home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



День второй

Грязные, истертые до жирного блеска доски пола качаются перед глазами.

– Ну? Целуй сапог! – хохочет рыжий Парамоха.

Нечай стоит на коленях, а его голову за уши пригибают вниз двое ребят, Парамоха подставляет ногу, и Нечая тычут в нее лицом. Нечай верит, что это в последний раз, что если он поцелует перепачканный сапог со всем подобострастием, на которое способен, то его отпустят. Но Парамоха снова медленно обходит Нечая с другой стороны, Нечай захлебывается плачем, умоляет, пробует вырваться, а Парамоха со всей силы лупит его сапогом в зад, снова подходит спереди и снова требует:

– Целуй сапог.

Чем громче Нечай кричит от боли, тем громче гогочут мальчики вокруг. Он жалок, растоптан, унижен, и он снова целует сапог, потому что надеется, что Парамоха перестанет. Уши ломит так, что боль доходит до самого затылка, чего уж говорить о том месте, по которому Парамоха бьет сапогом! А Парамоха считается мастером в этом деле и знает, куда ударить. Парамохе – четырнадцать лет, он третий год учится на приготовительной ступени. Нечаю – десять, и это его второй день в школе.


Нечай проснулся в липком поту и с твердым болезненным спазмом в горле, прогоняя от себя мучительное сновидение. Он не любил спать, но обычно любил просыпаться. После таких снов ему и просыпаться не очень хотелось. Перед глазами застыло лицо рыжего Парамохи, с веснушками, сливающимися в одно пятно, покрывающее нос картошкой и воспаленные щеки. Ресницы у Парамохи были рыжими, и брови, и руки его тоже покрывали веснушки. Его лицо с оттопыренными ушами Нечай до сих пор помнил во всех его отвратительных подробностях. И веснушки на ушах помнил. И голос.

Отец привез его в школу с опозданием на два месяца, когда жизнь приготовительной ступени уже вошла в колею. Он оказался на год младше остальных, и отец Макарий, настоятель школы, уговаривал отца приехать на следующий год. Но отец побоялся, что на следующий год у Афоньки не получится выхлопотать место.

Прошло пятнадцать лет, но Нечай так и не смог простить себе первых двух недель в школе. Он убеждал себя в том, что был тогда совсем ребенком, что любой мальчик на его месте вел бы себя так же, что он физически не мог справится с четырнадцатилетним парнем, что – в конце концов – он не ожидал такого приема… Не помогало. Он старался забыть эти дни, никогда не возвращаться к ним, но вспоминал, особенно засыпая, и испытывал мучительный стыд. Не боль, не обиду – только стыд. Особенно стыдно ему было вспоминать самого себя по дороге в школу – он хотел туда, он рисовал в мечтах совсем другое. Он не мог спать от радости, он крутился всю дорогу, и видел счастливое лицо отца: не каждому выпадает такой случай – отправить сына учиться. Унылый монастырь на краю унылого города казался ему тогда величественным, полным загадок и тайных знаний. Он вошел в монастырский двор восторженным дурачком, ему понравилось сразу все – высокие белые стены, два каменных храма с золотыми главами, чисто выметенные дорожки, монахи – серьезные, строгие, одетые в черное.

Он не мог простить себе этих мечтаний и этой глупой радости. Потому что реальность оказалась чересчур отвратительной по сравнению с его фантазией. Грязной и унизительной.

Парамоха любил издеваться над маленькими, а Нечай оказался самым маленьким. Остальные мальчики тоже боялись Парамоху, поэтому с радостью превратили Нечая в козла отпущения. Две недели. Он был козлом отпущения всего две недели, но эти дни впечатались в память несмываемым позорным клеймом, и, наверное, определили всю его дальнейшую судьбу.

Нечай убегал и прятался от Парамохи под кроватью, а Парамоха вытаскивал его оттуда за ноги. Со стороны это было смешно, и все смеялись. Парамоха крутил ему уши, таскал за нос, бил по лбу двумя пальцами, хлестал по щекам – именно от него Нечай узнал, что, получив пощечину, надо подставить щеку для второй. Нечай плакал и просил его отпустить. А все вокруг хохотали над ним. Хохотали над его унижением и болью.

Когда Парамохи рядом не было, Нечай еще надеялся разжалобить «товарищей», договориться, объяснить, что, на самом деле, он не так смешон. Ведь в Рядке ребята его любили – теперь он, конечно, сомневался в этом, просто дома никто не мог обидеть его безнаказанно, ведь у него был старший брат. Он надеялся, что его возьмут играть, пытался быть полезным, старался всем угодить, но это вызывало только новые насмешки. Это потом он догадался, что не столько сам Парамоха, сколько эти злые, трусливые насмешники – причина его несчастий.

В школу принимали в основном детей иереев, иногда – дьяконов. Детей Афонька не имел, поэтому Нечаю и «посчастливилось» оказаться в стенах монастыря – кто-то же от их прихода должен был учиться.

Монахи оказались жестокими ненавистниками своих учеников, их, похоже, только развлекали «игры» подопечных. Половина из них искренне считала, что грамоту можно вбить в головы ученикам только розгой, а вторая половина откровенно наслаждалась, наказывая мальчиков. В первый раз Нечая подвели под розги в конце второй недели в школе – свои же «товарищи»: Парамохе хотелось послушать, как Нечай будет визжать. И он визжал, потому что и предположить не мог, как это больно.

