home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



18 АПРЕЛЯ. ДЕНЬ. ПОДТВЕРЖДЕНИЕ

12 часов 37 минут Саша просидел в мусорном контейнере не меньше двух часов. Он мог бы провести здесь целую вечность. До следующей жизни. Когда все вернется на круги своя и хотя бы на несколько лет Саша вновь обретет блаженное состояние отсутствия необходимости выбора. Можно будет просто наблюдать. Какое же это счастье — ничего не выбирать. Говорить себе, что от тебя — от тебя одного — ничего не зависит. Сидеть себе в кухне и потягивать кофеек, осознавая, что жизнь похожа на болото. Тухло, зато не штормит. А что приходится иногда глотать вонючую жижу — так ведь всем приходится, не ему одному. Саша полежал еще несколько минут, затем толкнул крышку и выбрался из мусорника. Теперь новенькое щеголеватое Костино пальто и кепка пришли в полное соответствие с остальными деталями туалета. Проще говоря, стали грязными, вонючими и мятыми. Для полноты картины он еще и надорвал рукав у подмышки. В волосах запуталось нечто, бывшее когда-то объедками, но теперь превратившееся в тухлую труху. Перепачканный воротник раздражающе терся о шею. Саша направился к ближайшей станции метро. Денег у него не было ни копеечки, но бомж имеет некоторое преимущество перед простым гражданином. Он может просить милостыню. Несколько раз ему попадались милицейские патрули. Однако они не обращали ни малейшего внимания на грязного, зачуханного бомжа. Тем более что Саша и не думал прятать лицо. Наоборот, улыбался и все норовил почтительно сорвать кепочку. Так и дошел до метро. Встал, оглядываясь, выбирая местечко побойчее. Однако побойчее уже были заняты «штатными» попрошайками. Саша остановился чуть в стороне от входа в метро и протянул руку. Хотел состроить жалостливую физиономию, но какое там. С такой-то рожей? Он вдруг начал смеяться. Все громче и громче, пока смех не перешел в хохот, а тот, в свою очередь, в истерический плач.

— Слышь, братан, — сказал ему кто-то. Он повернулся и посмотрел на мужичка лет пятидесяти, прихрамывающего, опирающегося на затертый до блеска костыль.

— Ты за место платил? — поинтересовался деловито мужичок. Чуть поодаль поджидали еще несколько попрошаек, но вид у них был такой, что Саша тут же понял: сейчас его снова будут бить.

— Короче, отец. — Саша шмыгнул носом, вытер слезы. Нельзя ему сейчас быть слабым. Никак нельзя. — В общем, у меня в кармане «пушка». Заряженная. Дай шесть рублей. На метро и позвонить?

— В натуре, на метро шкуляешь? — спросил мужичок, «ощупывая» Сашу внимательно-вороватым взглядом.

— На проезд, — тот снова шмыгнул носом и вытер последнюю слезинку, повисшую на ресницах. Мужик кивнул, достал из кармана замызганного пальтеца горсть купюр, выбрал десятирублевку и протянул Саше.

— Бери и вали отсюда. Чтобы мы тебя больше не видели. Иначе плохо будет, понял? Тебе плохо, — многозначительно добавил он. — А «пушку» свою можешь в жопу себе засунуть. Давай, вали.

— Спасибо, отец. Саша пошел к метро, с удивлением отмечая на ходу, что общение с «уличной братией» далось ему, в сущности, без напряжения. Освоился, что ли? Он купил в кассе карточку, жетончик для телефона и направился к висящим на стене таксофонам. При его появлении кое-кто из разговаривающих быстренько удалился. Не по нраву, видать, пришелся запах. Помойкой от Саши тянуло знатно. Да и вид оставлял желать лучшего. Опустив жетон в приемник и порывшись в изувеченной памяти, он набрал номер. Ждать пришлось долго. Бесконечно тянулись длинные, нужные гудки. Саша прикрыл глаза и привалился плечом к стене. Странно, но мысли о гибели Юли почти не трогали его. Во всяком случае куда меньше, чем воспоминания той же Вирсавии. Гудки… Гудки… Он ждал минуты три, не меньше. Наконец трубку сняли и в потрескивающей телефонной пустоте возник блекло-усталый голос Татьяны:

— Да…

— Это я, — сказал Саша. — Никуда не уходи, я сейчас приеду.

— Ты разве не…

— Уже нет, — ответил он холодно-спокойно. — Буду через сорок минут.

