home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



2.


Некоторым мужчинам встречаются так называемые роковые женщины, из-за которых разрушаются семьи, ломаются карьеры, проматываются состояния, идут прахом родительские дачи и квартиры…

А некоторым, таким как Бальзамов, наоборот, встречаются женщины, которые делают им карьеры, поднимают их из грязи в князи, щедро наделяют своих любовников богатством.

У Бальзамова таких женщин было три.

Первой была Мама-Люба с питерского телевидения, которая его – желторотого пацана Димку – сразу из универа взяла в редакцию новостей и сделала чуть ли не звездой питерского экрана. Правда потом, разочаровавшись в своем протеже, Мама-Люба едва не загубила ею же созданную карьеру. Но Дима вовремя в Москву убежал.

А уже в Москве встретил он свою вторую сахарную маму.

Эллу Семеновну.

С Эллой Семеновной Бальзамов повел себя куда как осторожнее.

Дима достался второй сахарной маме уже ученым. Опытным в сложных любовно-деловых отношениях.

I've got a woman,

I've got a woman,

She`s good to me,

Oh, yeah!

She gives me money

When I `m in need,

She is a best friend – indeed!

I've got a woman,

I`ve got a woman,

She`s good to me…

Когда спустя столько лет Бальзамов вспоминал теперь Эллу Семеновну, на ум ему приходила мелодия этого блюза и эти строчки циничной негритянской "лирики" Рэя Чарлза…

У меня есть женщина,

У меня есть женщина,

Она добра ко мне,

О да!

Она дает мне деньги,

Когда мне надо,

Она настоящий друг!

У меня есть женщина

Она добра ко мне…

Да, Элла Семеновна была добра к нему. Даже слишком добра.

Это она дала Бальзамову и работу в Москве, и постоянную прописку. И с людьми влиятельными познакомила-свела, сделав Бальзамова своим среди обитателей дач в Усово, Рублёво и Ильинском.

Приезд Бальзамова в Москву и его этакое наивно-простодушное желание просто так,

"с улицы", устроиться на работу на телевидение в Останкино, куда и не каждого-то коренного москвича с протекцией берут!

А этот, наивный… Взял да и приехал в Москву, да без блата, да без звонка от влиятельных людей…

Наивный.

Прямо на том же вокзале, на который прибыла его "Красная стрела", пересел на электричку, доехал до платформы "Останкино", а оттуда пешком. До самого комплекса АСК-1, что на улице Академика Королева.

Пришел и из вестибюля принялся названивать в отдел кадров, чтобы ему пропуск заказали.

Вот там смеху-то было – в отделе кадров!

Кабы молодой наглый парнишка из Питера просился бы на работу дворником, шофером, рабочим-осветителем, декоратором, электриком или грузчиком, его бы, может, и не подняли на смех, а наоборот, тут же взяли бы на работу и даже без прописки.

Потому что рабочие, водители, грузчики и осветители всегда нужны. Но этот же пришел с дипломом Ленинградского Государственного университета и с трудовой книжкой, где была запись – "Ленинградский комитет по телевидению и радиовещанию.

Журналист, ведущий главной редакции информационных программ". И пришел с полным мешком нереализованных амбиций.

– Кем же вы у нас работать собираетесь? – едва сдерживая смех, спросила толстая помощница начальника кадров, когда Дима выложил ей на стол свои документы.

– Ну, журналистом, – поведя плечом, ответил Бальзамов, еще не понимающий, как он влип, – можно не сразу ведущим рубрики, можно для начала и разъездным, типа выездным на события.

Толстая и холёная, благоухающая дорогими духами, помощница начальника кадров бросала веселый взгляд за спину Бальзамова, где возле шкафов с личными делами сидела ее коллега – другая толстая помощница начальника кадров. Бальзамов, к своему счастью не видел, как та, вторая, делает первой многозначительные гримасы и вертит пальцем возле виска, дескать, гляди, какой дурень из Ленинграда приехал, на телевидение с улицы устроиться хочет.

– Ну, журналистом мы вас сейчас взять не можем, – едва не прыская, говорила первая помощница. – Нет свободных вакансий, да и назначения на эти должности делаются только по представлению главных редакторов. А вот разнорабочим или грузчиком мы вам можем предложить… У вас как с московской регистрацией?

И когда до Бальзамова уже начало, наконец, доходить, что здесь его никто всерьез не воспринимает, в комнату вошла дама.