После этого он прожил еще один день: плакал и прятался, и мечтал умереть. А потом в нем что-то надорвалось. Вообще-то дома он был добрым и спокойным мальчиком, старался со всеми дружить, никого не обидеть, не любил ссориться и не лез в заводилы, с радостью принимал игры, которые ему предлагали ребята. А тут… Сначала он возненавидел самого себя. Он чувствовал отвращение к себе, он считал себя распоследней мерзкой тварью, гадким слизняком, о которого не зазорно вытереть ноги. А потом, в ответ, как щит, как прикрытие, как оправдание, пришла злость на всех остальных.

И однажды ночью, глотая слезы, Нечай поклялся самому себе, что больше никогда не заплачет. Пусть Парамоха делает, что хочет, пусть его забьют розгами до смерти, пусть его прибьют к кресту, как Иисуса, он больше никогда не заплачет. Он никогда ни о чем у них не попросит. Он никогда не посмотрит в их сторону. Он вычеркнет их из своей жизни. Вместо страха и отчаянья он ощутил ненависть, которая едва не прожгла его грудь насквозь.

Это было одно из немногих обещаний, которое он выполнил. Он ни разу не заплакал – ненависть его оказалась столь сильна, что Нечай не чувствовал жалости к себе. Себя он ненавидел и презирал не меньше, чем всех вокруг. И чем более страшные «пытки» выдумывал ему Парамоха, тем сильней Нечай презирал себя за те первые две недели – он мог бы сразу догадаться, и вытерпеть, и не позволить унизить себя до такой степени. Конечно, Парамохе быстро надоела эта игра – теперь она ни у кого не вызывала смеха, скорей смесь страха и неловкости. И через несколько дней к Нечаю подошли двое ребят с предложением сыграть в ножички. В ножички Нечай играл отлично, но теперь предложение их встретил молча – ему не пришлось ничего изображать, он не испытал никакой радости от своей победы, и ненависть на его лице напугала мальчишек. Через несколько месяцев ему никто ничего не предлагал – вокруг него образовалась пустота, и Нечай надежно эту пустоту оберегал.

Единственный раз он позволил себе пустить слезу, на рождество, когда к нему приехал отец. Он умолял забрать его домой, он никогда в жизни никого больше так не умолял, как отца тогда. Отец погладил его по голове, поцеловал в лоб и отказался. Его Нечай тоже ни о чем больше не просил.

После этого и мысли о доме стали ему неприятны. Он не сомневался – там его тоже ненавидят. Разве что мама… Мысль о том, что мама его ненавидит, оказалась для него непосильной. Мама бы увезла его из этого отвратительного места. Только куда? Нечаю казалось, что в любом месте все будут его ненавидеть и презирать.

Как ни странно, учился Нечай отлично. Он не прикладывал к этому никаких усилий, просто на уроках, когда все остальные ученики развлекали друг друга или спали, ему ничего больше не оставалось, как слушать. Спал он по ночам, потому что ночью ему тоже нечего было делать. Но учителя его все равно не любили, и розги доставались ему не реже, чем остальным. Теперь, когда он знал, как это больно, ему хватало сил терпеть наказания молча – их это выводило из себя. Однажды его секли до потери сознания – один из учителей заставлял мальчиков вслух читать молитвы под розгой: как только кончалась молитва, так сразу прекращалось наказание. Нечай не стал читать молитву и выдержал больше полутора сотни ударов, пока кровь не побежала на пол ручьем, и учитель не испугался. Нечай две недели пролежал в монастырской больнице, рядом со старыми, немощными убогими, жившими при монастыре, и больше учитель с ним не связывался – ему влетело от отца Макария.

Иногда сверстники предпринимали попытки задираться к нему, но на Нечая накатывала бешеная, совершенно сумасшедшая злоба, и справиться с ним никто не мог – его стали бояться. Он всегда оставался один, за шесть лет обучения не подпустил к себе никого. Ни разу. Но кто бы мог представить, насколько ему было плохо! Он не завидовал другим мальчикам, он продолжал презирать себя, ему казалось, что все помнят те первые две недели и тоже презирают его. Презирают и потихоньку смеются. Если бы он сразу догадался не плакать, если бы не позволил хотя бы смеяться над собой…

Пятнадцать лет ничего не изменили. Умом Нечай понимал, что все это глупость, его собственные выдумки, но так и не простил себе тех двух недель. И как только вспоминал о них, так сразу старался избавится от этих воспоминаний, не думать, забыть навсегда. Но мысли сами собой возвращались в стены школы за монастырской стеной, и лицо Парамохи не давало уснуть.

Он старался думать о теплой печке, все еще излучающей жар, о ночном походе в лес, и когда, наконец, снова задремал, до самого утра бежал вдоль полуразрушенной стены, и не успевал подхватить девочку на руки. Просыпался от тяжелого удара тела об землю, обливался потом – теперь уже горячим – и снова бежал вдоль стены.

Его разбудила мамина рука, вытирающая пот с его лица – для этого ей пришлось встать на табуретку.

– Мама, ну что вы с ним возитесь? – ворчала из своего угла Полева, – так ему и надо, пусть хоть во сне помучается. У него же вообще совести нет! Вчера опять пьяный явился среди ночи, перебудил весь дом.

