home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XVII

Даже Хильда была потрясена. После того как они с Грэйс возвратились в лазарет с похорон матери, она много недель была молчалива и задумчива. Теперь она должна была признать, что дома, в «Холме», неблагополучно. Расстроенная, она делала резкие замечания больным, грубила Нессу и отдалась работе с неутомимой энергией. А с Грэйс опять обращалась деспотически, была нежна и ревнива.

Был конец их свободного дня, и сестры медленно шли по Риджент-стрит, направляясь к Оксфордской площади, чтобы сесть в автобус, идущий к Найтсбриджу. Хильда, заканчивая резкую обличительную тираду на тему об унизительных домашних передрягах, саркастически посмотрела на Грэйс:

— Ты ведь такая любительница все улаживать. Вот тебе случай — поезжай домой и попробуй это сделать.

— Нет, — возразила спокойно Грэйс, — от меня теперь мало было бы пользы дома.

— Что ты хочешь сказать?

В эту минуту их автобус подъехал к стоянке.

Грэйс подождала, пока они уселись на свои места. Затем сообщила Хильде, что ждёт ребёнка.

Хильда ужасно покраснела. Казалось, ей сейчас станет дурно. Она сидела молча и совершенно неподвижно, пока кондукторша получала с них за проезд. Потом сказала тихо, тоном глубоко уязвлённого человека:

— Мало тебе было этого брака! Как будто и без того мало неприятностей в последнее время. Ты просто глупа, Грэйс, ужасно глупа.

— А я не нахожу, что поступаю глупо, — отвечала Грэйс.

— Зато я это нахожу, — отрезала Хильда, бледная и озлобленная. — Ничего нет хорошего в таких «детях войны».

— Я никогда этого и не говорила, Хильда. Но мой, может быть, и будет хорош.

— Нет, ты просто дурочка, — прошипела Хильда, сурово глядя перед собой. — Сначала потеряла голову с этим Тисдэйлем, а теперь ещё это. Тебе придётся уйти из лазарета. Чёрт знает, что такое! Я не хочу иметь ничего общего со всем этим. Я и до сих пор держалась в стороне от семейных дрязг, и вперёд в них вмешиваться не стану. Боже, как это глупо, какая свинская пошлость! По всей стране это делают теперь все глупые, банальные, пошлые девчонки! Отдаваться «героям войны» и рожать от них «детей войны»! О господи, какая мерзость! Я не желаю иметь со всем этим ничего общего. Можешь убираться прочь и рожать своего поганого младенца, где хочешь.

Грэйс промолчала. Грэйс придерживалась простого правила: ни чего не говорить там, где молчание — лучший ответ. Между ней и Хильдой в сущности не было больше настоящей близости уже со времени её брака с Дэном. А тут ещё эта новость. То, что Грэйс, которую Хильда баловала и опекала, милая маленькая Грэйс, засыпавшая в детстве в её объятиях, ждёт ребёнка, «дитя войны», оскорбляло Хильду, вызывало в ней отвращение, заставило её дать клятву, что она не будет иметь ничего общего «со всей этой грязью». Слёзы стояли в глазах Хильды, когда она чопорно поднялась и вышла из автобуса.

Таким образом, Грэйс предстояло самой устраивать свои дела. На следующее утро она отправилась к мисс Гиббс. По традиции мисс Гиббс полагалось отнестись к ней ласково, но мисс Гиббс отнеслась к ней не лучше, чем Хильда. Она сказала, гневно блеснув зубами:

— Мне до смерти надоели эти истории, сестра Баррас. Для чего вас сюда приняли, как вы полагаете, — чтобы ходить за ранеными или чтобы разводить потомство? Мы взяли на себя труд обучить вас с той целью, чтобы вы были полезны в лазарете. И вот как вы нас вознаграждаете! К сожалению, должна сказать, что я не слишком вами довольна, сестра Баррас. Вы не то, что ваша сестра. Она не придёт заявлять, что у неё будет ребёнок. Она знает свою операционную и делает своё дело. За последний месяц у вас три выговора за небрежность и болтовню в коридорах. А теперь вы являетесь ещё с этой новостью. Создаётся трудное положение. Я недовольна вами. Можете идти.