— Нет, — в голосе Татьяны прорезались истерические ноты. — Я не хочу тебя видеть. Не приезжай. Умоляю.

— Через сорок минут, — повторил он. — Так нужно.

— Я не хочу!.. Слышишь? Я не хочу тебя видеть!!! Не хочу!!! Татьяна сорвалась на крик.

— И не беспокойся насчет Кости. Он больше не будет тебе звонить, — без раздумий добавил Саша. — Никогда. Он мертв. Я его убил.

— Не приезж… Он повесил трубку, постоял секунду, затем вытер о пальто потные ладони и направился к турникетам. Обряженный в голубую униформу и синюю пилотку «отбойный молоток» долго не хотел пропускать его через турникет.

— Женщина, да вы поймите, меня ограбили и избили, — объяснял он. — Я домой еду. Ехать-то на чем-то надо, не пешком же идти? А у меня жена ревнивая. И так поедом съест, а тут еще вы… В конце концов «отбойный молоток» смилостивился, и Саша спустился на платформу, совершенно не испытывая недостатка в жизненном пространстве. Вокруг него мгновенно образовывался круг диаметром в два метра. Саша добрался до «Измайловской», вышел из метро и зашагал к Таниному дому. Здесь ему было спокойнее. Нет, он не обманывал себя. После убийства Кости за ним станет охотиться вся московская милиция. Но его это не пугало. Самое главное — продержаться до сегодняшнего вечера. А там все равно умирать. Странно, но мысль о смерти совершенно не пугала. Наоборот, он ждал и даже жаждал ее, как избавления. До нужного дома было минут десять ходьбы. Во дворе Саша остановился и посмотрел на Татьянины окна. Форточки были распахнуты, значит, не ушла, дожидается. Саша нырнул в гулкий подъезд и пешком поднялся на третий этаж, позвонил. Ни звука. Здесь вообще было как-то очень уж тихо. Саша побарабанил по двери костяшками пальцев, затем еще раз позвонил и снова побарабанил. Тишина. Саша нажал на дверную ручку. К его изумлению, дверь была не заперта. Он сунул голову в квартиру, позвал:

— Эй, кто-нибудь дома? — Тишина. Только теперь она казалась зловещей и тянущей, словно шов после аппендицита. — Дома есть кто-нибудь, спрашиваю? И снова никто не ответил. Саша осторожно переступил порог квартиры, достал нож и крадучись, медленно пошел через прихожую к комнатам. Заглянул в кухню. Никого. Холодильник открыт, но лужа еще не натекла. Значит, открыли совсем недавно. Осторожно заглянул в ванную и туалет. Тоже пусто. Миновав коридор, вошел в большую комнату. Телевизор работал, но без звука. Молоденькая симпатичная дикторша, словно рыба, раскрывала рот, произнося тишину. Саша не заметил в комнате особого беспорядка. Ничего не разбросано, не перевернуто. Ящики в «стенке» не выдвинуты. Единственное — по ковру, устилавшему комнату, от телевизора и до самой двери, были разбросаны Татьянины вещи. Те самые, в которых она была на Петровке. Свитер, рубашка, джинсы, лифчик, трусики. Саша все понял. Он убрал нож в карман, прошел к спальне, уже не таясь, громко, и толкнул ладонью дверь. Обнаженное тело висело рядом с кроватью, почти доставая ногами до ковра. Вместо веревки Татьяна использовала колготки. Один их конец был привязан к крюку для люстры, другой же петлей захлестывал шею. По всему полу были рассыпаны блокнотные листы. С одинаковой надписью на каждом: «Прости меня». Саша постоял с минуту, вздохнул и закрыл дверь. Он ничего не почувствовал. Ни боли, ни сострадания. Только тупой, оглушающий звон в ушах и абсолютное, безграничное спокойствие. Саша прошел в ванную, вымыл голову, ополоснулся до пояса. Затем сбросил с себя грязные, воняющие помойкой вещи и направился в большую комнату. У Татьяны оставалось кое-что из его одежды. В шкафу оказался тщательно отутюженный костюм, рубашка и даже галстук. Все аккуратно и бережно, почти любовно, развешано на вешалках. И от этого почему-то кольнуло под сердцем. Но Саша отогнал дурную жалость. Не хватало еще усесться на пол и залиться слезами. Бог простит. А там, в другом мире, встретимся, поговорим. Носков не было. Пришлось на скорую руку выполоскать старые, залитые кровью. Отжал их да так и надел мокрыми. Хорошо бы загримировать синяки, но ему не хотелось возвращаться в спальню. Он прихватил из Татьяниного гардероба солнцезащитные очки. Да ключи от машины. Доверенности, правда, не имелось, но Саша надеялся, что, если не нарушать и не выделяться, ему удастся не попасть в лапы к инспектору. Ни пальто, ни плаща в квартире не было. Саша решил идти в костюме. Сунул пистолет за отворот брюк. Нож под ремень, на бок. Доставать, конечно, неудобно, но не таскать же его в кармане. Прорежет. Он вышел на площадку и… столкнулся на лестнице с пожилой дамой, спускавшейся с верхнего этажа. Увидев Сашу, женщина остановилась в нерешительности. Ну да. Апрель, пасмурно, а он в одном костюмчике, да еще и в солнцезащитных очках. Саша аккуратно прикрыл за собой дверь, снял очки и, посмотрев на женщину, сказал спокойно:

— Вызовите милицию. В квартире труп. После чего спустился по лестнице, вышел из подъезда и забрался за руль Татьяниной «девятки». Он уже твердо знал, что делать дальше. Времени почти не оставалось, а ему нужно было успеть заехать еще в два места. Обязательно.

14 часов 29 минут

— Кто там? — спросили испуганно из-за двери. В первый момент Саша не узнал голос. От давешней вальяжности в нем не осталось и следа.

— Профессор, откройте, — попросил он. — Мне очень нужно с вами поговорить.

— Нет! — Саше показалось, что старик задыхается. Хотя, наверное, так оно и было. Ужас — очень мощная сила. — Нет! Немедленно уходите!

— Профессор, откройте, я прошу вас, — повторил Саша. — Иначе мне придется выбить дверь!

— Уходите, пока я не вызвал милицию!

— Вы вызовете милицию, профессор? За дверью повисло тяжелое молчание. Саша едва ли не физически ощущал, как профессор потеет от страха. Он боялся Саши, потому что тот стал причиной неприятностей. Еще больше он боялся милиции, потому что она являлась воплощением этих самых неприятностей. И он не знал, кого боится больше.

— Уходите! — снова крикнул профессор. — Прошу вас, оставьте меня в покое! Я не хочу ни с кем разговаривать! Я… Я ничего не знаю.

— Зато я хочу с вами разговаривать! — заорал Саша. — Я хочу!!! Это очень важно, профессор! И я не уйду до тех пор, пока вы не откроете мне дверь! Кто-нибудь вызовет милицию, и милиция обязательно зайдет к вам поинтересоваться, почему это я сидел под вашей дверью! И вас отвезут на Петровку и станут допрашивать как соучастника! Откройте дверь, черт бы вас побрал!!! Он стукнул по двери ногой. От слабости. От осознания собственного бессилия. Ему был нужен этот человек. Необходим! Долгое молчание, затем замок щелкнул, створка приоткрылась, и Саша увидел в полумраке коридора белое, словно висящее в воздухе лицо, на котором выделялись горящие сумасшедшим блеском глаза.

— Заходите, — сказал профессор.

— Спасибо, — Саша шагнул вперед и тут же почувствовал, как в живот ему уперлось что-то жесткое, холодное.

— Вы такой же, как они, — прошептал старик. — Вломились в мою жизнь и стали топтать ее ногами. И вы привели с собой их. Поэтому я сейчас убью вас. «Если этот несчастный старик говорит так, что же должен сказать я двоим Ангелам?» — подумал Саша со злостью.

— Что это у вас, профессор? — неожиданно крикнул он. — Ружье? Откуда? Вы собрались стрелять в меня? Ну так стреляйте! Мне все равно. Только помните, что через полчаса за вами придут и увезут в то самое здание, откуда вы недавно вернулись. Хотите убить меня? Почему же? Не потому ли, что позволили обращаться с собой, как со скотом, а теперь испугались собственной слабости? А? — Саша кричал, и голос у него был неприятный, резкий, надменный. Ствол ружья отлепился от его живота. Однако Сашу уже понесло. Он выговаривал все, что накопилось за несколько сумасшедших дней. — Вы говорите, я их привел за собой? Нет, профессор. Вы сами выбрали такую жизнь, создали такой мир. Молча и старательно! Каждый раз кто-то пытается объяснить это вам, и каждый раз вы отказываетесь слушать! И продолжаете плодить чудовищ. Сознательно или нет — не имеет значения. А когда эти чудовища вырастают и начинают глодать вас, вы вопите: «Что делать?» и «Кто виноват»! Вы сами виноваты, профессор! Вы сами! Из комнаты появилась девушка. Беловолосая, тоненькая, как тростинка, светлая. Она стояла на пороге и смотрела на орущего, брызжущего слюной Сашу. Затем быстро подошла к профессору, встала сбоку, обняла его и сказала тихо и очень сильно:

— Прекратите! Вы не имеете права кричать на него. Он старше и мудрее вас.