Нечай, еще не открывая глаз, подумал, что в утреннем шуме чего-то не хватает, и только потом догадался – не стучал молоток Мишаты. Ну да, он же сам ему вчера руку сломал… Вот зараза…

– Сыночек… – ласково прошептала мама, – что ж тебе такое снится каждую ночь?..

– Это от пьянства, – фыркнула Полева.

Нечай приоткрыл один глаз и взял маму за руку, а потом, блаженно потягиваясь, потерся лбом о ее мягкое плечо.

– Все со мной хорошо, мам. Снится ерунда всякая.

Он не мог ей объяснить, что счастлив только оттого, что проснулся здесь, дома, от ее прикосновения. Нечай не видел ее пятнадцать лет, и не сомневался, что давно стал для нее чужим за это время. Но они встретились так, словно расстались лишь накануне, и снова чувствовать себя любимым, балованным младшим сынком было необыкновенно приятно. В десять лет Нечай этого не ценил.

– Хлебушка хочешь горяченького? Только из печки, – улыбаясь во весь рот, спросила мама.

– Хочу, – Нечай ничего не ел со вчерашнего утра, только пил.

– Мама, Мише этот хлеб в поте лица достается, между прочим… – вставила Полева.

– Пока я в доме хозяйка, – строго ответила ей мама. От ее строгости – беспомощной и добродушной – Полева все равно не замолкала.

Нечай неохотно слез с печи – все давно поели, мама успела испечь хлеб, и выяснилось, что руку Мишате он вовсе не сломал, подвернул только: сосед вставил сустав на место и сказал, что через три дня болеть перестанет. Так что Мишата со старшими ребятами уехал в лес – самое время валить деревья: соки по ним уже не идут, но и зимней сухости еще не появилось. Для клепок, из которых сделают бочки – в самый раз.

Груша сидела и покачивала люльку с младенцем, беспокойно заглядывая тому в лицо. Нечай подмигнул ей, а она снова прижала палец к губам и улыбнулась – вчера в темноте Нечай не разглядел, а она, оказывается, выбила передний зуб. Наверное, молочный.


Позавтракав – хотя время явно шло к обеду – теплым хлебом с молоком, Нечай снова пошел в трактир – забрать три рубля. Но встретили его еще на улице: приветствовали, хлопали по плечам, даже те, кто не бился об заклад, и те, кто проиграл деньги, и те, кто вчера не был в трактире. Нечай испытал некоторую неловкость от столь теплого к себе отношения, а вслед за неловкостью – недоверие.

Хозяин трактира выставил принесенный кирпич на полку – грязный, с одной стороны поросший жестким лишайником, а с другой – раскрошившийся от времени.

– Ну как? – спросил он, – видел оборотня?

– Неа, – ответил Нечай.

– Я ночью-то и не понял, что это ты приходил. Думал – приснилось. Утром проснулся – кирпич лежит! – хозяин расхохотался, – опять ты Афоньке нос утер! Сначала доход у него отобрал, а теперь и вовсе на посмешище выставил!

– Я это… три рубля хотел забрать… – Нечай опустил голову – восторг хозяина вовсе его не радовал.

– Забирай, конечно, – хозяин полез в ящик с деньгами, а потом не удержался и спросил, – ну как там, в лесу-то? Кто Микулу-то убил?

Нечай пожал плечами. Что ему сказать? Что ему чудились странные звуки? Что флюгер взлетел с башни? Что туман стелился под ногами? Ерунда это. Но на всякий случай Нечай все же ответил:

– Нехорошо там. Не знаю… Нехорошо.

– Рассказал бы, а? Ну, как зашел, что увидел, что услышал…

– Да ничего я не видел, – поморщился Нечай.

Он постарался поскорей выйти из трактира, ему не нравилось отвечать на вопросы, не нравилось, что все вокруг хлопают его по плечам и выражают если не восторг, то одобрение.

На рынке его ожидало то же самое. Он сжал губы и едва не начал грубить – каждый норовил спросить, что он видел в лесу. Нечай купил платок из тонкой шерсти, который стоил рубль двадцать, и на пару алтынов – леденцов для племянников. Подумал немного, и добавил нитку стеклянных бус для Груши – слишком серьезный подарок маленькой девочке, они стоили почти восемьдесят копеек, но Нечай поторговался и взял их за шестьдесят.

Он хотел скорей вернуться домой и залезть на печь – вечер в трактире обещал быть чересчур утомительным. Но возле хлебного ряда его поймала за руку Дарёна – плотная, румяная девка, которой давно пора было выйти замуж. Впрочем, она считала, что слишком хороша для местных парней, и, говорят, успела отказать десятку женихов, чем невероятно сердила своего отца – колесника Радея, мужика сурового и до одури любящего свою единственную дочь. У Радея родилось пять сыновей подряд, и только последней, младшей, оказалась дочка – балованная и отцом, и матерью, и старшими братьями.