Появление этой дамы вызвало суматоху.

Обе толстые помощницы начальника кадров повскакивали со стульев и принялись чуть ли не кадриль с гопаком плясать вокруг этой дамы.

– Ой, Эллочка, какая ты сегодня красавица! – взахлеб, нестройным, но вдохновенным дуэтом заблеяли обе толстухи. – Какая радость! Элла Семеновна, ты к нам проститься зашла? Мы так скучаем, все время вспоминаем…

Бальзамов повернулся, чтобы тоже поглядеть на даму, вызвавшую такой восторг у кадровичек.

Элла Семеновна была примерно того же возраста, что и обе толстухи и что покинутая Бальзамовым Мама Люба – около сорока лет. Но в отличие от безвкусно разодетых целлюлитных кадровичек, у которых на их сальных мордах были написаны их медицинские диагнозы – диабет, ожирение, гипертония, и рожи которых как бы говорили – жрем-обжираемся тортами, мечтаем похудеть, мужья наши нам не верны, но мы ничего поделать не можем, потому как вечером приходим домой и жрем макароны со свиными сардельками, а потом пьем чаи с тортами, глядим по телеку сериал, жрем зефир в шоколаде, но при этом мечтаем выглядеть, как Наташа Орейра…

Так вот, в отличие от этих двух толстых дур, вошедшая имела гордую осанку и величественный взгляд коронованной особы.

Она мельком глянула на Бальзамова.

Их глаза на какую-то долю секунды встретились.

Элла Семеновна даже не моргнула, но Бальзамов понял, что она его сфотографировала и фотография эта уже лежит на почетной полочке в ее женском мозгу.

– Девочки, я вам тортик принесла, – сказала Элла Семеновна и протянула танцующим вокруг нее кадровичкам характерный картонный параллелепипед. – Это за мое назначение, вы же не были на банкете в "Твин Пиггс".

– Ну что ты, ну что ты, Элла Семеновна! Не стоило разоряться, – блеяли танцующие на цырлах кадровички. – Ты нам лучше расскажи, как тебе работается на новом месте, в "Интер-Медиа-Групп"?

– Ах, ну вы ж понимаете, это совсем иная компания, совсем иная публика и совсем иные деньги, – многозначительно поджав губки, Элла Семеновна кокетливо изобразила усталость. – "Интер-Медиа-Групп" – это же самый большой рекламный бизнес на Москве…

– Да, мы понимаем, мы, конечно, понимаем, – жирные кадровички уже развязывали тесемочки подаренного торта.

– А как сама-то? Как жизнь? – спросила первая толстуха, ухватившая желтую марципанку с самого верха кондитерского украшения.

– Да вот ремонт на даче затеяла. Только молдаване эти, которых мне Вова Райхман подсунул, напортачили… Теперь все переделывать заново надо, – капризно пожаловалась Элла Семеновна.

– Ой, знаю, знаю, что такое ремонт, – сочувственно запричитала та толстуха, у которой рот еще не был набит тортом. – У моей мамы два белоруса в ванной две недели ремонт делали, а что там две недели делать?

– Ну, пойду я, девочки, – подытожила Элла Семеновна.

Дама на секунду задержалась в дверях, еще раз глянула на Бальзамова и многозначительно спросила:

– Кто бы мне порекомендовал хорошего отделочника по плитке, и чтобы с сантехникой тоже ладил? – в мечтательной задумчивости она поглядела поверх голов в окно и пропела: – Красивого такого бы молдаванина, но с руками и главное, с головой. – И уже из коридора, уходя, закончила: – Да где ж такого найдешь?

– А ведь я умею плитку класть, – громко сказал стремительно умнеющий Бальзамов.

– И с сантехникой умею управляться…

Бабы, синхронно чавкая и пожирая бисквитно-кремовый торт, переглянулись.

Потом одна из них медленно вытерла салфеткой толстые пальцы, потом выдернула из пачки стикеров желтую бумажку, написала на ней номер телефона и протянула стикер Бальзамову.

– Вот твой шанс, товарищ из Ленинграда, – сказала кадровичка. – Ты хоть и не молдаванин, но авось нашей Элле Семеновне и сгодишься.

Потом, бывало, лежа на ее широченной кровати, на модных черных шелковых простынях, и обнимая ее такое же шелковое перезрелое холеное тело, Бальзамов частенько переспрашивал, – а ты меня там сразу мозгами сфотографировала? Да?