Грэйс уже начинала чувствовать себя так, как будто она вовсе не замужем. Хильда и мисс Гиббс отнеслись к её беременности как к чему-то весьма неприличному. Но Грэйс нелегко было привести в уныние. Она была простодушна, наивна, беспечна, была самым нетребовательным существом на свете, но обладала способностью сохранять душевное равновесие во всяком, как выразилась бы мисс Гиббс, «трудном положении».

И Грэйс принялась собственными силами проводить в жизнь свои планы. После похорон матери её ещё больше пугала перспектива возвращения домой. Она написала тётке, и ответ тёти Кэрри, полный невысказанных опасений и благочестивых наставлений, с взволнованной припиской в конце, дважды подчёркнутой, убедил Грэйс, что домой ехать ей нельзя.

Она посидела в раздумье над письмом тёти Кэрри и решила, что надо делать. Грэйс легко принимала решения. Какой-нибудь вопрос, который Хильду тревожил бы целых две недели, Грэйс совсем не волновал, она, казалось, и не задумывалась над ним и шла прямо к цели. Грэйс обладала способностью делать из слона муху. Это объяснялось тем, что она никогда не думала о себе.

В первую субботу января — её свободный день — она отправилась поездом в Суссекс. Ей почему-то казалось, что это место ей понравится, что там тепло и солнечно и не похоже на суровый и негостеприимный север. Она имела о Суссексе довольно туманное представление, но одна из сиделок как-то отдыхала на праздниках в Винраше, близ станции Барнхэм, и дала Грэйс адрес миссис Кэйс, хозяйки, у которой она снимала комнаты.

Поезд доставил Грэйс в Суссекс, и она сошла на узловой станции Барнхэм. Не очень-то обнадёживающий вид имела эта станция: несколько навесов из рифлёного железа, пустые загородки для скота и груды жестяных помятых бидонов для молока. Но это не смутило Грэйс.

Она разыскала дорожный столб, на котором было написано «Винраш», и так как на нём было указано, что до Винраша всего одна миля, она пошла туда пешком.

День был ветреный, свежий, зелёный. Запах влажной земли чудесно смешивался с солёным запахом моря. Грэйс вдруг больно поразила мысль, что вот мир так прекрасен, а между тем в нём происходит война, которая увечит лик природы, уродует красоту, уничтожает людей. Её юное лицо омрачилось. Но когда она пришла в Винраш, оно немного просветлело. В ту самую минуту, как она вошла в Винраш, она решила, что все здесь восхитительно. Винраш представлял собой маленькую деревушку, собственно — короткую улицу, выходившую одним концом в поле, другим — к морю. На этой короткой улице в центре помещалась единственная лавчонка с намалёванной от руки вывеской весьма доморощенного вида: «Миссис Кэйс — Бакалея — Мануфактура — Аптека». Признаков аптеки было не слишком много, если не считать пачки слабительных порошков Зейдлица в окне. Грэйс лавчонка очень понравилась, и она долго рассматривала её витрину, узнавала разные вещи, напоминавшие ей детство. Конфеты, которые назывались «Тонкий Джим», действительно очень тонкие и неаппетитные на вид. А вот и другие, большие, красивые шарики, красные с белым, которые являлись сплошным надувательством, потому что, покупая, вы были уверены, что внутри — орешек, а его там не оказывалось. Словом, Грэйс с интересом рассматривала витрину, потом порывисто вздохнула и вошла в лавку. Она вошла так стремительно, что споткнулась и чуть не упала, так как в лавке было темно и она не заметила ступеньки у входа. Когда она со стуком налетела на бочонок с отличным посевным картофелем, из-за прилавка раздался голос:

— О боже, милочка моя!.. Все эта негодная ступенька!..

Прислонясь к бочонку, Грэйс посмотрела на особу, которая только что назвала её «милочкой». Она решила, что это, должно быть, миссис Кэйс, и сказала:

— Ничего, я не ушиблась. Я такая неуклюжая, вечно на все натыкаюсь. Надеюсь, ваш бочонок не пострадал.