На Нечая Дарена смотрела давно, еще с лета. На гулянки Нечай не ходил: игры молодых парней его не прельщали, и, хотя девок он не чурался, но и связываться с ними не хотел. Пока не наступили холода, он путался с женой Севастьяна, Фимкой, и был не единственным ее возлюбленным. Плотника Севастьяна пару лет назад придавило бревном и переломило хребет, и теперь он неподвижно лежал на лавке, а жена его искала утех на стороне. Фимка во всех отношениях, кроме внешности, подходила для этого – бездетная мужняя жена, да еще и ненасытная до мужских ласк. В монастыре Нечай не вспоминал о женщинах, там он всегда был голодным, усталым, замерзшим и всегда хотел спать. Но стоило ему немного отъесться и отдохнуть, как плоть тут же потребовала своего, и в первые пару месяцев в Рядке один только вид женщины сводил Нечая с ума настолько, что и рябая, тощая Фимка казалась ему желанной. Но к зиме он немного поуспокоился.

– Нечай, – горячо шепнула Дарена ему в лицо, – ты правда ночью к старой крепости ходил?

– Ну? – Нечай слегка отстранился и хотел незаметно высвободить руку.

– И как там, в лесу? Страшно?

– Просто жуть.

Дарена прыснула и тут же спросила:

– А что ты на девичий праздник не пришел?

– Что я забыл на ДЕВИЧЬЕМ празднике? – он снисходительно наклонил голову на бок.

– Ну как же… – Дарена сжала его руку чуть сильней, – все парни приходили. Мы всю ночь гуляли, костры жгли.

– Да ну? И что вам Афонька на это сказал?

– А что? Он сам приходил, он на девок глядеть любит, – она рассмеялась немного натянутым смехом и незаметно придвинулась к Нечаю еще ближе.

Красивая была девка – высокая, чернобровая. От ее тела шло тепло, его не могла скрыть даже легкая шубка из куньего меха – одевал ее Радей хорошо.

– Слушай, Нечай… – она пригнулась к самому его уху, – говорят, ты нечистой силы не боишься. Правда это?

– Кто тебе сказал? – усмехнулся Нечай.

– Но ведь не боишься?

Он вздохнул.

– Понимаешь, у нас такое случилось… Знаешь ты брошенную баню на Речном конце?

– Ну?

– Мы там гадаем по ночам. В бане гадать – самое верное. Она большая, мы по десять человек туда ходим. По двое-то страшно. Ты только не рассказывай никому, а то отец узнает – не пустит меня больше.

Нечай вздохнул.

– Там ровно в полночь кто-то к нам под окно стал приходить. Придет, постучит, постоит немного – а потом ходит вокруг…

– Это Афонька! – кивнул Нечай, усмехаясь.

– Нет! – фыркнула Дарена и отстранилась, – как же, Афонька! Он ночью из дома носа не кажет – оборотня боится. Мы думали, это оборотень… Или еще какая нечисть. Знаешь, он еще постучать не успеет, а в бане уже холодно делается – пар изо рта идет. А страшно как! Жуть!

– Ну и что ты хочешь от меня?

– Ты нечистой силы не боишься, может, спрячешься сегодня с нами вместе, а как он постучит – выйдешь и посмотришь, кто это, а?

Нечай вздохнул с облегчением и почесал в затылке. Он ведь решил, что Дарена хочет ему предложить совсем другое, судя по ее вздохам. Конечно, посмотреть, кто пугает девок по ночам, было интересно, да и забавно – ведь такая скука вокруг. А поймать Афоньку за руку представлялось еще более потешным. Не хотелось только вязаться с девками – кто их знает, особенно Дарену. Но если их будет с десяток – ничего.

– Ну, если натопите потеплей – приду, – он пожал плечами.

– Натопим! – взвизгнула Дарена и кинулась ему на шею, – Нечаюшка, натопим!

Он похлопал ее по плечу и освободился от объятий. Не хватало еще, чтоб по Рядку пошли слухи, что он обнимается с Дареной посреди рынка.


Мама до слез обрадовалась платку. Мишата глянул на Нечая исподлобья и ничего не сказал – обиделся. Зато Полева тут же рассказала, что три рубля Нечай получил за богохульные речи. И весь рынок сегодня об этом с самого утра говорил. Мама пропустила ее слова мимо ушей, но Мишата скроил еще более презрительную мину.

Племянники грызли леденцы и смотрели на Нечая одобрительно – если сласти дают за богохульные речи, то ничего предосудительного в произнесении богохульных речей быть не может. Мишату это раздражало, но он смолчал, не желая с Нечаем разговаривать. Полева же немедленно отреагировала на бусы, которые Нечай собрался повесить на шею Груше.

– Нечего соплюхе такие вещи на себя одевать! Отберут на улице! Пусть дома лежит, в сундуке. Подрастет – будет носить.

Нечай старался не спорить с Полевой – себе дороже, но тут не удержался, глядя на счастливое Грушино лицо:

– Отберут – снова куплю.

– Да на что ты купишь-то? Голодранец!

– Наскребу, – хмыкнул Нечай.

– Детей мне распускаешь, то леденцы, то подарки! Будут думать, что каждый день так жить можно!

Нечай только вздохнул, но за него тут же вступилась мама:

– Молчала бы! Он гостинцев твоим детям принес, нет чтобы спасибо сказать!

– Он моих детей четыре месяца объедал, может и поделиться немного!

Нечай, ни слова не говоря, залез на печь и вытянулся, прижимаясь к остывающим кирпичам.


Он едва не проспал полночь, задремав после раннего ужина. Дома ложились рано, чтоб не жечь лишнего света. Мама рассказывала внукам сказки, и у Нечая сами собой закрывались глаза от ее монотонного, тихого голоса. Он не любил спать, он любил просыпаться.