— Старше и мудрее? — переспросил Саша. Глаза его сузились. — Вы, профессор, рассказали ей про то, что с вами делали сегодня утром?

— Перестаньте! — завизжал старик, снова поднимая винтовку. — Вы не смеете напоминать мне об этом!

— Нет, смею! Смею! Вы, профессор, еще страшнее Кости. Потому что Костя — ваше собственное творение. И остальные тоже. Ради вас меня убивают в течение шести тысяч лет! Я умирал сто раз и сто первый уже не может меня напугать. Вы думаете, вам одному страшно? Мне еще страшнее. Потому что вы боитесь только за себя, а я за вас всех! Вы — сборище трусов! Вас же унизили. Вашу любовь растоптал ассенизатор от власти! Он вытер о вас сапоги, плюнул вам в лицо, изнасиловал вас, оболгал эту девушку. — Саша указал пальцем на хрупкую блондинку. — Он делает это тысячи и тысячи лет! Он так привык! И он знает, что ему не ответят. Страх и преклонение у вас в крови! В вас не осталось любви. К жизни! К людям! К миру! Почему вы здесь, а не у Петровки? Почему грозите винтовкой мне, а не Косте? Почему не заставите Костю извиниться перед этой девушкой?

— Прекратите! — завопил старик. — Прекратите! Иначе я… я…

— Вы… Что? Убьете меня? — тихо и устало спросил Саша. — Не убьете, профессор. Потому что вместе с любовью в вас умерла и гордость. И чувство собственного достоинства. Их нет. Совсем. Вы сами убили в себе человека. Теперь вы даже не животное. Животные огрызаются, если их ударить! Вы запуганное животное. А такие животные не убивают из-за попранной гордости. Они убивают только из-за объедков. И то редко.

— Уходите, — прошептал профессор. — Уходите отсюда.

— Уходите, — попросила девушка. — Вы же видите — ему плохо.

— Мне ничуть не лучше, — резко ответил Саша. — За несколько дней я потерял все. Дом, друзей, женщину, имя. Все! И теперь вы предлагаете мне уйти? Ну уж нет. Сперва профессор ответит на пару вопросов.

— Я не стану вам отвечать, — пробормотал старик. — Не стану. Вы — чудовище. Вы такой же палач, как и ваш Костя.

— Нет, станете, — Саша в бешенстве рванулся вперед, ухватил старика за отвороты мятого халата, рванул к себе так, чтобы оказаться лицом к лицу. Затрещала ткань, расползаясь по швам. — Станете! Вы мне должны! Очень много должны!

— Оставьте его! — крикнула девушка, бросаясь на Сашу, но он даже не взглянул в ее сторону.

— Вы написали на меня ложный донос, профессор, помните? — шипел яростно Саша. — Помните? Вы оболгали меня! А ложь — основа всех грехов! Поэтому вы ответите мне, хочется вам того или нет. Я заставлю вас ответить! Старик обмяк, опустил руки, отвернулся. Губы его стали серыми в синеву.

— Теперь скажите мне, профессор, знаком ли вам персонаж по имени… или фамилии «Далуия» или «Баженов». «Олег» или «Леонид». Может быть, созвучные имена. Или какие-то религиозные места. Возможно, в переводе на древнегреческий, или арамейский, или латынь. Думайте, профессор. Я не уйду, пока вы не ответите.

— Далуиа, — прошептал тот. — Далуиа.

— Так, вспомнили, прекрасно, — пробормотал Саша. — И кто же он, этот «Далуиа»?

— Вто… второй сын Царя Дэефета, — бесцветно ответил старик, глядя куда-то в пространство. — Второй сын… Он был рожден, но… о нем больше нет никаких упоминаний в… Библии.

— Вот как, — Саша улыбнулся словно кому-то невидимому, но находящемуся здесь же, в профессорской квартире. — Значит, второй сын Царя Дэефета. Спасибо, профессор. Мы квиты. — Он отпустил старика, добавил чуть слышно: — Если надумаете идти на Петровку, к Косте, не советую. Только зря потратите время. Саша вышел из квартиры, закрыв за собой дверь.


* * * | Гилгул | * * *