Миссис Кэйс ответила, явно довольная собственным остроумием:

— О милочка, я надеюсь, что вы не пострадали.

Грэйс улыбнулась; нельзя было не улыбнуться, глядя на миссис Кэйс, такую забавную, маленькую старушку, горбатую, с круглыми и блестящими, как бусинки, глазами. В горбе миссис Кэйс не было в сущности ничего романтического, — просто у неё был искривлён позвоночник от рахита, которым она страдала в детстве, — а тем не менее горб этот выглядел романтично; голова у миссис Кэйс так ушла в плечи, а глаза были такие круглые, чёрные и блестящие, что получалось комичное впечатление, будто миссис Кэйс сидит на собственных плечах, как старая наседка на яйцах. Пёстрая наседка, потому что кожа у миссис Кэйс была вся в тёплых золотисто-смуглых морщинах, и только под носом было пятно потемнее. Это коричневое пятно под носом наводило на мысль о нюхательном табаке. И действительно миссис Кэйс нюхала табак.

— Я приехала переговорить насчёт комнат, — вежливо продолжала Грэйс. — Моя знакомая, сестра Монгомери, посоветовала мне обратиться к вам.

— Да, да, — миссис Кэйс раздумчиво потёрла руки. — Как же, я её помню, щеголиха такая. Вам комнаты нужны на лето?

— О нет, уже весною, — торопливо возразила Грэйс. И прибавила: — Видите ли, у меня совсем особый случай. Я жду ребёнка.

— Вот как! — отозвалась миссис Кэйс после довольно продолжительного молчания.

— Вот видите, это меняет дело.

— Да, милочка. Это, конечно, меняет дело. Я это отлично вижу.

Грэйс вдруг расхохоталась: миссис Кэйс так усердно уверяла, что «видит», а в лавчонке было так темно!

Миссис Кэйс мигом рассмеялась тоже, но не совсем искренно. Затем сказала:

— Видно, что вы любите пошутить. Но если вы ничего не имеете против, милочка, я бы хотела знать: супруг у вас на войне или где-нибудь в другом месте?

Грэйс ничего не имела против. Грейс рассказала миссис Кэйс о Дэне. Она более или менее подробно объяснила все, и миссис Кэйс успокоилась и к ней вернулась приветливость. Она сказала:

— Я так и думала, уверяю вас, милочка, я всегда по лицу узнаю человека. Но в наше время, из-за этих немцев и когда такие цены на масло, приходится быть осторожной. Может быть, хотите посмотреть комнаты, милочка?

Комнаты были великолепны. По крайней мере, такими они показались Грэйс. Две смежные комнаты на втором этаже. Полы неровные, потолки выпячивались в самых неожиданных местах; чтобы подойти к кровати, нужно было низко нагнуть голову, а в «гостиной» безусловно можно было только сидеть, но не стоять. Зато комнатки были очень чистенькие, со свежевыстиранными и заштопанными кисейными занавесками, красивой олеографией, изображавшей коронацию королевы Виктории, коллекцией птичьих яиц, собранной племянником миссис Кэйс, увеличенной фотографией её мужа (который служил на железной дороге и умер от блуждающей почки) и с чудесным видом из окон на сад.

Сад был длинный, в нём росли вишнёвые деревья, и Грэйс уже представляла себе, какие они будут весною, все в цвету, колеблемые ветром. В поле за садом гуляли коровы, а за полем тянулась аллея вязов. Грэйс стояла у окна, и слёзы навернулись ей на глаза — всё было так красиво, и она подумала о Дэне, и ей от этого стало немножко больно.

Она повернулась к миссис Кэйс:

— Я хотела бы оставить за собой эти комнаты, если вы согласны их сдать.

Довольная миссис Кэйс кивнула головой.

— Пойдёмте ко мне вниз, милочка, выпьете чашку чаю, и мы обо всём потолкуем.