Ему снился холод. Ледяная вода, поднимающаяся до колен, в кромешной темноте, из которой масляные светильники выхватывают только круглые пятна. Ему страшно – он чувствует, как дрожит земля, колыхая воду. И эта дрожь исходит не от ударов кирок «коренных», она рождается в горе. Он торопиться забрать положенную ношу, хотя торопиться нельзя – это неписаный закон. Если есть возможность стоять, надо стоять. Все стоят. Если кто-то один начнет двигаться быстрей остальных, надзиратели все поймут. В гору они не лазают, здесь можно отдохнуть. Но отдыхать в ледяной воде совсем не хочется, и дрожь горы заставляет торопиться. Он ползет вверх по низкому лазу и волочит за собой тяжелый короб с рудой. Мимо него вниз спускается его напарник.

– Не ходи туда, – говорит Нечай, – погоди немного.

– Да ну, ненавижу этот лаз. Того и гляди придавит. Я лучше внизу отдохну.

– Погоди, – Нечай хватает его за руку.

Дрожь горы перерастает в гул, и его напарник все понимает. Они карабкаются наверх, обгоняя и отталкивая друг друга, Нечай бросает короб, срывает ногти, цепляясь за камни, сдирает локти и колени. Гул становится оглушительным треском, который катится им вдогонку. Гора выплевывает спертый воздух шахты, пропитанный грязной водой и масляным чадом. Низкий каменный свод над головой рушится, Нечай поворачивается лицом к потолку, выставляя вверх руки, но камни сминают его кости многопудовой тяжестью.


Нечай проснулся и не сразу сообразил, почему на выставленные вверх руки ничего не давит и не падает. Он тысячу раз не успевал выбраться из каменного лаза, тысячу раз чувствовал тяжесть камней на груди, и всего один раз успел спастись – наяву. Его напарнику придавило ноги, и он умер через несколько часов после того, как над ним разобрали завал.

Нечай отдышался и подождал, пока сердце перестанет бить по ребрам. Горячая печь, мягкая овчина. Храп Мишаты, сопение племянников. Как хорошо.

Он не сразу вспомнил о том, что обещал Дарене прийти в брошенную баню, и не знал, наступила полночь или нет. С одной стороны, ходить туда было совершенно незачем, но и не пойти как-то неловко. Зачем тогда обещал? Нечай потихоньку слез с печи, надеясь ничего больше не уронить, надел сапоги на босу ногу, нащупал полушубок и выскользнул за дверь.

Судя по тому, сколько людей крутилось на постоялых дворах, до полуночи было далеко. Нечай постарался пройти мимо трактира так, чтобы его никто не заметил – совершенно не хотелось разговоров и расспросов.

Брошенная баня стояла на берегу реки, впрочем, такой уж брошенной ее считать не стоило – скорей, она была общей. Девки ходили в нее гадать, мужики – попариться в компании подальше от жен, да еще и с удовольствием нырнуть после этого в реку – Рядок стоял вдоль дороги, а не вдоль реки, как нормальные поселения, и летом после парной окунались в бочки с водой, а зимой просто обтирались снегом. Часто именно в эту баню приводили рожениц, особенно в случае тяжелых родов – суеверия насквозь пропитывали жизнь Рядка, и рожать следовало подальше от дома.

Нечай увидел свет в маленьком окне еще с дороги, свернул к берегу и, спускаясь по утоптанной тропинке, которую высушило ночным морозцем, почувствовал вчерашнее беспокойство. Никакого тумана под ногами не было, тишина не зудела в ушах, но ему показалось, что на него смотрят. Его догнал порыв ветра, стелящегося по земле, шевельнул сухую траву и покатился вперед. Ледяного ветра – Нечай тут же заметил, как холодно стало ногам. И тогда он в первый раз подумал, что к девкам в баню ходит не Афонька. Баня – место нехорошее, и после полуночи задерживаться там не стоит, некоторые семьи в Рядке не мылись даже после наступления темноты. Нечай никогда не доверял суевериям, но дед-ведун, у которого он прожил три месяца, сбежав с рудника, считал предрассудки крестьян отголосками древних забытых знаний. Со временем люди утратили истину, а на ее месте остался набор правил, которые нужно соблюдать. И чем больше времени проходит, тем сильней искажается смысл этих правил.

Интересно, насколько искаженной истиной является запрет на мытье в бане после полуночи? Нечай хмыкнул, скорей, чтоб взбодриться – ему было не по себе. Луна светила довольно тускло, через тонкую дымку облаков. Он всматривался в тропинку под ногами и ждал появления густого белого тумана, ждал волчьего воя, шепота из темноты. Но услышал лишь шаги за спиной – легкие и тихие: замерзшая земля под чьими-то ногами хрустела так же отчетливо, как под его собственными.

В первую секунду Нечай обрадовался – наверное, его догоняет кто-то из девушек, но когда оглянулся и увидел, что сзади никого нет, едва не отпрыгнул с тропинки от испуга. Шаги в тот же миг смолкли. Нечай постоял немного, не столько удивляясь, сколько борясь со страхом. Да уж… он тряхнул головой и пошел вперед. До бани оставалось шагов сто, не больше. И очень хотелось дойти до нее поскорее. Но не бежать же, в самом деле? А ну как увидит кто из девок?

