на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Царь, поэт и жена поэта

Сюжет этой главы будет касаться вечного вопроса пушкинистики – мнимых и подлинных взаимоотношений Николая I с женой А. С. Пушкина, ибо вокруг этой истории накручено очень много всяких намеков, кривотолков, пересудов и сплетен. Автор постарается объективно подойти к этой теме, опираясь на наиболее беспристрастные источники, доступные ему.

В 1926–1927 годах вышла в свет знаменитая книга В. В. Вересаева «Пушкин в жизни», которая была воспринята как неординарное явление в пушкинистике. В ней впервые были собраны воедино все доступные автору подробности жизни Александра Сергеевича с 1826 года, когда он по приказу Николая был привезен из Михайловского в Москву, где проходили коронационные торжества, и до самой смерти поэта. А потом прослеживалась жизнь его вдовы и тех, кто продолжал окружать ее. Пушкинисты считали, что после появления в 1855 году первого систематического свода сведений о Пушкине, называвшегося «Материалы для биографии А. С. Пушкина» П. В. Анненкова, книга Вересаева была не менее крупным вкладом в изучение его жизни поэта, ибо составляла «систематический свод подлинных свидетельств современников».

Проблема взаимоотношений Пушкина, Николая I и Натальи Николаевны до сих пор интересует очень многих, поэтому имеет право на постановку вопрос: «А была ли какая-либо романическая связь между Н. Н. Пушкиной и Николаем?» Вопрос этот весьма деликатен, ибо речь пойдет о жене русского гения, матери четырех его детей, женщине, которую Пушкин любил более всех и к которой относились его слова «Моя мадонна», и ставшее «крылатым» выражение: «Чистейшей прелести чистейший образец». Автор – не пушкиновед, и потому «без гнева и пристрастия» представит все, что сочтет необходимым и возможным, чтобы пролить свет на взаимоотношения Натальи Пушкиной и императора Николая.

Идя по следам Вересаева и дополняя его «свод» другими работами, начнем с того, с чего начинает он свою главу «В придворном плену» – с выписки Высочайшего указа Придворной конторе: «Служащего в Министерстве иностранных дел титулярного советника Александра Пушкина Всемилостивейше пожаловали мы в звание камер-юнкера двора нашего. 31 декабря 1833 года». Широко известно, как разгневан был поэт назначением, считая, что это довольно неприлично, однако формально все было совершенно точно: чин титулярного советника по «Табели о рангах» относился к IX классу и к тому классу относилось придворное звание «камер-юнкер». Речь ведь шла о присвоении звания камер-юнкера не великому поэту Пушкину, а титулярному советнику Пушкину, «служащему в Министерстве иностранных дел», ибо поэты никогда в «Табели о рангах» не значились. Пушкин же о том давно забыл, числя себя «по России».

Зато Натали была в восторге, потому что это открывало ей доступ ко двору и к царским балам. Уже в январе 1834 года она была представлена ко двору, и представление это прошло с большим успехом. А вслед за тем она стала и участницей узкого придворного кружка, собиравшегося в Аничковом дворце. Вот что писал об этом избранном обществе барон М. А. Корф; «Император Николай был вообще очень веселого и живого нрава, а в тесном кругу даже и шаловлив... На эти вечера приглашалось особенное привилегированное общество, которое называли в свете „Аничковским обществом“ и которого состав, определявшийся не столько лестницею служебной иерархии, сколько приближенностью к царственной семье, очень редко изменялся. В этом кругу оканчивалась обыкновенно Масленица и на прощанье с нею в „прощенный день“ завтракали, плясали, обедали и потом опять плясали. В продолжение многих лет принимал участие в танцах и сам государь, которого любимыми дамами были: Бутурлина, урожденная Комбурлей, княгиня Долгорукая, урожденная графиня Апраксина, и, позже, жена поэта Пушкина, урожденная Гончарова».

Далее Корф сообщает, что проводы Масленицы начинались около часа дня и продолжались далеко за полночь. О легкости нравов свидетельствовал хотя бы такой факт: в Масленицу 1839 года, позднее 2 часов ночи, уже после конца танцев, Николай предложил посадить всех дам на стулья, а кавалерам сесть возле своих дам на пол и первым подал пример. При исполнении фигуры, в которой одна пара пробегает над всеми наклонившимися кавалерами, государь присел особенно низко и сказал, что научен опытом, потому что с него однажды сбили тупей – накладку на лысине (вроде небольшого паричка). Здесь кстати заметить, что император Николай рано стал терять волосы и потому долго носил тупей, который снял только в последние годы жизни. (На проводах Ма-сленицы в 1839 году Натальи Николаевны еще не было – она вдовела, вела замкнутый образ жизни. Однако подобные игры в Аничковом дворце бывали и раньше.)