И Элла Семеновна молча ему улыбалась.

И не отвечала, а только все целовала и целовала его грудь, плечи, руки…

Он звал ее Элей.

Секс у них случился по плану. Уже на третий день знакомства, когда Элла Семеновна, будучи женщиной очень умной и по жизни опытной, поняла, что никакой Дима Бальзамов не мастер-плиточник и не сантехник. Даже на любительском домашнем уровне.

В отношениях с мужчинами Элла Семеновна вела себя как укротительница диких животных. Она считала себя безусловной госпожой и не терпела равенства отношений.

По условиям игры она должна была сперва своего партнера унизить, заставить подчиниться и признать ее безраздельную власть, а потом, поправ его гордость, накормить, как кормит хозяйка свое животное. А когда он будет с благодарностью и страхом принимать корм из рук госпожи, она позволит ему ласкать её тело.

Унижений Дима испытал сполна.

В спальне она частенько называла его не иначе как "мой маленький проститут". А когда Элла подарила ему машину, она даже нарядила его в юбочку-пачку на голое тело и заставила этаким пуделем прыгать на четвереньках и, высунув язык, выпрашивать у своей хозяйки ключики и документики от вожделенной машины.

А ведь он и правда был ее маленьким проститутом.

Ведь его не привлекало уже не молодое тело Эллы Семеновны. Он, ценитель сладостных изгибов и выпуклостей женских тел, жаждал девичьих прелестей…

И он, кривя душой и подавляя отвращение, изображал восторженную страсть, когда прижимал Эллу к себе. И хотя Дима Бальзамов был искусным притворщиком, ему было тяжело скрывать от умной и проницательной Эллы свои подлинные чувства и изображать африканские страсти.

Если бы Дима не играл безумную страсть юного любовника, то его бы вышвырнули на улицу туда – откуда он пришел. Into the middle of nowhere…

А Элла, понимая, что игра с этим выдрессированным хищником из породы кошачьих не может продолжаться вечно, выдавала призы постепенно, создав этакую систему стимулов, которая удерживала бы её маленького проститута рядом как можно дольше.

Сперва это были простые стимулы.

Деньги, жильё, регистрация в Москве.

Потом сложнее – машина, однокомнатная квартирка. А потом…

А потом и главный приз, ради которого Бальзамов и подался в проституты.

Этим главным этапом их отношений должна была стать работа Димы на телевидении.

Эля была умной женщиной.

И она сама озвучила это условие.

Она не стала унижать себя, потому что если бы Дима сам произнес это слово – ТЕЛЕВИДЕНИЕ, то правила были бы нарушены, и вся игра была бы испорчена.

Поэтому Элла сама сказала это.

Через несколько лет ты будешь работать на телевидении.

И она сделала так.

Эля не допускала никаких измен.

Как дрессировщицы присматривают за своими тиграми, так и она контролировала своего маленького проститута, проверяя километраж на спидометре его автомобиля, принюхиваясь к Диминым запахам, проверяя мобильный телефон и записные книжки.

Она не гнушалась даже порой пошарить в карманах его пиджаков и джинсов, покуда Дима принимал ванну.

Лишь один раз она уличила его.

Запахи чужих духов в машине, презервативы в заднем кармане его черных джинсов…

Пять раз повторяющийся вызов номера некой Наташи в памяти его мобильника… Элла взяла на себя труд и проверила этот номерок по компьюторной базе данных. Номер сети Билайн принадлежал некой Наталье Максимовне Шиловой, москвичке восемьдесят третьего года рождения.

Элла ничего не сказала Бальзамову, дабы не унижать себя.

Не хватало еще разыгрывать банальную и унизительную сцену ревности, словно в дешевом сериале. Стареющая дама ревнует своего юного любовника.

Элла Семеновна вела себя гораздо умнее.

Убедившись в неверности своего маленького проститута, она не дрогнувшим голосом известила Диму, что ждет гостей из Нижнего Новгорода, и его однокомнатная квартирка, естественно, зарегистрированная на Эллу Семеновну, понадобится ей для размещения этих гостей, а "маленький" покамест переедет в гостиницу "Спортивная", где номер снят и оплачен на две недели, до четверга. Да, и машину – тоже, естественно, купленную на имя Эллы – тоже надо отдать гостям из Нижнего…

Дима был не дурак.

Он тут же понял, что у него есть две недели, чтобы вымолить прощение.

