home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



21

Сегодня у егеря были, однако, по отношению к Федьке и какие-то свои планы, не совпадающие с первоначально высказанными. Походивши немного по избе, он отошел, сел за стол, усмехнувшись в сторону Кривокорытова, и сказал:

— Давно я тебя знаю, Федька, и всю-то жизнь ты — сволочь и паразит. Сколько ты нервов у меня отнял, вспомнить хоть бы те выстрелы… Да и сейчас, если все твои грехи после освобождения посчитать — лет на пять наберу, не меньше…

— Ну уж на пять! — скривился Федька. — На пять не наберешь. Где же на пять!

— Ну пускай не сейчас, так через месяц-другой, а на пять наберу, все равно на меньше твои грехи никак не тянут. Но ты вот что слушай: я согласен все забыть.

— Ка-ак?! — встрепенулись одновременно Сурнин и Кривокорытов. Больно не похоже было на прежнего Авдеюшку.

Егерь хехекнул, подмигнул:

— Не в моих правилах, верно. Но одному, вижу, не оправдать, годы не те, и такое сложное положенье заставляет обратиться к помощи преступного элемента. В общем, прошлое, если будет от тебя такая надлежащая помощь, я тебе, Федор, забуду. А уж насчет будущего не пеняй, иной раз еще строже спрошу.

— В чем дело-то? — не выдержал Федька.

— Слушай, Федор, слушайте и вы, Иван Федотыч, как представитель властей в данной местности, — тихим, напряженным, торжественным голосом произнес егерь Авдей Кокарев. — Имеем сведенья, что на территории, закрепленной за вашим сельсоветом, пребывает в настоящее время не означенный биологической научной литературой, директивными руководствами и законодательством предмет живой природы. Или объект. Установлен путем личного наблюдения. Приметы: круп конский, копыта, хвост, все как полагается, от груди — человечье обличье.

Кривокорытов подскочил на табуретке, икнул и снова притих. Федька же часто задышал, заглотал воздух, выпучил глаза — все это егерь отнес за счет обычного человеческого удивления. Бабка Егутиха жалась щекой к двери, крутила головой, словно хотела ввинтить в дверь ухо, как штопор.

Авдеюшко продолжил, насладившись эффектом:

— Среди животных, подлежащих охране и занесенных в Красную книгу, данный объект, то есть феномен природы, не числится. Следовательно, мы можем с правом отнести его к явленьям, дезорганизующим жизнь лесного мира… понятно? Значит, для нас постанов задачи должен быть таков: найти и… предоставить!

— Э! — вмешался Кривокорытов. — Ты говоришь так: снизу, значит, конь, а сверху — человек. Че-ло-век! Но что есть человек? Личность, наделенная соображеньем. Соображеньем, вот. Будь это простой коняка, хоть и такой дикой, вроде нашего Сатаны, — здесь вопрос решить несложно: и заловить, и предоставить… найдутся ковбои, только свистнуть! Но голова-то у него человечья, мозг человечий, соображенье! А ну как он не захочет тебе представиться? Вдруг у него насчет этого супротив твоих-то свои планы, а, Авдей Николаич?

Авдеюшко вспучился над столом, заволновался, посновал глазами от браконьера к председателю сельсовета и обратно, упер их в стену.

— Сами-то вы, Иван Федотыч, как полагаете?

— Это ведь ваше дело, почему я должен полагать?.. Может быть, лучше доложить по инстанции? — Хоть сам он так не думал, но спросил, единственно из-за того, чтобы выяснить, какая будет Авдеюшкина реакция.

Тот пожевал большим ртом и ответил:

— Нет, это я против. Питаю надежду исключительно на нашу с вами возможность и способность. Поч-чему инстанция? Я здесь — сам себе инстанция. И всё. Опять наедут, всё загадят, перешуруют под шумок, постреляют, и толку никакого от них ждать не приходится, насчет этого имею твердый опыт. И упомянутому существу — как его там? — вряд ли выйдет от них большое удовольствие. Так что на дядю не рассчитывайте, управляться придется самим!

Федька вертелся на стуле, страдательно шмыгал носиком, подергивал плечами, но молчал, слушал разговор. А Кривокорытов упрямо твердил свое:

— И все-таки я так тебя уловил, Николаич, что ты признаешь, что мы имеем дело с разумным существованьем? Ну-ко, скажи-ко мне по правде?

Егерь зло поскреб осеянную конопатками плешь, напрягся и ответил так:

— Ты меня, Иван Федотыч, в придурки не пиши; и перед этим баламутом, браконьером, в придурки не выставляй. Я думал, думал. И понял: ничего, кроме вреда, его пребыванье на нашей местности принести не может. Да и на любой другой, кстати сказать! Окромя смущенья! А зачем оно мне, тебе, к при-. меру, ай? Вот ты толкуешь: разум человечий, то, другое. Да что у нас — своего-то мало? Ну, у нас мало, найдутся такие, у кого и поболе! А его разум нам — только белый свет мутить! Что он — подскажет, как нам мир лучше устроить? Да что он в нем понимает, в нашем-то мире? Обойдемся, как говорится, без сопливых, сами как-нибудь управимся. Если же он на худо настроился — ну, тут уж он нам и совсем не нужон. Ясен теперь вопрос?