Возвратимся, однако, в год 1834-й. Наталья Николаевна увлеклась балами столь сильно, что на Масленице 1834 года из-за чрезмерного пристрастия к танцам, у нее случился выкидыш. После этого лишь через 9 месяцев Пушкины вновь оказались на празднике, на сей раз в Аничковом дворце. С этого времени Натали вновь стала много выезжать и танцевать ежедневно.

В мае 1835 года у Пушкиных родился второй сын, и мать хотела назвать его Николаем, на что пушкинисты тоже обращали внимание, но отец предоставил ей выбор между Гаврилой и Григорием – именами своих предков, казненных в Смутное время. Наталья Николаевна согласилась и предпочла назвать сына Григорием. В 1834 году произошло ее знакомство с Дантесом, но для нас это не представляет особого интереса. В дальнейшем Дантес будет появляться на этих страницах только в тех случаях, когда без него нельзя будет понять взаимоотношений Натальи Николаевны с императором. Вместе с тем уместно привести здесь (безотносительно к только что сказанному) воспоминания А. П. Араповой – дочери Н. Н. Пушкиной от генерала П. П. Ланского, за которым вдова поэта была замужем вторым браком: «Года протекали. Время ли отозвалось пресыщением порывов сильной страсти, или частые беременности вызывали некоторое охлаждение в чувствах Александра Сергеевича, но чутким сердцем жена следила, как с каждым днем ее значение стушевывалось в его кипучей жизни... Пушкин только с зарей возвращался домой, проводя ночи то за картами, то в веселых кутежах в обществе женщин известной категории. Сам ревнивый до безумия, он даже мысленно не останавливался на сердечной тоске, испытываемой тщетно ожидавшей его женою, и часто, смеясь, посвящал ее в свои любовные похождения. К тому же именно в это время Пушкин стал по-крупному играть в карты, и часто – неудачно».

Наталья Николаевна, не перенося одиночества, много времени стала по-прежнему отдавать нарядам, выездам и балам, тем более что слава одной из красивейших женщин России продолжала кружить ей голову. Но именно в это время особенно обострилось финансовое положение поэта. Забегая вперед, скажем, что после его неожиданной смерти была учреждена опека над детьми и имуществом и было уплачено по 50-ти счетам около 120 тысяч рублей. Оказалось, что Пушкин был должен даже собственному камердинеру, что он заложил ростовщику Шишкину вещи Натальи Николаевны, серебро ее сестры Александры и 30 фунтов серебра своего друга С. А. Соболевского.

Меж тем расходы в доме не уменьшались. Натали блистала по-прежнему, а на балы, тем более царские, надобно было являться одетой по последней моде. И все это – стремление к роскоши, угасающее внимание мужа, утрированно-болезненная восторженность Дантеса и его приемного отца барона Геккерна – создали тот психологический климат, которым искусно воспользовались недоброжелатели поэта, ловко играя на струнах его всесокрушающей ревности и буквально засыпав его градом пасквилей, содержавших самые омерзительные намеки. О сгущавшейся грозовой атмосфере в отношениях между отцом и сыном Геккернами и Пушкиным и о вполне возможной дуэли стал говорить весь аристократический Петербург. 4 ноября 1836 года Пушкин и его близкие друзья получили гнусное письмо, оскорблявшее честь поэта. Считая, что автором его является барон Геккерн, Пушкин вызвал Дантеса на дуэль, но тот до истечения необходимого срока – принять вызов или отказаться от него – сделал официальное предложение родной сестре Натальи Николаевны – Екатерине Гончаровой. Оно было принято, это обстоятельство не позволяло Пушкину настаивать на дуэли – поединок был отменен. Тем не менее Пушкин по-прежнему не принимал Дантеса, не разговаривал с ним и на людях ограничивался лишь холодными поклонами. Но многие понимали, что это лишь отодвигает скорую и неминуемую развязку. Внимательно следившая за ходом дел императрица Александра Федоровна спрашивала свою камер-фрейлину Е. Ф. Тизенгаузен: «Мне бы так хотелось иметь через вас подробности о невероятной женитьбе Дантеса. Неужели причиной ее явилось анонимное письмо? Что это – великодушие или жертва? Мне кажется – бесполезно, слишком поздно». И как показало самое ближайшее будущее, императрица оказалась права.