И он смог.

Но как она отыгралась потом на нем, как отыгралась… Истоптала остатки его самолюбия.

Она не унизила себя ложью, недостойной госпожи. Из Нижнего действительно приехали гости.

И это был не молодой любовник, который, по примитивному сценарию примитивно мыслящего сценариста, мог бы сменить неверного маленького проститута.

Из Нижнего приехали подруги Эллы Семеновны – её однокашницы по институту народного хозяйства имени Плеханова. Сорокапятилетние бухгалтерши Маша и Вика.

Обычные провинциалки, выглядевшие в свои сорок пять чисто по-советски, по-брежневски – на все пятьдесят восемь.

И она заставила его плясать перед этими старыми дамами.

Изображать стриптиз.

А они пихали деньги ему в трусы.

Таковым было назначенные госпожой наказание.

Эля, естественно, не сказала Маше и Вике, что Дима ее друг и любовник, с которым она сожительствует уже почти год. Но когда она устраивала подружкам прощальную вечеринку у себя на квартире, когда женщины уже изрядно выпили и пришли в восторженно-эйфорическое состояние, Эля вдруг предложила, не вызвать ли стриптизёра? Что нам, слабо? Или мы не в современной Москве живем?

И она позвонила Диме Бальзамову.

И он плясал перед старыми пьяными женщинами.

А они хохотали и требовали раздеваться догола.

Это было унизительно.

Это было противно.

А Эля…

А Элла Семеновна сидела немного сбоку, немного поодаль, и глядела, как ее подружки по институту, войдя в раж и отбросив стыд, наперебой засовывают ее Диме Бальзамову долларовые десятки и двадцатки в позорные стриптизерские трусы-стринги…

– Ну все! – хлопнув в ладоши, вдруг оборвала веселье Элла Семеновна. – Нам пора ехать на вокзал, а стриптизер свободен.

Элла достала из сумочки деньги и с деланным пренебрежением оттопырив нижнюю губку, протянула Диме триста долларов.

– Я, может быть, вас еще раз вызову. Вы сегодня хорошо танцевали, мне понравилось, – сказала она поспешно натягивавшему джинсы Диме.

Он ждал до четверга.

И уже начал терять надежду.

А что, если не позвонит?

Неужели придется начинать все с начала? И почти год на Москве потерян понапрасну из-за глупой измены?

Дима уже начал прикидывать в уме, как начинать новую жизнь…

Куда идти работать?

А может, и правда в агентство? Проститутом и стриптизером?

Ведь у него получилось перед этими провинциалками?

Он сосчитал, сколько мятых долларов они тогда ему напихали в трусы. Около ста пятидесяти. Все мелкими – по десятке и по двадцатке. Сотенных там не было. Но был гонорар за вызов – триста долларов. Итого почти пятьсот за вечер. Жить можно, если даже работать через день – через два…

Но вечером в четверг Элла позвонила.

Приезжай.

Ты прощен…

Прощен условно.

Как бывает у заключенных и осужденных – условное освобождение из под стражи.

Ах, как он старался в тот четверг, вылизывая каждый сантиметрик ее истосковавшегося по мужской ласке тела!

И после двухнедельного воздержания, после этого двухнедельного наказания, и главное – после двухнедельного страха оказаться выброшенным на улицу, Дима вдруг ощутил неподдельную страсть к своей госпоже и восхищение ее властью над ним…

– А как ты думаешь, когда граф Орлов, которому дала бы любая шестнадцатилетняя фрейлина, спал с уже немолодой Екатериной, он насиловал себя? Он только изображал страсть или истинно любил царицу? – как-то спросила Диму Элла Семеновна, когда они вместе ездили в Питер и в Русском музее стояли перед портретом молодого графа.

– Я думаю, он ее любил, – ответил Дима.

– Правильно думаешь, – кивнула Элла Семеновна.

А в купе-СВ ночного экспресса "Красная Стрела", когда они ехали назад в Москву, Элла вдруг вернулась к теме юного графа Орлова и немолодой Екатерины.

– Он е…ал ее не как женщину, – развивала свою мысль пьяная от выпитой водки Элла Семеновна, – он е…ал ее, как всю Россию-матушку. Его это возбуждало… В детстве я читала непечатные нецензурные стихи об Екатерине и об Орлове, где были такие строчки: "Ебу твою державу, мать"…

Дима слушал и восхищался своею женщиной.

