home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Гл. 22

Или три, или четыре. Его ошибкам не было числа, а она не была ни несносной занудой, ни святой. Просто молодая женшина. Смертная женщина. Сегодня миссис Хэтч выставила его из комнаты, где лежала больная холерой Кэролайн, и велела до заката не возвращаться.

С опущенной головой он прошел по деревне, перебрался через ручей и стал медленно подниматься по откосу туда, где когда-то в другой жизни они ранним утром поджидали оленей. Поднявшись футов на двести, он повернулся, прислонился к дереву, которое росло в расщелине, и стал рассматривать лежащую внизу деревню. На пологом берегу ручья жгли погребальные костры, и стоял жирный столб дыма. Несколько человек сидели у костров на корточках; солнце еще не село и пламя почти не просматривалось. Легко было вообразить, как смерть тихим ветерком крадется по закоулкам и проступает только в дрожащем от жара воздухе над кострами.

На склоне над ручьем притулились, тесно прижавшись друг к другу, деревенские дома. Над деревней плыл смертный дым, и она открывалась ему не как убежище людей, которых случай вынудил жить рядом, а как хранилище силы, нужной, чтобы противостоять эпидемиям, голоду, диким зверям и изматывающему одиночеству сухого сезона. Здесь было чище, чем в равнинных деревнях; большинство домов были побелены, но встречались желтые и розовые. Сверху на них слово лоскутное одеяло было наброшено разноцветье крыш: плоские квадраты выцветшей глины, темные конусы побитой непогодой соломы, розовые откосы каменных плиток. Он нашел дом старосты по большой крыше и окнам, глядящим на склон. Именно эти окна он в свое время старательно обследовал, чтобы убедиться, что, когда придет время, миссис Хэтч сможет протиснуть сквозь них свое тучное тело. Он и впрямь был не в себе; но даже если бы весь его бред оказался чистой правдой, они были бы в меньшей опасности, чем сейчас. После шестидневной битвы он хорошо изучил врага, и понимал, что против него всё их оружие — просто игрушки.

Миссис Хэтч отказалась оставаться в Чалисгоне, если Робина не отошлют прочь, так что Пиру запряг телегу и отвез его в джунгли, вверх по течению ручья. Они будут оставаться там, пока не прекратится зараза и не закончится битва — или пока трое оставшихся в деревне не будут мертвы. Родни подумал, что в это время Робин, скорей всего, спит. В джунглях ему будет одиноко; разве что Пиру отвлечет его, подражая голосам птиц и выстругивая из щепок животных. Если понадобится, Пиру и сам сможет доставить его в Гондвару.

Его сын был в безопасности, насколько это вообще было возможно. Другие дети оставались в деревне, играть и умирать. И сейчас в проулке между домами были видны крохотные, искаженные расстоянием фигурки. Он знал, что это два мальчика веточками чертят в пыли каракули. До него доносились их пронзительные крики. На камне у ручья девочка стирала одежду, ритмически раскачиваясь в такт ударам валька.

Чуть выше на дома наступала молодая поросль, и следы вырубки показывали, что когда-то эта земля была возделана. Тонкая линия разрушенного оросительного канала, выделявшаяся особенно густым подростом, шла по склону, повторяя все его изгибы. В джунглях еще встречались фундаменты домов, кое-где были разбросаны отесанные камни, попадались и квадратные, выложенные плиткой ямы. Ниже по ручью картина была точной такой же. Княжество пришло в упадок, и некогда процветавший город превратился в добычу змей и других ползучих тварей, и был отдан на произвол муссонных дождей.

Превратился? Чалисгон ни во что не превращался; он был предан, как была предана вся Индия, людьми, у которых хватало власти, но не хватало любви. И никакой разницы, была ли их кожа белой или смуглой, потому что Индия была бесконечно многообразна. Чужеземцами в ней были те, кто не берег прошлого и не пестовал будущего; и прежде всего те, кто не любил. И чем больше мог сделать человек, тем обширнее должна была быть сеть его заботы. В этой крохотной деревушке люди сражались с болезнями, засухой и солнцем. У них не было ни времени, ни возможности узнать, что происходит за пределами деревни, а тем более — полюбить или возненавидеть. Они становились чужеземцами, пройдя десять миль. Но и ему, и другим англичанам больше не было нужды оставаться чужеземцами. Задача была проста: полюбить, как отец любит сына, сын — отца, влюбленный — свою любимую, а священник — свою паству. Здесь годилась любая разновидность любви, и любые изъяны в ней были бы прощены. Здесь, где тень одного смуглого человека оскверняла другого, гордость англичан своим расовым превосходством не значила ровно ничего. Индия принимала ее, как принимала ненасытный голод тигра или безжалостное великолепие Моголов.

