонда в Петербург:

«Осуждение бедного Радищева причиняет мне крайнее страдание. Какой приговор и какое смягчение за опрометчивость… Что же сделают за преступление и формальное возмущение? Десять лет Сибири хуже смерти для человека, имеющего детей, с которыми он должен разлучаться, или же он должен лишить их образования и службы. Это приводит в содрогание».

Александр Романович Воронцов и до дела Радищева старался держаться в стороне от двора, хотя и был в дружбе с А. А. Безбородко и П. В. Завадовским.

Теперь он почувствовал, что больше не может оставаться в Петербурге, и, постепенно удаляясь от дел, подал императрице заявление об отставке.

Екатерина, конечно, знала о близости Радищева к Воронцову. Знала она и о том, что «оба Воронцова более склоняются к английскому образу правления», то есть к известному ограничению монархии, реформе крепостного права, широкому привлечению талантливых разночинцев на государственную службу. Всё это вызывало у императрицы глубокую ненависть к Воронцову, но она сдерживала себя потому, что ценила в нём умного, талантливого и образованного сановника, умело выводившего её из финансовых затруднений. Теперь, получив рапорт Александра Романовича об отставке, Екатерина пришла в бешенство и, схватив лист бумаги, написала канцлеру Безбородко:

«Заготовьте указ об отставке Воронцова. Я всегда знала, а теперь наивяще ведаю, что его таланты не суть для службы моей и что он мне не слуга. Разведены и развязаны на век будем, чёрт его побери!»

Радищев по постановлению губернского правления 9 сентября 1790 года «направлялся через Новгородское Управление за крепчайшею стражей, скованным для дальнейшего в Сибирь в Илимский острог препровождения».

Руки его были скованы, но душа осталась прежней. С пути он написал о себе:

Ты хочешь знать, кто я, что я, куда я еду?

Я тот же, что и был и буду весь мой век;

Не скот, не дерево, не раб – но человек!

Дорогу проложить, где не бывало следу,

Для борзых смельчаков и. в прозе и в стихах,

Чувствительным сердцам и истине я в страх —

В острог Илимский еду.

Вскоре за ним добровольно последовала в Илимский острог сестра его жены Елизавета Васильевна Рубановская и привезла младших детей.

Она умерла в Сибири.

Елизавета Васильевна Рубановская первая совершила тот героический подвиг добровольного следования в Сибирь, который повторили жёны декабристов.

Её памяти Радищев посвятил трогательные строки:

Воздохну на том я месте,

Где Ермак с своей дружиной,

Садясь в лодку, устремлялся

В ту страну ужасну, хладну,

В ту страну, где я средь бедствий,

Но на лоне жаркой дружбы,

Был блажен и где оставил

Души нежной половину.

Дела России и после мира со Швецией не стали лучше, и Екатерина это ясно понимала. Умер Иосиф Второй. Его преемник, император Леопольд, перепугавшись прусских угроз, отозвал из Турции лучшего своего полководца, генерала Лаудона. Принц Кобургский попытался без помощи русских войск взять турецкую крепость Журжа и был отбит немногочисленным её гарнизоном. После этой неудачи Австрия заключила с Турцией сепаратный мир и обязалась не допускать русских в Валахию, чем поставила войска Потёмкина в крайне невыгодное положение.

Пруссия и Англия по-прежнему вели враждебную России политику. Во Франции революционные события развивались полным ходом. Король пытался бежать, но был задержан. Несмотря на принятые меры, сообщения о французской революции проникали в общество и на многих производили сильное впечатление. В особенности Екатерина опасалась волнений в Москве, где не только самые влиятельные дворяне участвовали в «Дружеском обществе» и оказались подвержены мартинизму, который императрица склонна была отождествлять с революционным движением, но и молодёжь, воспитанная новиковскими изданиями, могла быть восприимчива к французской заразе.

К тому же работа «Дружеского общества» чувствовалась в Москве на каждом шагу. Средние люди – небогатые чиновники, разночинцы, мелкие торговцы и ремесленники – избегали единственной казённой больницы, считая, что оттуда одна дорога – на тот свет. Общество организовало огромную аптеку на Садово-Спасской. Ею заведовал выписанный из Европы знаменитый фармацевт Френзель, а провизорами и врачами при ней были профессора Липрет, Берз, Бенгейм, Кубе, Эйнбродт. Все новейшие медицинские средства выписывались из-за границы, покупались новые препараты и рецепты лекарств, неизвестных в России. Так, в этой аптеке появились вошедшие потом в употребление «Гофманские капли». Бедным все лекарства отпускались бесплатно, оказывалась врачебная помощь на дому, а тяжелобольным выдавались и пособия.

Во всех школах общества обучение было бесплатным. Открытая Новиковым первая публичная библиотека в Москве (а также и в Росши) бесплатно же отпускала книга для чтения на дом. Книгоношам, то есть лицам, желавшим распространять и продавать книги, «Типографическая компания» отпускала их вначале в кредит. Несколько десятков книжных лавок только в одной Москве распространяли издания «Типографической компании». Сотни переводчиков и литературных сотрудников работали в её изданиях. У многих переводчиков и литераторов «Типографическая компания» покупала переводы и сочинения даже в тех случаях, когда по цензурным условиям не могла их издать, увеличивая этим число профессиональных писателей. Новиков заказывал перевод некоторых иностранных произведений нескольким переводчикам для того, чтобы издать лучший. Наконец, общество широко оказывало помощь бедным или впавшим во временную нужду людям, избавляя их этим от гибели и хищных рук ростовщиков.

В 1785 году «Типографическая компания» приобрела громадный Гендриковский дом на Садовой (впоследствии Спасские казармы), где кроме типографии были размещены аптека, больница, общежития для студентов и типографических рабочих, магазин, склады.