— Что это вы, — вдруг подал голос Федька Сурнин. — Все про его ум да про разум рассуждаете? Да хочь бы их и не будь совсем, в том ли нам дело? Нам главное-то — самим человеками быть… по-человецки, значит!.. Во, во, замололи вы: да разум, да инстанции, да заловить, да представить… А он ведь живой зачем-то — о том хоть думаете ли? — ходит по свету, мается жизнью, следственно, не хуже нас, вот что получается…

— По-человецки! — деревянно хохотнув, прервал его Кокарев. — С каких это пор ты стал по-человецки-то к живой природе относиться? Что-то допрежде я тебя другого знал. Увидишь зверя — бац! — и в котомку.

— Ровнять не надо, ровнять не надо! — заторопился словами Федька. — Мало ли что там для утробы, для утепления семейства!..

— Да! Для утепления! — Егерь хихикнул, щелкнул себя по кадыку.

— Это тоже, так точно! — печально согласился браконьер. — Но здесь нет мне корысти, следственно, по-человецки надо бы нам, на черта тебе его изловлять?

— Ну-ко замолчи, баламут! Распустил слюни-те. Тебе слово мое сказано: или помогай, или — пять лет! Чего выбрал, ну-ко, говори?

— Известно дело, в тюрьме-то сидеть тоже неохота… — Сурнин вздохнул и развел руками.

Кокарев прищурился в его сторону:

— А может быть, ты уже и знаешь, где он теперь пребывает? Ежли так — спой, светик, не стыдись, может статься, я и парочку будущих грехов так-то с тебя скину?..

— Нет, не знаю! — ответил хитрый Федька и прикинулся дурачком: разинул рот, зашморгал носом и стал елозить под ним мокрым телогреечным рукавом.

Кажется, Авдеюшко поверил и обратился теперь к Кривокорытову:

— У вас, Иван Федотыч, имеются неясности? Ежли что — обращайтесь, не надо стесняться.

У того неясностей вроде не было. С неведомым прежде испугом и уважением во все глаза он смотрел на Федьку и время от времени смаргивал, жмурился: что это, мол, такое, люди добрые, уж не ослышался ли я?!

Егерь встал и подвел итог тайного совета:

— Приступаем, товарищи, к отлову. Руководствовать операцией стану я. Чтобы не смущать сердца народа, все наши дела по этому вопросу предписываю держать в секретности. Нам должны помочь здоровая инициатива и хорошее знание лесных просторов. Далеко он не мог учапать: имею верные сведенья о ранении.

— Секундочку! — сказал председатель сельсовета. — В самом отлове, как я понял, задействованы будете только вы двое, от меня там толку не будет, во-первых, а во-вторых — с каких это парёнок я буду незнамо за кем по лесу гоняться, терять свой авторитет?! Так какая-то конкретно роль мне отводится или нет?

— Конкретно свою роль вы уже выполняете. Ведь исполнителям важнее всего знать, что действуют они после надлежащего уведомления и с законного разрешения представителей власти на местах. А после того как мы примем меры и осуществим свою идею, будете свидетельствовать… В случае, если возникнет на то надобность!

— А если я не разрешу? — заволновался Кривокорытов. — А если я с вашими делами в район поеду? Мало ли что вы тут задумаете! Схотите штаны скинуть да по улице побегать, так что, и мне с вами за компанью?

Кокарев подошел к нему и заглянул в лицо.

— Никуда не надо ехать, никуда не надо сообщать, — внятно и продолжительно сказал он. — Зачем шуметь, какой толк в твоем шуме? Не надо шуметь. Мы и сами, сами собой сладимся… тихонько надо!

Председатель смотрел на глянцевато блестящие, широкие от возбуждения егеревы зрачки, раздуваемые гневом широкие ноздри и чуть не плакал от мысли, что ведь был, был в разговоре какой-то момент, когда ему стоило и он мог захватить инициативу, теперь уже безнадежно утерянную, перешедшую к Авдеюшке, но еще горше было сознание, что, взяв эту инициативу, он не мог бы предложить своего решения: что же делать, в конце концов, с этим кентавром, полуконем-получеловеком? У этих-то двоих, Федьки и Авдеюшки Кокарева, имелись насчет него свои, четко осознанные оправдания в намечаемых поступках, и поступки эти были у каждого даже, пожалуй, выстраданы, а у него, у Кривокорытова, что? Так, неясные мысли, полувосторг-полураздражение и слабый трепет в членах при воспоминании…