Терпение Индии было бесконечно, и в ней совсем не было злобы. Сколько весить бременам власти, определял тот, кто возлагал их на себя. Без любви они были легче павлиньего перышка, поэтому не любить было проще. Прислонившись к дереву в предгорьях Синдхии, он думал о том, что тем, в чьих жилах течет английская кровь, выпал шанс, какой бывает раз в тысячу лет. После слепого эгоизма двух столетий пришло время, когда они либо погубят себя своей властью, либо превратятся в гениев понимания, творцов нового мира любовного служения.

Именно мощный ток такой любви, таившийся в миссис Хэтч, англичанке из англичанок, сейчас придавал деревне силы. Она орала на них и раздавала затрещины, потому что привыкла орать на мужа и давать затрещины своим детям. Она называла их «черномазыми», потому что не знала другого слова, и кричала на них по-английски, потому что еле говорила на хинди, и верила, что английский и так всем понятен, надо только кричать погромче. Все в Чалисгоне понимали это без всяких объяснений; и понимали, что миссис Хэтч любит жизнь и все живое. Ее манера выражаться для них была не более чем еще одним языком из трех сотен языков, на которых говорят в Индии; языком, не более грубым или странным, чем булькающая речь и рубленые жесты пуштунского торговца лошадьми, двенадцать лет назад побывавшего в деревне. Миссис Хэтч господствовала над ними не благодаря расе и крови, а благодаря силе своего бурного темперамента, и они все подчинялись ей — включая Кэролайн.

Проснувшись утром после катастрофы со шкафом, он некоторое время лежал в постели, посмеиваясь про себя. Потом он вспомнил о миссис Хэтч и стал готовиться к тяжелому разговору, неизбежному, когда она узнает, что они остаются в Чалисгоне. Он ожидал, что ее лицо будет искажено страхом — страхом перед холерой, если она останется, страхом перед Пиру и путешествием в одиночку, если уедет. Она пронзительно раскричится в гневе на то, что ее принуждают принимать такое решение — будто она мало перенесла! И всё ради шайки каких-то язычников! Он медленно оделся и неохотно отправился ее разыскивать.

Когда разговор завершился, ему пришлось добавить к вновь обретенному умению сострадать изрядную дозу смирения. Он увидел, как мало разбирается в людях, и даже слегка расстроился. Может, если бы Кэролайн оставалась самой собой, миссис Хэтч повела бы себя по-другому. Но Кэролайн была там, когда он отважился заговорить в миссис Хэтч. С умиротворенным лицом, бледная как смерть и совсем обессиленная, она только что не произносила вслух: «У меня была одна цель — спасти рассудок этого мужчины. Случайно мне это удалось. Теперь я расстратила все силы и готова умереть». Увидев ее на дворе, миссис Хэтч воспламенилась и превратилась в земное воплощение Гнева Господня. Она прорычала, что пальцем не пошевелит, пока Робин не будет в безопасности в джунглях, и орала на Пиру до тех пор, пока буйволы не оказались в ярме, запасы еды не были погружены на телегу, а телега не скрылась из виду. Потом она собралась с духом и всей своей мощью обрушилась на тоскливое смирение деревни.

И когда весь Чалисгон засуетился и ожил под ее влиянием, Родни словно увидел ее в первый раз. Она была немолода; здесь негде было раздобыть хны, и в ее каштановых волосах явственно проступила седина. Тучная нескладная простолюдинка, у которой на грубой коже лица уже показались красные прожилки от пьянства. Она не умела ни читать, ни писать на родном языке. После всего, что ей пришлось пережить, она скорбела вслух только о гибели любимого фарфорового чайничка. Теперь он понимал, что это не бесчувственность, а уродливое мужество лондонских трущоб; что причина — не в нехватке воображения, а в мудрости угнетаемых, которые сражаются только тогда, когда могут на что-то рассчитывать, и не позволяют себе тратить свои слабые силы на сопротивление миру, который ломает тех, кого не может согнуть.