Грэйс и миссис Кэйс сошли вниз, — миссис Кэйс, сходя, держалась за перила, потому что она прихрамывала, — и выпили по нескольку чашек чаю и все обсудили. Теперь миссис Кэйс отрешилась от всяких условностей, и кроме того, жадной она никогда не была.

— Если я спрошу пятнадцать шиллингов в неделю, — сказала она, склонив голову набок, как высматривающая что-то птица, — то, принимая во внимание все обстоятельства, милочка, это ведь не будет слишком много?

— Нет, конечно, — согласилась Грэйс, и дело было слажено без единого возражения с её стороны.

Они продолжали беседовать, и дружеское согласие между ними всё росло. Миссис Кэйс была неисчерпаемым источником полезных сведений. Телефон имеется в деревне, на ферме у старого мистера Пэрселла, и он, конечно, разрешит ей пользоваться им. И отсюда всего три мили до Фиттльхемптона, а в Фиттльхемптоне много хороших докторов. Долго, долго разговаривали Грэйс и миссис Кэйс, и хотя в конце пошли уже интимные подробности о том, как блуждающая почка мистера Кэйс унесла его в рай, разговор вышел удивительно оживлённый и приятный.

Потом, вовремя поспев на поезд, отходивший от станции Барнхэм в четыре десять, Грэйс ехала домой ужасно счастливая и бодрая. Грэйс была бестолкова. Хильда и мисс Гиббс утверждали, что Грэйс и ветрена, и глупа, и флегматична. Хильда и мисс Гиббс направили бы её в солидный родильный дом, с резиновыми тюфяками, наполненными водой, и ваннами, и душем. Они сочли бы Грэйс сумасшедшей, если бы видели, как она путешествовала в Барнхэм и затем прижимала свой немного курносый нос к окну лавки миссис Кэйс.

Возвратившись в общежитие, Грэйс чувствовала себя такой счастливой, что ей захотелось помириться с Хильдой. Сияя, вошла она в комнату сестры. Разрумяненная свежим ночным ветром, с глазами, полными доверия и надежды, она сказала, остановившись на пороге:

— У меня уже всё устроено, Хильда. Я нашла чудеснейшее местечко в Суссексе.

— В самом деле? — холодно заметила Хильда. Она сгорала от желания узнать, куда ездила Грэйс и как она устроилась, но она была слишком горда и слишком задета, чтобы это показать.

Сияние на лице Грэйс померкло.

— Рассказать тебе? — спросила она нерешительно.

— Как-нибудь в другой раз, — сказала Хильда и, взяв со стола журнал, принялась его перелистывать.

Грэйс повернулась и вышла из комнаты. Как только дверь затворилась, Хильда вскочила, чтобы бежать за Грэйс. Но не пошла — характер не позволял. Она стояла хмурая, неподвижная, с выражением муки на бледном лице, потом злобно швырнула журнал в угол. В эту ночь над Лондоном происходила воздушная атака. Когда это бывало, Грэйс обычно спасалась к Хильде в комнату и забиралась к ней в постель. Но в эту ночь, как ни ждала и ни тосковала Хильда, Грэйс не пришла.

Время родов приближалось. В каждый полувыходной день Грэйс ходила по городу, закупая разные мелочи, которые могли ей пригодиться, а может быть, и не могли. Это доставляло ей массу удовольствия, особенно экскурсии по магазинам дешёвых вещей. Дэн писал ей два раза в неделю. Он надеялся получить отпуск ко времени ожидаемого великого события. Он писал, что вымолит, займёт у кого-нибудь или украдёт пропуск, что, если надо будет, он дезертирует и переплывёт Ла-Манш, но приедет к ней. Впрочем, все, вплоть до переплывания канала, зависело, разумеется, от того, перейдут ли они в наступление или нет.

Письма Дэна более, чем когда-либо, служили Грэйс утешением. Она всё ещё надеялась, что они с Хильдой снова будут друзьями. Но в последний день её пребывания в лазарете, когда она поднялась к Хильде в комнату, чтобы проститься, оказалось, что Хильда в театре. Пришлось Грэйс уйти ни с чем. Грустно ей было уезжать таким образом.


предыдущая глава | Звезды смотрят вниз | XVIII