home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 14

Спаянные воедино

Джон, обнаженный, лежал на тюфяке в каюте, Анна сидела возле него. Она то и дело протирала его горящее в лихорадке тело губкой, смоченной в уксусе и розовой воде. Его лицо, если не считать пепельно-серых кругов под глазами, было спокойным, казалось, он спит и, как только проснется, снова начнет ее ласкать.

Как-то ранним утром констебль заметил красное распятие на двери каюты и в официальном порядке запечатал дверь и окна. Это означало, что никто не имеет права ни входить, ни выходить под страхом смерти. Таков закон. Этот закон был принят Королевским медицинским колледжем лет двадцать назад и обязывал городские власти ему подчиняться.

Понимая, на что обрекла себя, Анна не могла покинуть Джона Гилберта, пока жизнь теплилась в нем. В тишине каюты, нарушаемой лишь его хриплым дыханием и тихими стонами, Анна осознала, что скорее готова разделить его участь, чем оставить его. Она никогда не расскажет ему об этом, не желая ранить его мужскую гордость, так же, как и о том, что в глубине души желала отбросить скромность и целомудрие почти с первой их встречи.

И все же Анна, как и любая женщина, жаждала открыть свое сердце любимому мужчине.

Три огромных вздутия на шее, в подмышке и в паху Джона так и не прорвались и не превратились в открытые язвы. Доктор Уиндем, бесстрашно бродивший по городу и лечивший больных, настаивал на том, чтобы Анна послала за ним Филиберта, дежурившего в доках, при первых же признаках того, что нарывы могут прорваться.

Анна в очередной раз протерла губкой лицо Джона и отвела со лба прилипшие пряди волос. Он был страшно, смертельно болен, был бледен и бредил и все же сохранил облик крепкого мужчины.

Анна недоумевала, почему с самого начала не оценила красоту его тела, когда видела мельком его мускулы, вырисовывавшиеся под рубашкой во время урока фехтования, который он дал ей. Не оценила и в ту ночь в доме, когда он лежал поверх нее, вытянувшись во всю длину и притворяясь ее любовником, чтобы спасти от Черного Бена. Ничто не дало ей полного представления о его великолепном теле до тех пор, пока они не предались страстной любви в доме Нелл. Теперь, сколько бы ей ни было суждено прожить – несколько часов или целую вечность, – она никогда его не забудет.

Его тело завораживало ее теперь так же, как в минуты любви и близости. Это было и сладостно, и горько.

– Анна, – произнес Джон. Он обращался к образу своей мечты, потому что глаза его оставались закрытыми.

– Да, Джон, я здесь, – ответила она.

Он снова и снова повторял ее имя. Анна отвечала ему или пожимала его руку, предварительно смочив пальцы в прохладной воде, которой смачивала его губы. Иногда он жадно проглатывал капли воды, иногда же они стекали нетронутыми с его запекшихся губ.

По мере необходимости Анна ставила припарки на его бубоны, которые, по словам доктора Уиндема, должны были вытягивать зловредный гной. Анна ждала и молилась, с тревогой пытаясь определить, не заболела ли сама. Так шли дни за днями. Наконец снова наступала полная темнота, она то задремывала, то просыпалась, не способная вынести одновременно и ужас, и усталость.

Анна проснулась от звука тяжелых шагов на палубе.

– Миледи Анна, как наш разбойник?

У двери появился доктор Джосая Уиндем.

Анна вскочила.

– У него сильный жар, – откликнулась она.

– Его бубоны прорвались?

– Нет.

– Они покраснели? Горячие на ощупь? – спросил доктор.

Анна склонилась к больному и подняла припарку на его шее очень осторожно, боясь причинить ему боль.

– Да. – Голос ее дрогнул. – Очень горячие и красные.

– Я не могу снять печать с двери. Понимаете, миледи, у меня есть другие пациенты, чьи двери еще не опечатаны, но они при смерти. Мой долг оставаться свободным и облегчать страдания тех, за кем не ухаживает добрый ангел. Как я и предполагал, почти все врачи бежали из города.