Так что теперь все ходили в подчинении у Амелии Хэтч. На него она навалила столько работы, что у него не было времени беспокоиться о Кэролайн. Шесть дней он работал до полного изнеможения, потом проваливался в сон, а когда просыпался, его снова ожидала работа. Когда он отвлекался от того, что делал, то думал только о предстоящей работе или работе, сделанной недостаточно хорошо, чтобы удовлетворить миссис Хэтч.

Утром шестого дня, третьего июня, вчера, обмывая лоб умирающего, он увидел, что Кэролайн, спотыкаясь, выбежала из дома, где лежали больные женщины, и неровным шагом устремилась к лежащему позади проулку. Стоя у притолоки, он следил, как она возвращается: резко осунувшаяся, с плотно сжатыми бескровными губами и глубоко запавшими горящими глазами. Он позвал ее, но она отвернула голову и, не отвечая, заспешила обратно в дом. За его спиной что-то пробормотал умирающий. И он вернулся к запаху и зрелищу палаты для мужчин.

И сейчас, высоко на склоне, он все еще вдыхал этот запах. Он вьелся в его рубашку, застрял в кудрявых жестких волосках на руках, и пропитал кожу. Мужчины лежали плотными рядами вдоль стен во всех трех комнатах дома. Он костра на дворе, где метельщики из касты неприкасаемых жгли тряпки, которыми вытирали испражнения, тянуло дымом. Приходя, больные были бледны, но не теряли присутствия духа; им помогали снять с себя набедренную повязку и укладывали; те, кто был из касты брахманов, закидывали за ухо священный шнур, чтобы случайно не испачкать его нижний конец. Им еще хватало сил вставать и выходить во двор, и понос не причинял боли. Но так длилось не долго. Час за часом вытекавшая из них жидкость преврашалась в кровавую слизь, в животе все сильнее урчало, у них уже не было сил подняться, и они опорожняли кишечник там, где лежали. Они таяли у него на глазах, пока вся жидкость не выкачивалась из тела, не обращалась в кровавую слизь, чтобы в судорогах быть вытолкнутой наружу.

Чуть позже к нему прибежала женщина: «Мисс-сахиба подхватила заразу». Он выронил тряпку и бросился к ней. Она лежала на земляном полу, и впервые он увидел в ее глазах смирение. Это испугало его сильнее, чем что-либо в жизни. Он поднял ее на руки, чтобы отнести в дом старосты, где за ней могли бы ухаживать как полагается, прочь от вони, бессвязного бреда и умирающих. Она прошептала: «Здесь — не в доме». Он не обратил на ее слова внимания, тогда она дернулась и повторила их снова. В еле слышном голосе звучала сила, и из смотревших на него глаз вдруг исчезло смирение. Ему пришлось развернуться и положить ее на испачканный пол между совсем юной девушкой и старухой. Прибежала миссис Хэтч с глазами, опухшими от недолгого сна, и отправила его заниматься делом.

И всю ночь, как и все предущие ночи, в дом тянулись люди. Некоторых он знал; большинство было ему не знакомо. Они приходили, опираясь на родственников, или их приносили, и укладывались на пол. Он давал им напиться, придерживая рукой за плечи; смотрел, как они жадно глотают воду; смотрел, как через несколько минут они выплескивают наружу все, что только что выпили. Он наблюдал, как все выше ползут по телу судороги: начинаются с икр, потом сводят тощие крестьянские ляжки, стягивают узлом впалый живот. Немного позже у них перехватывало горло, и тогда в глазах появлялся ужас. И когда это случалось, ужас охватывал самого Родни. Неужели у нее такой же взгляд? Борясь с дурнотой, он отворачивался, и предлагал питье следующему больному.

Пришел и банния Кармадасс. И всю ночь его громкий голос становился все слабее, лосняшееся лицо опадало, пока от него не осталась бескровная маска с отвисшей челюстью. Он тяжело дышал, борясь с болью; его выпуклые глаза запали в глазницы, плоский нос заострился, жирные щеки втянулись внутрь, тугая кожа безжизненно обвисла. Глаза у него совсем закатились, и Родни ущипнул его за щеку, чтобы вернуть их на место. Глазные яблоки задвигались, но кожа полностью утратила упругость, и вмятины от щипка не затягивались. На этой стадии у баннии, как и у других, не оставалось ни страха смерти, ни желания жить. В теле его не было силы даже на предсмертный хрип. Он умер около четырех утра и лежал там, где умер, пока на рассвете не явились похоронщики, чтобы унести тело на погребальный костер. Он лежал на спине, и тело еще не успело остыть: колени согнуты, руки закинуты назад, кулаки прижаты к ушам, мускулы живота сведены судорогой, глаза полуоткрыты и обведены синими кругами, нос заострился, губы бурые. За ним во множестве последовали другие, так что после полудня миссис Хэтч нашла Родни посреди комнаты обессилевшего и дрожашего и отослала его прочь.