Да.

Она выведет его в графья.

И вот – вывела-таки.

Элла работала в "Интер-Медиа-Групп" заместителем коммерческого директора.

Она многому научила Диму, рассказывая, как теперь делается телевидение, и кто, кроме государства, заказывает здесь музыку.

– Если отбросить обязаловку, которую навешивает на главные редакции Старая площадь, то всю программную политику теперь определяют рекламные спонсоры и обладатели больших рекламных пакетов, – объясняла Элла Семеновна. – "Интер-Медиа" – это как бы новый идеологический хозяин телевидения, потому как вся реклама покупается и скупается нами как посредником между телевидением и рекламодателями, понимаешь?

Дима понимающе кивал.

– Раньше, когда телевидение было государственным, всю программную политику определяли в идеологическом отделе ЦК, и все программы, даже развлекательные, еще на уровне проекта утверждались на Старой площади у соответствующих секретарей и завотделами. И это было правильно, потому как все деньги, все финансирование телевидения было государственным, а кто платит, тот и заказывает…

Потом появились частные владельцы, финансирующие телеканалы. Березовский, Гусинский, ты слыхал, наверное?

Дима, сглатывая слюну, покорно кивал.

– И новые, частные каналы, или частично частные, частично государственные, стали финансироваться смешанно – и за счет прямых дотаций, либо от государства, либо от частных лиц, и за счет рекламы. А рекламу больше продают тем каналам, которые имеют более высокий рейтинг. А это что значит?

– Это значит, что отныне программную политику и стратегию определяют сами владельцы телеканалов, – ответил Дима.

– Молодец, правильно, – улыбнулась Элла, – но это не совсем то, что я хотела от тебя услышать. Ради повышения рейтинга телеканалы сами во многом вольны определять программную стратегию, но это справедливо только до той поры, покуда рекламу для телеканалов собирают сами телеканалы со своими коммерческими отделами.

Дима кивал, потому что у них в Питере было именно так, именно коммерческий отдел при их канале и давал им все заказы на рекламу.

– Но теперь настал новый этап в развитии коммерческого телевидения, – сказала Элла, искоса поглядев на своего дрессированного и полностью покоренного хищника, – реклама на рынке собирается специализированным посредником, "Интер-Медиа-Групп", и потом уже пакетами перепродается телеканалам.

Дима, восторженно глядя на свою дрессировщицу, покорно кивал.

– А если появляется оптовый продавец, то этот оптовый продавец имеет право и влиять на производителя, разве это не закон рынка? – торжествующе вопросила Элла Семеновна.

– Да, имеет, – согласился Дима.

– А это и означает, что компания вроде "Интер-Медиа" теперь тоже может влиять на программную стратегию и политику телеканалов.

Дима молчал.

Он начинал понимать.

Элла давала ему знак, что, работая в "Интер-Медиа", она может сделать ему карьеру практически на любом из каналов столичного телевидения.

Он больше не ждал наводящих вопросов.

С рычанием он бросился на свою дрессировщицу и, сдавив ее в объятиях, принялся осыпать ее плечи и ее грудь страстными поцелуями.

– Ебу твоё телевидение! – на пике наслаждения выкрикнул Дима.

И Элла Семеновна оценила его остроумие.

– Ты там еще всех раком поставишь, – с улыбкой сказала Элла, надевая халат и отправляясь в душ.

А потом ее сожрали.

Подсидели Эллу Семеновну.

Но, на счастье Димы Бальзамова, произошло это событие уже после того, как она выполнила свою часть договора и устроила-таки своего протеже на работу на модный и только начавший тогда набирать популярность телеканал "NTV-R" Бальзамов всегда тушевался и не знал как себя вести, когда встречался с людьми, с которыми случилось несчастье. Или умер кто-нибудь из близких, или их уволили с очень высокой должности, переведя в никуда…

Зато за спиной пострадавшего Бальзамов любил предаваться сладострастному сплетничеству, радостно обсуждая подробности того или иного падения.

– А ты слыхал, этого-то сняли! А ведь шесть лет министром просидел. Небось, привык, небось, тяжело с кабинетом-то расстиаваться…

И поэтому, встречаясь потом в лифте, в коридоре или в буфете с человеком, переживающим карьерную драму, Бальзамов спешил отделаться парой слов и исчезнуть.

Так и с Эллой Семеновной.