– Да, я понимаю, – ответила Анна и спросила: – Как скоро может наступить кризис?

Доктор ответил вопросом на вопрос:

– Он кашлял или чихал?

– Нет.

– Слава Богу! Значит, чума не затронула легкие.

Она испытала некоторое облегчение.

– А вы, леди Анна, не замечаете признаков болезни?

– Ни малейших, добрый доктор, благодарю вас за ваше участие.

– И все же рекомендую вам съесть одну из тех винных ягод, которые лежат в миске на моем хирургическом столе. Французы считают, что они препятствуют развитию чумы. Если вы свалитесь, что тогда будет с вашим возлюбленным? Не отрицайте очевидного, миледи. Это написано на вашем прекрасном лице.

Анна не стала возражать, бросила взгляд на Джона, взяла плод инжира и села есть его возле двери, откуда могла видеть, что происходит снаружи.

Верх двери сильно покоробился, и сквозь образовавшуюся щель шириной пальца в три можно было видеть довольно большое пространство.

Свежий северный ветер овевал палубу, пробивался сквозь щель в двери, и на мгновение ее озабоченность и усталость исчезли. Но всего на мгновение. До нее донесся звон погребальных колоколов из ближней приходской церкви.

– Что за огни прорезают летнюю ночь на севере, милый доктор?

– Это погребальные факелы, миледи, – ответил Уиндем, опустившись на колени, что ей было видно сквозь щель. – Умерших от чумы хоронят в общих могилах в ночное время, чтобы уберечь живых от паники.

Анна содрогнулась. Никогда Джон не будет покоиться в такой могиле. Никогда!

Она смутно различила фигуру Филиберта, стоявшего у перил позади отца и вглядывавшегося в отдаленный свет факелов, Анна ощутила сильный запах табака, который жевали, чтобы уберечься от чумы.

– Благодарю вас, Филиберт, за то, что избавились от кареты лорда Уэверби.

– Я сделал это не для вас, – не глядя на нее, резко ответил Филиберт.

Анна чувствовала, что молчаливый сын доктора невзлюбил ее с первого взгляда, а нынче ночью услышала в его голосе неприкрытую враждебность.

– И все же благодарю вас, Филиберт. Я сожалею о том, что я…

– Оставьте свои сожаления для мужчин, которые вам верят, леди Гаскойн.

– Филиберт, сейчас же извинись перед ее милостью, – прикрикнул на молодого человека отец.

– Как бы не так! Ты принимаешь меня за дурака, чтобы я составил пару старому болвану и так же попался на эту удочку, обманутый ее красотой и очарованием. Ведь все эти дворяне похожи друг на друга. Только и ждут, чтобы простые люди вроде нас прислуживали им и доставляли удовольствие, даже если это грозит им смертью.

Филиберт затопал на берег, не обращая внимания на окрики отца.

Доктор Уиндем смотрел ему вслед, опустив голову.

– Острее змеиного зуба, – сказал он с иронией, процитировав пассаж из «Короля Лира», предлагавший разъяснение оскорбленным родителям. – Леди Анна, мой сын страдает оттого, что, с его точки зрения, отец его несовершенен. Пожалуйста, извините его наглость и дерзость и меня за то, что не сумел научить его хорошим манерам.

Анна прижалась лбом к двери и ответила:

– Это я должна просить прощения у Филиберта и у вас, мой добрый друг. Я нарушила течение вашей жизни и внесла в нее сумятицу, а теперь еще обоих вас поставила под удар, грозящий вам карой за укрывательство таких, как мы.

Доктор Уиндем подошел ближе к двери каюты.

– Не беспокойтесь о нас, миледи. А сейчас я попрошу вас сделать нечто трудное.

– Что именно?

– Вскрыть бубоны, миледи.