Смеркалось. Он и так пробыл здесь, среди лесной свежести, слишком долго. Над деревней повисла сизая дымка, и поблескивали золотыми точками огоньки. На буром склоне оранжевыми лепестками распустились погребальные костры. Он стал спускаться, через минуту перешел на бег, и понесся по едва видневшейся тропке, ощущая, как напрягается каждая мышца, как будто делал это в последний раз.

В деревне ему было сказано, что пока все по-прежнему. Он прихватил топор и отправился рубить деревья на дрова для погребальных костров. Сильных мужчин было мало, а кто-то еще должен был доить коров, пахать землю и готовить еду для детей, лишившихся матерей. В этом мире голод всегда караулил за углом, готовый накинуться на тех, кого пощадила болезнь. Он резко взмахивал топором и непрерывно матерился. Уже совсем стемнело, когда он оперся на рукоять, чтобы стереть пот со лба. Вверх по холму поднимался огонек. Когда он оказался совсем близко, Родни разобрал лицо жреца. Заложив руки за спину, он ждал, не в силах произнести ни слова.

Жрец остановился и протянул руку:

— Велите Хэтч-мемсахиб дать ей это. Это то, что надо.

Родни медленно покрутил на ладони маленький грязно-белый комок. Опиум — единственное известное средство от холеры. Большая редкость в этой части Индии, и стоит безумно дорого. Вряд ли в деревне есть еще. Он посмотрел на жреца. При свете плошки его смешные ослиные уши казались еще длиннее; по лицу разливалась сероватая бледность. Жрец тоже хотел жить; может, холера уже затаилась в нем, а может, дожидается завтрашнего дня.

Он продолжал говорить:

— Разделите его на шесть частей, и давайте по одной, вместе с теплым молоком, каждые два часа. Хотя ее будет рвать, что-то она сможет удержать. Иногда из-за него происходит задержка мочи, что может быть опасно — но вообще-то он помогает. Друг мой, другой надежды нет. Поторопись!

Родни молча повернулся и в темноте кинулся вниз по склону. Он был бы рад поблагодарить жреца по всем правилам или хотя бы дать волю слезам, но не мог себе позволить. Может, она все равно умрет. Но даже в этому случае опиум не будет потрачен зря. В такое время ничто в деревне не тратилось зря; каждое действие, каждая мысль проливали свет на темные уголки прошлого, и этот свет должен был остаться где-то, в чьем-то сердце до конца времен.

Миссис Хэтч стояла на коленях рядом с Кэролайн. С другой стороны склонилась жена старосты. Лежащие женщины, как и мужчины в соседнем доме, были голыми ниже пояса, но ни они, ни он сам уже не обращали на это внимания. Миссис Хэтч взглянула на опиум и фыркнула:

— Это что, дурман?

Жена старосты выхватил комок у него из рук, пробормотав:

— Кто вам его дал? Я не знала, что он вообще есть в деревне. Мы могли бы спасти… не важно.

Она отломила кусочек, послала за молоком, и пальцами растерла опиум в чашку. Родни смотрел на Кэролайн; после шести дней он мог с точностью определить, как далеко она ушла по короткому крутому спуску. Она уже прошла больше половины пути и повисла над краем последней пропасти. Только немногие, очень немногие из тех, кого ему довелось видеть, сумели медленно вскарабкаться обратно; большинство переваливало через край и быстро скользило вниз, прямо на погребальный костер. Ее безжизненная кожа собралась складками, нос заострился; неумолимая сила безжалостно выталкивала ее из жизни; невероятное напряжение воли заставляло держаться. Ее горло перехватила судорога, дыхание прервалось, но паника застыла в глазах миссис Хэтч, и в его собственных глазах. Когда он вошел, она попыталась ему улыбнуться; но тут у нее начался приступ, и он закрыл глаза. Когда чавкающие звуки затихли, он снова стал смотреть, и увидел, что жена старосты поит ее молоком. Она не хотела пить; горло ее свело, отказываясь глотать, и когда ей все-таки удалось сделать глоток, желудок отказался его принимать. Медленно, с проступившим на лбу потом и застывшими глазами, она принудила себя выпить молоко, глоток за глотком и каплю за каплей.