Нечай пошел немного быстрей и вскоре услышал шаги за спиной снова. Он не сразу решился оглянуться через плечо, но стоило только посмотреть назад, и шаги смолкли. Он еще сильней ускорил шаг, и в третий раз услышал невидимого преследователя гораздо ближе. Нечай повернулся к нему лицом, никого не увидел, и последние пару саженей прошел спиной вперед, едва не споткнувшись о низкое крыльцо бани. Если бы не свет в окошке, он бы подумал, что его нарочно заманили в западню…

Девок в бане было штук пять или шесть – в сухом воздухе жарко натопленной парной пахло вениками, осиной и свечами, девки сидели на полкАх и скамейках вокруг перевернутой бочки, на которой стояла миска с водой. Когда Нечай распахнул дверь из предбанника, они встретили его визгом, и он поспешил закрыть дверь, не очень разглядев, что все они одеты и мыться вовсе не собираются. Визг помаленьку смолк и робкий голос из-за двери спросил:

– Кто там?

– Это я, Нечай, – недовольно проворчал он.

Дверь тут же распахнулась.

– Ой, а мы как напугались! Заходи скорей, знаешь, как нам тут одним боязно? Только сапоги сними, да и полушубок не нужен – жарко у нас.

– Чего ж ходите, если вам боязно? Сидели бы по домам, – Нечай разулся, но полушубок на всякий случай оставил на плечах.

Зачем он сюда пришел? Он шагнул через порог и прикрыл за собой дверь – девушки смотрели на него с любопытством и недоверием, только Дарена, потупив глаза, улыбалась довольной, а вовсе не смущенной улыбкой. По сравнению с Фимкой, все они были красавицы: юные, пышущие здоровьем, излучающие тепло. Нечай отлично понимал тех парней, что ходили на их девичьи праздники, тех, кто собирался женился на этих чудных пампушках. Только, в отличие от них, он отдавал себе отчет, что через десяток лет юная прелестница превратиться в Фимку или Полеву. И ради сомнительного удовольствия всегда иметь под боком женщину не стоило работать от зари до зари.

Нечай присел на скамейку в углу, у самой двери: вообще-то, чувствовал он себя довольно смущенным, и боялся, что девки станут над ним смеяться. Дарена была самой старшей из них, а младшей, наверное, еще не исполнилось шестнадцати.

Разумеется, они начали с расспросов про оборотня и ночной лес, Нечай заскучал и хотел уйти. Дарена как бы невзначай подсела к нему поближе, и это усилило желание поскорей избавится от общества девиц. Он огрызнулся пару раз в ответ на их глупости, и потихоньку девушки от него отстали, согласившись на то, что он будет их сторожить, а не развлекать. В тепле и при ярких свечах ему уже не казалось, будто баня – нехорошее место, он вполне уверился в том, что девок нарочно пугают парни, а не оборотни или бешеные кошки.

Нечай расстелил полушубок на полкЕ, растянулся на нем в полный рост и положил руки под голову, надеясь немного подремать. Гадали девушки на воске, по очереди отворачиваясь от бочонка, но это быстро им надоело – каждой воск пообещал по свадебному венцу, во всяком случае, в застывших каплях им это отчетливо виделось. Про Нечая быстро забыли, и он действительно немного задремал под их разговоры о суженом-ряженом.

Суженых вызывали в предбаннике, по одной – говорили, что в чьем-то присутствии суженый не придет. Нечаю потихоньку начинал сниться монастырский рудник: темнота и холодная вода под ногами, словно сон, начавшийся еще дома, не хотел его выпускать, но к нему примешивался молочный запах юных девушек, сидящих рядом, и от этого к кошмару добавилась сладкая тоска по женскому телу. Он проснулся от неистового визга, и подпрыгнул с полка, не зная, куда бежать. Холодная вода еще плескалась под ногами, рыхлые черные стены качались перед глазами, а в жаркой бане горели свечи, и старые бревна сами источали набранное за вечер тепло. Девушка визжала в предбаннике, а остальные вторили ей из парной, повскакав с мест и опрокинув на пол миску с водой и каплями воска – только разглядев ее, Нечай понял, почему мокро ногам.

Он распахнул дверь в предбанник, но ему навстречу толкнулась совершено счастливая девка с большим зеркалом и свечой в руках.

– Я видела! Я его видела! Он приходил! – взвизгнула она.

Нечай отпрянул назад и почувствовал себя круглым дураком.

– Что ж так орать-то? – выдохнул он и полез обратно на полок.

– Страшно было, Улитушка? – спросила самая младшая.

– Ужас! Он идет мне навстречу, быстро так, почти бежит, вот-вот из зеркала выскочит! Он когда близко подбежал, я зеркало на колени опустила – испугалась.

– Разглядела хоть?

– Ну… красивый… – громко вздохнула девка и закатила глаза.

– А я бы не испугалась, – Дарена забрала у счастливицы зеркало, – ни за что вот не опущу, пусть выходит.

– Ага! Попробуй! Знаешь, как это страшно!

– И попробую, – пожала плечами Дарена.

Нечай отвернулся к стене – нашел же он себе развлечение! Сторожить нервных, визгливых девиц. Спал бы сейчас дома. Что его понесло в эту баню? Дарена вышла в предбанник и хлопнула дверью. Девушки, скрипя половицами, подкрались поближе к выходу и припали к щелке.