Один из основателей общества – Иван Владимирович Лопухин – видел именно в этой благотворительной стороне деятельности главное назначение масонства.

Наконец, в период нехватки хлеба или вздорожания общество раздавало его бедным бесплатно в больших количествах, пресекая спекулянтов-хлеботорговцев.

Императрица внимательно следила за всеми действиями Новикова и членов «Дружеского общества». Она не могла понять, откуда у них и у Новикова такие огромные средства, которые тратятся на дела просвещения и благотворительность. Всю свою жизнь она провела в среде придворных. Она давала деньги французским энциклопедистам, посылала подарки Гримму и Циммерману, и те принимали их. И она не верила, что могут быть люди, которые из чистых побуждений способны отказаться от своих благ в пользу других. Это было противоестественно и опасно. «Новиков и все они – фанатики», – говорила она Храповицкому. К тому же до неё дошли сведения, что наследник Павел Петрович с ними связан. И это было тоже опасно. И она решила послать в Москву новым главнокомандующим князя Александра Александровича Прозоровского.

Когда Потёмкин узнал об этом, он написал Екатерине:

«Ваше императорское величество выдвинули из вашего арсенала самую старинную пушку, которая будет непременно стрелять в вашу цель, потому что своей собственной не имеет; только берегитесь, чтобы она не запятнала кровию имени вашего величества в потомстве».

Князь Прозоровский был надменный, малообразованный генерал, считавший, что существует только одно занятие для приличного человека – военная служба. Он ненавидел просвещение и всякие науки и искренне презирал московских дворян, заражённых «умствованием». Ему-то императрица и поручила вопреки совету светлейшего навести порядок в Москве и «подавить всякого рода вольнодумства».

Но для успокоения внутреннего нужно было закончить затянувшуюся войну. Теперь, когда Россия осталась без союзников, Порта вовсе не склонна была к уступкам. К тому же турки знали, что войска, участвовавшие в операциях против шведов, не скоро дойдут до Чёрного моря и Россия вынуждена держать несколько корпусов на границах с Пруссией и с Польшей. Армия Потёмкина продолжала таять от болезней и от недоедания, войска уже некем было пополнять. Светлейший перевёл все свои части с Днестра на Дунай, и операции могли идти только на узком пространстве – между Чёрным морем и устьем реки Серет. Но Дунай, и без того удобный для обороны, был защищён турецкими крепостями: Килией, Тульчой, Исакчой, Измаилом.

Русские кое-как взяли первые три крепости, разрешив гарнизонам уйти, но перед Измаилом остановились.

Измаил стоял на пересечении путей из Галаца, Бендер, Хотина и Килии и запирал вход через Дунай и Добруджу. В течение многих лет Турция укрепляла эту крепость с помощью французских инженеров. Вал её, высотою до четырёх сажен, в окружности достигал около семи вёрст, и на нём было расставлено несколько сот орудий. Среди тяжёлых гаубиц была одна, которая стреляла пятнадцатипудовыми снарядами. Глубокий ров, шириной в шесть сажен и глубиной до семи, шёл вокруг всей крепости. В крепости было восемь больших бастионов и каменные вольеры, в которые вмещалось по нескольку тысяч человек. На восемь с четвертью вёрст крепость шла по Дунаю. Гарнизон её насчитывал 43 тысячи человек, в него вошли части не сдавшихся на капитуляцию крепостей: Хотина, Аккермана, Паланкин, Бендер и Килии.

Русская армия, стоявшая под Измаилом, насчитывала 28 тысяч человек, среди которых было много больных. Половину войск составляли казаки, вооружённые только пиками и не привыкшие к пешему бою. Осадной артиллерии почти не было, в полевой был один комплект снарядов. Солдаты оставались раздетыми, разутыми и голодали.

Светлейшему, как и Екатерине, было ясно: только один человек мог бы взять Измаил – Суворов. О нём при дворе вспоминали всякий раз, когда наступал критический для России момент, и тотчас же забывали, едва опасность проходила.

Более года, со времени Рымника, Суворов жил в одиночестве и бездеятельности в Бырладе. Он был единственный из генералов, никогда не приглашавшийся Потёмкиным в главную квартиру на шумные пиры, которые там устраивались. О Суворове Румянцев-Задунайский говорил: «Вот человек, который хочет всех уверить, что он глуп, и никто не верит ему».

Сам Александр Васильевич очень хорошо понимал, что, пока жив Потёмкин, он будет оставаться в тени. Это угнетало его, характер его портился, а странности стали проявляться всё чаще и сильнее.

Теперь, когда светлейший 30 ноября 1790 года обратился к нему с письмом, возлагавшим на него руководство всеми операциями против Измаила, Суворов обрадовался – бездействие ему надоело. Но он понимал, что эту задачу ему поручили потому, что она почти невыполнима.

– Обещать нельзя. Посмотрю, – отвечал он светлейшему.

Впрочем, и сам Потёмкин сомневался в возможности взять Измаил. В своём письме к Суворову он ругал генералов, руководящих осадой: «Получается некоторый род сейма нерешительного», указывал на то, что «сторону города к Дунаю я почитаю слабейшею» (впоследствии это подтвердилось), и тут же писал ему, что «если он (Суворов) не совершенно уверен в успехе, то лучше б не отваживался на приступ».

На другой день в русском лагере под Измаилом показался всадник – это был Суворов. За ним ехал казак с узелком одежды. Вдали видны были ещё 40 казаков. Из частей своего корпуса Суворов взял только свой любимый Фанагорийский гренадерский полк, 200 казаков и 150 егерей – добровольцев под командой князя Лобанова-Ростовского.


19 РЫМНИК | Екатерина Великая (Том 2) | 21 ИЗМАИЛ