Егерь отошел от него и командно обратился к Федьке:

— С тобой, значит, разнарядка такая: днем ты работай, и чтобы все было путем, пора человеком ставать! Днями дозор, патрульную службу и надлежащий розыск буду нести я! Потом часовая пересменка, во время которой — обход и проверка подозрительных мест и приведение в должный порядок лесных угодий. Вечерами ты дежурь, нюхайся. На ночь можешь или домой, или в землянку свою ходи, что ли… Покуда не буду тебя трогать, сказал! Но — без пакостей в лесу, ох, гляди у меня, Сурнин! Чтобы работать добросовестно, а то — плачет по тебе тюрьмишка-то, плачет!

Федька закивал головой, как тряпичная кукла, когда ее трясут. До этого он сидел затаившись, дышал медленно и осторожно, будто то ли себя, то ли Кокарева с Кривокорытовым боялся испугать случайным телодвижением. Потом опомнился, подобрался и спросил, срывая голос на писк:

— Допустим так, что встренется он мне… ну, случайно, конечно! Одному мне в том смысле, как ты говоришь, Авдей Николаич, с ним не оправдать — то есть изловить, предоставить, все прочее. И тут, я так понимаю, один для меня выход должен происходить?..

Авдей быстро огляделся по сторонам, обшарил глазами стены и рубанул по столу ребром ладони:

— Имянно так-сс! И имянно это р-рекомендательно! И не боись ответа — весь ответ на себя беру! Ты меня знаешь: сказал — всё! Я-то уж всех, кажись, отбоялся кого можно, и пошли они все к лешему, сам своим умишком живу, только его и слушаю! Почуешь, что грех на душу положил, отписывай на мой счет!

— Злодей ты был, злодей и остался и нас в злодеи тянешь… — со взрыдом сказал Федька. — И как с такой злостью можно жизнь выжить, Авдей Николаич?

— Не-ет, я доброй! — усмехнулся егерь. — Только моя доброта часто за злость сходит, потому что не сразу сказывается. Это вы будете натуральные злодеи, если меня не схотите поддержать. А зачем, почему — это уж вы сами гадайте, думайте, не маленькие.

— Ладно, хватит болты болтать, — сказал из угла Кривокорытов и встал. — Давайте-ка идите отсюда, в другом месте решайте свои дела, а мне пора свою работу работать, к сессии кой-чего посмотреть, подумать… Да и народ скоро подходить начнет…

Кокарев освободил место.

— Ну что ж, в добрый, как говорится, путь! Однако сам-то ты, Иван Федотыч, что-то не понимаю я тебя… не вполне, выходит, одобряешь мою линию? Ну, говори в последний раз: будет нам от тебя поддержка?!

Кривокорытов мучительно замялся, сердце надавило на грудную клетку, стало больно и душно; но невозможно было и выдержать Авдеюшкин напор, поэтому он ответил еле слышно, чуть ли не выдохом:

— Да! И сразу изнемог, опал.

В это время в сенях послышался шум. Это бабка-икотка, зачуяв конец совета, отлепилась от двери, хотела убраться потихоньку, но онемевшие от долгого стояния сухие ноги запутались одна за другую, она бахнулась на пол и покатилась по нему, производя грохот.

Моментом егерь Авдеюшко, привычно совершая быстрые движения, выскочил на шум. Ухватил икотку за лопотину и, вздымая в руках, потащил на крыльцо, на свет. Бабка жмурилась и зевала от ужаса.

Туда же вышли Крнвокорытов с Сурниным.

— Эт-та что-о?! — вопил Кокарев, приплясывая со своей ношей. — Эт-та кто тако-ой, э?.. Подслушивать?.. Нет, ты шалишь! За подслушиванье ценных важнейших сведений… или в случ-чае их разглашенья… составляй протокол, Федотыч, чичас мы разберемся!..

— Ать ты!.. Ать ты!.. — подливал масла в огонь Федька. — Бражку мне-ка носила! Бражку! Да я т-тебя, брында пустяшная!..

— Не май ты ее, отпусти старуху, — сказал Авдеюшке Кривокорытов. — Это ведь Егутиха, наша колдунья, икотка, какого хрена ты ее трясешь?

Егерь разжал руки, бабка хлопнулась в снег и тут же, как ванька-встанька, вскочила на ноги и замерла, Бочком-бочком стала приближаться к крыльцу, пальцами обозначая какой-то предназначенный Кокареву знак; но егерь глядел на нее так тяжело и страшно, что ноги сами завернули обратно и понесли тело куда подальше от страховидного мужика, на которого минутой раньше было столько надежд. А Авдеюшко, стоя на крылечке, с ненавистью плевал ей вслед: «Пфу, колдунья! Пфу!»


предыдущая глава | Последний сын дождя | cледующая глава