– Ой… – шепнула одна, – ставит зеркало…

– Тихо! – шикнули на нее с трех сторон.

– Сами вы тихо!

Баня погрузилась в тишину, нарушаемую только вздохами, нетерпеливыми всхлипами и ахами. Нечаю вдруг стало зябко, он сел и хотел вытащить из-под себя полушубок – голова его оказалось напротив окна, затянутого слюдой, и в этот миг за окном мелькнула быстрая, серая тень. Он присмотрелся, но ничего не разглядел – внутри было светло, а тусклая луна не давала достаточно света. Но ему почудилось, что под окном раздаются шаги. Такие же шаги, что Нечай слышал за спиной по дороге к бане: кто-то шел вдоль стены к крыльцу. Он хотел цыкнуть на девок, чтоб дышали потише, но подумал, что это бесполезно.

Некто шел не торопясь, Нечай не видел его, почти не слышал, но ощущал чье-то присутствие там, за стеной, на расстоянии вытянутой руки. Если высадить окно, то можно поймать этого странного человека за шиворот. Но почему-то мысль об открытом окне отозвалась холодком между лопаток…

Нечай тихо поднялся, чтобы никого не потревожить – девушки собрались у двери, спиной к нему – и взял в руки свечу.

На крыльце раздался отчетливый скрип досок, и холод пробежал по телу Нечая с ног до головы, словно от пола дохнуло зимним ветром. Молчание девушек тоже настораживало – похоже, они и дышать перестали. Слышали они шаги, или их пугало глупое развлечение с зеркалами?

Стук в наружную дверь прозвучал громко и отчетливо, его ни с чем нельзя было перепутать. Нечай рванулся к выходу, подхватив у печки топор, и в этот миг за дверью раздался слабый стон, и звон разбивающегося зеркала. Никто не визжал – девушки, как одна, побелевшие, отступили вглубь парной, и Нечай вывалился в предбанник, уверенный, что некто стоит на крыльце.

Свечи, стоящие по двум сторонам целого зеркала, только что погасли – от фитилей вверх поднимались вьющиеся дымки. После жаркой парной Нечаю показалось, что в предбаннике не просто холодно – морозно. Дарена лежала, опрокинувшись на лавку, и второе зеркало, разбитое вдребезги, мелкими осколками покрыло весь пол – Нечай тут же наступил на острое стекло босой ногой и выругался.

Стук в дверь повторился настойчивей и громче, снова скрипнули доски крыльца. Нечай поглубже вдохнул, словно собирался прыгать в воду, резким толчком распахнул дверь и шагнул через порог. Кто-то из девушек коротко, сдавлено вскрикнул…

Тишина и темнота встретили его за порогом. И ветер, шуршащий в траве – холодный, чуть подвывающий. И оттого, что на крыльце никого не оказалось, оттого, что ветер выл так глухо и так жалобно, оттого, что темнота вокруг показалась кромешной, Нечай едва не взвыл вслед за ветром. Тоскливая, выворачивающая душу пустота образовалась внутри, холод – словно все в нем вымерзло в одну секунду. Кладбищенское уныние, безнадежность и безвыходность. Одиночество и обреченность. Ветер легко загасил пламя свечи.

Нечай переступил с ноги на ногу – доски на крыльце покрылись инеем. Ему очень хотелось поскорей вернуться назад, захлопнуть дверь и на всякий случай задвинуть засов. Но тут сбоку снова мелькнула тень, и раздался тихий смешок. Кто-то нарочно дурит ему голову! Нечай спрыгнул с крыльца и бросился на звук: с топором в руках он не боялся ни оборотней, ни диких зверей. Но в том месте, где он только что чувствовал чужое присутствие, в один миг стало пусто, зато он услышал шаги чуть впереди, у самого угла бани. Азарт, смешанный с недоумением, заставил забыть о босых ногах и морозце, стянувшем землю. Нечай пробежался вслед за невидимкой, но тот снова выскользнул из рук. Тогда Нечай спрятался, прижавшись к стене, и затаил дыхание, надеясь, что невидимка растеряется. Но шаги тут же раздались с той стороны, где Нечай их не ждал – у крыльца. Испугавшись, что некто на самом деле преследует перепуганных девок, Нечай поспешил вернуться к двери, но и тут его ожидало разочарование – двери девушки закрыли.

Пока он считал, что в бане слышат каждый его шаг, Нечай не испытывал страха, но стоило возвести перегородку между ним и всеми остальными, как он тут же ощутил одиночество: словно чья-то ледяная рука легла на спину, и голос внутри шепнул: «Ну, вот все. Теперь никто даже не услышит, что с тобой произойдет». Ступни заныли от холода, и ветер прохватил рубаху насквозь. Между тем, смешок раздался из-за угла, и Нечая охватила злость: да его просто дразнят! Он прыгнул на голос, и снова промахнулся.

А потом все стихло и успокоилось. Нечай прошел вдоль стены, свернул за следующий угол, к реке, и в этот миг луна проклюнулась между облаков: шагах в двухстах он увидел темную, грузную фигуру. Человек шел пошатываясь и оступаясь, словно пьяный. Удалялся он или приближался, Нечай не разглядел, догонять его по заиндевевшей траве совсем не хотелось, да и смысла не имело – слишком далеко. Он постоял, вглядываясь в темный силуэт, пока луна не спряталась снова, махнул рукой и решил возвращаться. Неужели столь крупный человек мог так тоненько, противно хихикать? Нечай, по очереди потерев пятки о штанины, поспешил к крыльцу.