Он столкнулся с ней после того, как ее уволили из "Интер-Медиа", и – бывает же такое – в том самом кабинете управления кадрами, где они познакомились.

Дима зашел в кадры за справкой для американского посольства, собираясь в командировку в Лос-Анджелес, а там – Элла Семеновна.

Они с нею уже некоторое время не общались..

Дима смылся в кусты и Эллу даже с Новым годом не удосужился поздравить, услышав, что ее – того… Увольняют. Благо к тому времени он уже сам купил себе машину и на квартиру деньги были уже почти собраны.

Дима вошел в кабинет, а там торт на столе, бутылка вина и сидит маленькая, но теплая компания. Две толстухи – помощницы начальника управления кадрами, и Элла Семеновна.

А был как раз канун восьмого марта.

Шестое число и пятница.

– Ну, смелее, смелее заходи, – первой пришла в себя Элла Семеновна.

Она уже была слегка навеселе.

И ситуация получилось такая, что приходилось кураж держать, потому как присутствовали зрители…

Причем зрители, которые были в курсе их с Эллой отношений.

– Заходи, милый друг, присаживайся! Выпей с нами по поводу нашего бабского праздника.

Дима не хотел присаживаться к чайному столику любопытных толстух-кадровичек, предвкушающих скандал. Как же! Уж они-то, записные останкинские сплетницы, уже сколько раз им обоим, и Элле, и ему, любовнику сахарной мамы, косточки перемыли!

А теперь такой сюжет – покруче иного бразильского сериала. Бесплатный театр с Безруковым и Немоляевой в главных ролях. И зрители сидят даже не в первом ряду партера, а прямо на сцене, как у самого прогрессивного режиссера вроде Виктюка или Льва Додина, у которых артисты порой смешивались со зрителями, дабы подчеркнуть мысль о том, что вся жизнь – театр.

– Заходи, смелее заходи! Присаживайся, тортику вот с нами покушай.

В голосе Эллы звучала нескрываемая ирония.

Когда и откуда эта ирония пришла к русским женщинам как средство внутренней психологической защиты?

Читаешь Островского или Достоевского, нет там иронии в речах брошенных и обманутых женщин. Ни у Катерины, ни у Настасьи Филипповны нет в голосе иронии в трудные моменты свиданий с бывшими любовниками. Надрыв есть. А вот иронии – нет.

А в советский быт эта склонность к иронии пришла от одесситов-юмористов, растиражированных телевидением…

– Ну, как дела, милый друг? Рассказывай! – саркастически интересовалась Элла. – Ты теперь у нас восходящая звезда телеэфира, нам не чета. Мы у тебя скоро автографы брать будем…

Дима молчал.

Принял из рук одной из толстух чашку с простеньким чаем из пакетика и успокоив себя мыслью, что рано или поздно это неприятное испытание кончится, сидел как мебель.

– А ведь помните, девоньки, это ведь вы его в люди вывели, – развлекалась мама-Элла.

– Это вы мне Диму вместо молдавских маляров подослали! Сантехника и маляр в одном флаконе.

– Это точно, – кивнула одна из толстух, – он к нам такой забавный, такой наивный тогда пришел. Здрасьте, я ваша тётя из Ленинграда, я буду у вас жить и работать.

– Ага, с улицы пришел с дипломом и с трудовой, как будто здесь завод или фабрика, а не телевидение, – поддакнула вторая толстуха. – Простой, как три рубля! Думал, что в Останкино режиссеров принимают на работу, как слесарей на фабрику.

– А вы его ко мне и подослали, – весело подмигнув подругам, хохотнула Элла, – этаким слесарем по дамской части.

Все три подруги похотливо заржали.

Дима тоже криво усмехнулся.

Вот он кто, оказывается, – слесарь по дамской части. Он дамочкам своим инструментом жить помогает, а они с ним расплачиваются. Деньгами и протекциями.

После Дима узнал, что Элла совсем ушла из медиа-бизнеса и, познакомившись с каким-то кавказцем на пятнадцать лет моложе неё, занялась самым примитивным бизнесом – мелкооптовой торговлей дорогой парфюмерией.

Этот её Рафик или Тофик возил в своей подержанной "ауди" клетчатые сумки с товаром. А она заводила знакомства с хозяевами бутиков и магазинов, ездила в Польшу и Калининград… В общем, вертелась.

Толстухи даже говорили, что она теперь по-своему счастлива.



Глава 2. | Проститут | Глава 3.