Началась вторая схватка, за то, чтобы его удержать. У него сводило лицо и горло также, как у нее, и когда через несколько минут молоко выплеснулось наружу и расплескалось по полу, он понял, что больше не выдержит. Он побрел во двор и опустился на пыльную землю там, где он мог видеть тени, двигающиеся по дальней стене лазарета, и так и просидел до самого рассвета.

Когда миссис Хэтч вышла наружу в утреннем зареве и сказала: «Я отправляюсь на боковую, капитан, и она тоже», он потерял сознание.

Кэролайн оказалась едва ли не последней заболевшей в обеих палатах. Через три дня холера покинула деревню; жрец сказал, что на погребальных кострах сгорели семьдесят восемь жителей Чалисгона из трехсот; и никто не мог вспомнить, сколько еще подхватили заразу, но выздоровели. В день, когда холера ушла, ошеломленные люди упали и заснули. Ночью, словно после урагана, сам собою начался праздник: живым надо было убедиться в своем упоительном, животном бытии.

В передней комнате старосты не хватало четырех лиц: Пиру был в джунглях, Кэролайн спала у себя в комнате, Кармадасс и один из близнецов были мертвы. Родни, староста и говорливый близнец передавали по кругу бурдюк с тодди; жрец сидел на привычном месте, но не пил. Миссис Хэтч и жена старосты заливались смехом в своем углу, время от времени как следует прикладываясь к собственному кувшину с тодди. Несмотря на пустующие места и удушающую жару, в комнате царили уют и веселье.

В сияющем лунном свете Родни спустился к ручью за водой. Все встречные приветствовали его с неизменной любезностью. Они низко кланялись и складывали ладони, потому что он принадлежал к числу правителей; но теперь они еще и улыбались одними глазами, потому что он доказал, что равен им. На опушке леса били барабаны, в хижинах у ручья слышалось людское пение. Женщины, покачиваясь всем телом, двигались по проулкам, и в мужских голосах, когда они заговаривали с ними, пульсировало желание. Другие мужчины и женщины уже пьяно возились в грязи и вопили песни пронзительными голосами. Они не разбрасывали цветной порошок, и вели себя не так буйно, как кишанпурцы, праздновавшие Холи, но дух был тем же самым и по той же самой причине: Холи был праздником весеннего возрождения, а этот разгул — праздником возрождения жизни. Сиявшая на юге звезда напомнила ему сначала о Робине, а потом о Гондваре. Они отправятся в путь, как только Кэролайн наберется сил. Попозже он поговорит с ней об этом.

Когда он вошел с водой, староста и оставшийся близнец резко оборвали разговор. Оба были слегка пьяны. Он поставил кувшин и недоуменно спросил:

— В чем дело, друзья?

Староста почесал за ухом:

— Ну, можно сказать, что…

— Давай!

Близнец отхлебнул тодди и вытер губы.

— Скажи ему. Все в порядке.

— Сахиб, вы слышали, как мы говорили о Найтале. — сказал староста. — Там, где раньше был город и озеро, в пяти милях выше по ручью? Ну так вот, мы думаем, что рани хранит там свой запас винтовок, пушек и пороха.

Родни невольно ахнул. Он вспомнил, что подслушал у Обезьяньего колодца. Серебряный гуру сказал, что «повозки уже едут к озеру». Должно быть, это оно и есть. Он спросил:

— Почему вы так думаете?

— Самый прямой путь из Кишанпура в Гондвару лежит через Найтал. Это недалеко отсюда, в джунглях выше по склону. Как-то, много недель назад, один из наших юношей допоздна искал заблудившуюся козу. И он видел множество повозок, направлявшихся на юг. Но до следующей деревни — Пипалпани — они так и не дошли. Это в двадцати милях к югу, и так сказал мне их староста. И уже полгода как нам запрещено приближаться к Найталу или пасти там скот. В запрете что-то говорилось о новом охотничьем заповеднике, но старый Лалла Рам, тот, который тоже умер, в это не поверил, и тайно пробрался туда. И сказал, что в развалинах храма теперь живут солдаты. Их там немного.

— Почему вы не сказали мне об этом раньше, если все время знали?

Староста пожал плечами и ничего не ответил. Неожиданно заговорил близнец, брат покойного Лалла Рама:

— Капитан-сахиб, если с этим складом что-нибудь случится, деван сожжет деревню дотла и запытает до смерти всех, кого сумеет поймать. Мы укрыли вас; это долг, возложенный на нас богами и мы никогда вас не выдадим. Но тут совсем другое дело. Мы ничего не знаем о войне.