Однако дверь оказалась запертой изнутри, а на его громкий стук из предбанника раздался визг – девицы закричали хором.

– Открывайте, черт вас задери, – Нечай стукнулся в дверь еще громче.

Визг смолк, но дверь ему открывать не спешили. Нечай снова переступил с ноги на ногу – ступни ломило, и замерзшие пятки не оставляли следов на покрытых инеем досках.

– Да открывайте же! – он стукнул в дверь обухом топора.

За дверью послышалась возня и перешептывание.

– А кто это? – спросил кто-то из них, явно долго набираясь смелости.

– Это я, Нечай! Да откройте, ноги закоченели!

– А… а это точно Нечай?

– Открывай, я сказал! Или дверь вынесу! – Нечай добавил к своим словам еще несколько, которых не стоило слышать юным девушкам, и посильней стукнул в дверь обухом, так что затрещали доски.

– Ой, мама, – прошептали изнутри, и начали отодвигать засов.

– Ну наконец-то! – он дернул ручку к себе – девки с визгом отскочили от двери и забились в угол, только Дарена сидела на лавке и хлопала глазами. Стекла из-под ног девушки убрали и половину свечей перетащили в предбанник.

– Что? Страшно? – Нечай усмехнулся, шагнул внутрь и прикрыл дверь.

– Еще бы… – прошептал в ответ кто-то.

Нечай покачал головой, зашел в парную и прижался спиной к печке.

– Холодина какая, – проворчал он.

Они робко, потихоньку начали сползаться к нему поближе – все еще не верили, что это Нечай, а не оборотень. Первой очнулась Дарена:

– Ой, у тебя кровь! – крикнула она и всплеснула руками.

– Где? – Нечай посмотрел на себя.

– На ноге! – она показала пальцем на пятку.

Нечай поглядел вниз: где это он успел вляпаться? И откуда на морозе кровь? Но потом вспомнил и засмеялся:

– Да нет, это я ногу на стекло наколол, когда выбегал… Зеркало-то разбили…

– За зеркало мне мамаша косу выдернет, – проворчала самая угрюмая из девушек, – таких денег стоит…

– Подумаешь! – фыркнула Дарена, – хочешь, возьми мое! Мне тятенька еще купит!

– И возьму, – мрачно ответила та.

– И возьми! – Дарена повела плечом и развалившись села на лавку.

– Нечай, – робко спросила младшая, – а кто там был?

– Никого там не было.

– А кто же стучался?

– Я говорю, он из зеркала вышел! – сказала Дарена, – иначе бы я не испугалась. Он бежал между свечек, быстро так, а потом руки из зеркала ко мне протянул и в горло вцепился.

– Это суженый, что ли? – не удержался Нечай.

– Ну да… – Дарена не поняла.

– Сильно же он на тебе жениться хочет, – хохотнул Нечай.

– Нет, ты не понимаешь! Это черт приходит в образе суженого, показать, какой он будет. А если вовремя не остановиться, то и задушить может. Он из зеркала выскочил, и вокруг бани начал ходить, я точно говорю!

Нечай едва не расхохотался:

– Ну и как? Разглядела, какой он будет? Красивый, наверно…

– Красивый, – Дарена подняла голову, – на тебя похож!

– Спасибо, конечно… – Нечая перекосило.

Девушек пришлось разводить по домам – поодиночке расходиться они отказались, да еще всю дорогу взвизгивали и подпрыгивали, тыча пальцами по сторонам и указывая на многочисленных оборотней. Хитрая Дарена оказалась последней, и, как Нечай не злился на ее хитрость, бросить ее одну ночью посреди Рядка не посмел, довел до дома.

– А куда ты так спешишь? – спросила она, хватаясь за его рукав.

– Замерз, домой хочу, – проворчал он.

– Да ладно! Подумаешь! Не так уж и холодно, – ее рука скользнула ему под руку.

– Кому как.

– А почему ты такой мрачный все время?

– Спать хочу.

Красивая была девка. Ее близость волновала, его локоть уперся в упругую, округлую грудь, совсем не такую вялую и мелкую, как у Фимки, и от этого Нечай чувствовал еще большее раздражение.

– Ты все время хочешь спать? – звонко, красиво засмеялась Дарена.

Она ему совсем не нравилась, она выводила его из себя. Каждое ее слово отталкивало, разве что молодое, красивое тело манило к себе.

– Да, – угрюмо ответил он.

– А завтра придешь оборотня ловить?

– Что, опять? – Нечай даже остановился, – сколько гадать-то можно?

– Всю эту неделю, – Дарена снова засмеялась, – а потом еще на святки целую неделю, а потом в волосовы дни, перед вербным воскресеньем, а еще на Троицу, на Купалу и в Ильин день!

– Да уж… Так замуж хочется? – хмыкнул он.

– Да нет, – она тряхнула головой, – смотря за кого. За хорошего человека отчего бы не выйти? Так как, придешь?

– Нет.

– Почему? – она искренне огорчилась.

– Не хочу, – Нечай пожал плечами.


День первый | Учитель | День третий