– Нет! – воскликнула Анна. – Я не смогу! Мне становится дурно при одной мысли об этом.

Громоподобный голос доктора проник в ее душу:

– Бубоны должны быть вскрыты, иначе он умрет нынче же ночью мучительной смертью.

– Доктор, вы слишком уверены в себе, – возразила Анна.

– Как и подобает врачу. Я повторяю, миледи, вы должны их вскрыть. Слышите?

– Слышу.

– Многие врачи считают, что инфекция не скапливается в организме до четвертого дня болезни, но я полагаю – в его теле яд, способный его убить. Не жалейте ножа для Джона Гилберта и не бойтесь его употребить. Он молодой и сильный. А я останусь здесь и буду руководить вами. Ступайте к нему и посмотрите, какой у него цвет лица.

Анна опустилась на колени возле ложа Джона.

– Он бледен, как привидение, – сказала она, – но все еще горячий.

– А дыхание? Быстрое или медленное?

– Быстрое и неглубокое, – ответила Анна, глядя, как поднимается и опускается обнаженная грудь Джона.

– Миледи, загляните в маленький саквояж в изножье кровати. Видите его? А теперь достаньте мой карманный набор хирургических инструментов. Достали?

– Да, – ответила она, пристально глядя на небольшой, тщательно закрытый футляр.

– Видите скальпели?

Она щелкнула застежкой на затейливой крышке и заглянула внутрь.

– Вижу несколько металлических предметов. Из них мне знакомы только ножницы.

– Там есть три ножа с костяными ручками.

– Да, – ответила Анна, с ужасом глядя на инструменты. – Но ради Бога, я сначала дам ему макового отвара.

– Нет, если он его выпьет, захлебнется собственными рвотными массами.

Анна впала в отчаяние, и ее снова начала бить дрожь.

– Вы слушаете, миледи?

– Да.

– Очень важно действовать быстро. Надо поскорее вскрыть бубоны, чтобы выпустить дурную кровь, потому что боль будет очень сильной.

Она яростно ухватилась за эту мысль:

– В таком случае позвольте мне пустить ему кровь. Я могла бы использовать для этого пиявок. Я лечила таким образом подагру своего отца.

– Если у вас не хватает духу произвести эту хирургическую операцию, леди Анна, тогда вам лучше снова начать молиться за спасение его души, а я вернусь к своим пациентам.

– Подождите, доктор!

– Только если услышу, что вы набрались мужества дать ему надежду на жизнь, но, умоляю вас, не мешкайте.

– Я не стану медлить.

– Сначала вскройте бубон у него на шее, миледи, но сделайте это поскорее. Вы должны убрать от него нож прежде, чем он начнет метаться.

Она почувствовала, как участилось ее дыхание. Мысль о том, чтобы вонзить нож в тело Джона Гилберта, была невыносима. Как можно резать по живому человека, который ей дороже жизни? Однако выбора у Анны не было.

Почти теряя сознание, Анна протянула левую руку к щеке Джона. Ее большой палец прошелся по его скуле, сильно нажимая на нее так, что бубон на его шее оказался хорошо виден.

Он тихо застонал, почувствовав этот нажим, и окликнул ее по имени. Она склонилась к самому его уху.

– Я здесь, Джонни.

– Что там за телячьи нежности? – одернул ее доктор. – Вы готовы, миледи?

Анна сделала глубокий вдох.

– Да.

– Тогда режьте!

– Да поможет мне Господь, – прошептала Анна и отпрянула, почувствовав под ножом его плоть и увидев, как огромное вздутие раскрылось, словно чудовищный красный рот. Анна настолько быстро вынула нож из раны, что он выпал у нее из руки, и кончик его сломался, упав на пол.

Джон издал дикий животный крик, он уставился на Анну и попытался увернуться от нее, но она надавила на него всем своим весом и удерживала его голову изо всех сил до тех пор, пока его тело не обмякло и он не затих.

– Я убила его! – выкрикнула Анна, рыдая.