Родни улыбнулся. Ружья мало что значат в мире, которым правят голод и холера. Он спросил:

— Почему вы все-таки рассказали мне об этом? Не бойтесь. Я не трону эти пушки. Наверно, это мой долг, но я не могу… теперь не могу.

Староста почесал другое ухо.

— Теперь мы сами хотим, чтобы вы их уничтожили. Мы увидели вас, и у нас было время подумать. Мы слышали новости. Кровь течет потоками, и всюду пламя и смерть. Сипаи, словно бешеные псы, мечутся по равнине от Ганга до Инда. Что касается тех, кто возделывает землю, что мы о них знаем? Некоторые, наверно, так же, как мы, спасают тех, кого могут. Мы слушаем, и мы говорим, и своими глупыми головами мы рассудили, что надо ждать великой битвы под Гондварой. Мы знаем — или безумию будет разом положен конец, или все затянется надолго. Мы поможем вам, и вам надо торопиться, потому что вчера армия рани выступила из Кишанпура. Завтра они будут здесь, и тогда надежды не останется.

Родни встал и заходил по комнате, наклоняя голову, чтобы не задеть балки. Поворачиваясь в очередной раз, он увидел в узком проеме в задней стене Кэролайн. Она стояла, прислонившись к косяку, бледная, но улыбающаяся. Он пересек комнату и подошел к ней:

— Вернись в постель. Тебе надо отдохнуть. Мы выезжаем на рассвете.

Она ответила:

— Я слышала, о чем шла речь. Я лежала и слушала музыку и пение там, у ручья. За моим окном поет ночная птица, и сегодня снова полнолуние — как в ночь Холи и в ночь мятежа. Но все равно, ночь сегодня чудесная.

— Мы не должны навлекать на них неприятности. Нам нужно ускользнуть и как можно быстрее добраться до Гондвары. Это наш долг — во всяком случае, мой долг. Сегодня какое? Седьмое? Времени почти не осталось.

Они говорили по-английски, но все остальные, казалось, догадывались, о чем идет речь, по тону их голосов.

Жрец поднялся на ноги.

— Я отдал для мисс-сахибы последний кусок опиума, который был в деревне. Вы — вы все — отдали нам свои последние силы. Но мы не купцы, чтобы подбивать счеты. Мы хотим, чтобы пушки были уничтожены. Староста устроит так, чтобы мы всей деревней какое-то время могли продержаться в джунглях. Там воздух здоровее; и, кроме того, английские власти возместят нам убытки и оплатят ущерб, который нанесет деван.

— Он может поймать любого из вас, пандит-джи. А мы не умеем возвращать мертых к жизни, за какую бы великую цель они не умерли.

Жрец пожал плечами.

— Никто не умеет. Наши люди не очень-то разбираются в великих целях. У нас смерть — это смерть. Но слишком многих они не поймают. Им будет не до того.

Староста помедлил у двери на двор.

— В деревне осталось двадцать крепких юношей. Может, пригодится и кое-кто постарше. Они все напились, или заняты тем, что делают новых мужчин, взамен тех, что мы лишились, но я приведу их сюда.

Он расхохотался, хлопая себя по коленям.

— Боги, ну и наслушаюсь же я грубостей сегодня ночью! Через два часа они будут здесь, чтобы вы могли объяснить им, что надо делать. И повторите это много раз, потому что они будут под хмельком — как и я. Мы хотим помочь, но мы ничего не знаем о войне. Думаю, драться мы сможем. Видят боги, ссор у нас хватает.

Он ушел. Жрец и близнец последовали за ним. Жена старосты поглядела на свою сияющую утварь и начала медленно собирать ее в мешок. Трое англичан молча стояли у задней двери и смотрели на нее.

Родни резко приказал Кэролайн отправляться в постель и велел миссис Хэтч за ней присмотреть. Обе, как мышки, юркнули прочь, а он вышел во двор, сел на низкую ограду и принялся думать. Быки мерно жевали жвачку, и он поскреб носом башмака спину того, что лежал рядом. В ночной тьме призрачные силуэты облаков постепенно заслоняли звезды; где-то за горизонтом раздавался отдаленный гром. Сегодня ночью дождя не будет. И завтра не будет, и еще недели две. Но до муссона оставалось все меньше времени.


Гл. 21 | Ночные гоцы | Гл. 23