– Нет, он жив, клянусь, – успокаивал ее доктор. – Он просто потерял сознание. И это милосердно. А теперь говорите скорее. Какого цвета его кровь?

Из раны сочилась густая черная кровь.

– Сначала шла черная, а теперь красная.

– Хорошо, – сказал доктор. – Нет зеленого перерождения и некроза, который означал бы неминуемую смерть. Вы очень отважны, миледи, но поторопитесь. Вам предстоит вскрыть еще два бубона.

Анна взяла второй нож с костяной рукояткой и каждый следующий раз производила вскрытие бубона с большей скоростью и ловкостью. Когда дело дошло до паха, Анна подивилась, что в состоянии сделать такую операцию совсем близко от его детородных органов, которые совсем недавно она так любовно ласкала. После той ночи она готова была их лелеять особенно нежно.

И тут, прежде чем Джон пошевелился, доктор приказал Анне прижечь раны.

– А теперь, миледи, я должен вас покинуть и отправиться к другим, – решительно заявил доктор Уиндем. – Какой-то безмозглый паяц пустил слух, будто черная оспа защищает от чумы, и лондонский люд устремился в городские бордели. Я спасу столько людей, сколько смогу, от меньшего зла, хотя трудно отговорить человека воспользоваться столь приятным методом лечения.

Анна выразила доктору свою благодарность и снова взялась за губку, окунув ее в прохладную смесь из уксуса и розовой воды, и принялась обтирать ею тело Джона и его подстилку.

Через несколько часов лихорадка его стала заметно спадать.

И впервые за эти дни на душе у Анны полегчало, и она смогла подумать о причудливых поворотах судьбы после того, как отец отдал ее в руки Джона Гилберта. Она узнала о жизни и смерти больше, чем за всю предшествующую жизнь, а еще больше о любви. Странной была эта любовная страсть. Анна воображала, будто это всего лишь набор нежных слов, ароматов, драгоценностей, остроумная беседа за игрой в карты, легкая жизнь, защищенная от грубой действительности.

Но теперь она знала, что любовь чревата печалями и слезами, сомнениями и неожиданностями. Если любишь по-настоящему, надо быть готовой принести себя в жертву любимому.

Теперь Анна любила Джона Гилберта во много раз сильнее, чем прежде, и связала себя с ним навсегда.

Снаружи, за дверью каюты, на мягко покачивавшейся палубе она слышала крики чаек и звук весел, царапающих уключины, когда маленькая лодочка причалила к берегу неподалеку.

Анна решила, что останется бодрствовать до рассвета и восхода солнца, и лишь тогда, если Джона снова не будет лихорадить и ему не станет хуже, она заснет.

Обхватив руками колени, Анна сидела, не сводя глаз с больного. Это было долгое бдение, она нисколько об этом не жалела.

Анне казалось, будто она слышит, как шелестят на деревьях листья в Уиттлвудском лесу, словно лес был рядом, и как медленно пробуждается деревня. Она представляла себе толстые стволы деревьев, стоявших на берегу ручья, и два тела, мужское и женское, прижатых друг к другу и колеблемых неспешным течением. Мужчиной был Джон Гилберт, а женщиной Анна Гаскойн.

Кто-то где-то давным-давно предопределил их встречу и любовь. Все, что она предприняла, чтобы избежать этого, не имело значения, потому что они с Джоном Гилбертом были созданы друг для друга.

Анна склонилась к нему и дотронулась рукой до темной щетины на щеке, нуждавшейся в прикосновении бритвы больше, чем когда-либо, и почувствовала, что щека прохладная. Он слегка поежился от ее прикосновения. Анна разделась, легла рядом с ним, обняла и прижала к себе его нагое тело, баюкая его в своих теплых руках.

– Я так тебя люблю, Джонни, – прошептала она ему на ухо.


Глава 13 Ты, и никто другой | Разбойник и леди Анна | Глава 15 Огонь в его крови