Прошло совсем немного времени, и Александре Федоровне сообщили: существует основательное мнение, что Екатерина Гончарова в положении и отцом ее будущего ребенка является Дантес. Графиня С. А. Бобринская, близкая к императрице, писала: «Геккерн-Дантес женится! Вот событие, которое поглощает всех и будоражит стоустую молву. Под сенью мансарды Зимнего дворца тетушка плачет, делая приготовления к свадьбе. Среди глубокого траура по Карлу X видно лишь одно белое платье, и это непорочное одеяние невесты кажется обманом... Перед нами разыгрывается драма, и это так грустно, что заставляет умолкнуть сплетни». Но на сей раз сплетники оказались совершенно правы, в апреле 1837 года Екатерина Николаевна Геккерн-Дантес родила.

А теперь вновь вернемся в начало рокового 1837 года. Не только императрица была обеспокоена создавшейся ситуацией, небезразличен был к создавшемуся конфликту и Николай. «После женитьбы Дантеса, – рассказывал князь П. А. Вяземский историку и издателю П. И. Бартеневу, – государь, встретив где-то Пушкина, взял с него слово, что, если история возобновится, он не приступит к развязке (то есть к дуэли), не дав ему знать наперед».

Будучи человеком слова, Пушкин написал 21 ноября 1836 года на имя Бенкендорфа письмо, предназначенное для Николая, так как именно через шефа Третьего отделения его письма попадали на стол царя. В этом письме Пушкин подробно изложил историю с вызовом Дантеса на дуэль и поставил Бенкендорфа в известность о том, что утром 14 ноября он получил 3 экземпляра анонимного письма, оскорбительного для его чести и чести его жены. Убедившись в том, что это дело затеяно Геккерном, он и послал вызов Дантесу.

По дуэльному кодексу старик Геккерн не мог быть вызван на дуэль, и его «честь» должен был защищать сын. Кроме того, Геккерн был посланником Нидерландов и не имел права принять вызов и как дипломат, имеющий статус неприкосновенности. Следует иметь в виду и то, что королевой Нидерландов была сестра Николая – Анна Павловна. Это также осложняло создавшуюся ситуацию, превращая ее из личного дела в дипломатический скандал.

Заканчивалось письмо к Бенкендорфу так: «Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю». Текст письма был таков, что и Николай, если бы прочитал его, не нашел ничего, что могло бы повредить поэту. По некоторым обстоятельствам письмо Бенкендорфу осталось неотправленным, но, уезжая на последнюю дуэль, Пушкин положил его в карман сюртука, в котором дрался на поединке. Письмо было обнаружено после смерти поэта и передано Бенкендорфу, который ознакомил с ним императора.

А за 3 дня до роковой дуэли Пушкин встретился с Николаем. Вот как донес до нас этот эпизод барон М. А. Корф, слышавший его лично от императора, когда обедал с царем и его ближайшими сановниками – графами Орловым и Вронченко. В связи с начавшимся разговором о лицее, речь за столом зашла и о Пушкине, и Николай стал рассказывать о разговоре с поэтом в дни коронационных торжеств и о самовольном отъезде его на Кавказ, а в заключение сказал: «Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень добрую женщину, я советовал ей быть сколь можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастья мужа, при известной его ревности. Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. „Разве ты мог ожидать от меня другого?“ – спросил я. „Не только мог, – отвечал он, – но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женой“.

Разговор за столом у царя происходил в апреле 1848 года. О том, что Пушкин ревновал свою жену к царю, знал и друг поэта П. B. Нащокин. Сам поэт говорил ему, что царь, как офицеришка, ухаживает за его женой. Нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо ее окон, а ввечеру, на балах, спрашивает, отчего у нее всегда шторы опущены. Сам Пушкин сообщал Нащокину о своей совершенной уверенности в чистом поведении Натальи Николаевны. Вместе с тем припадки ревности у Пушкина были столь ужасны, что близко знавший его граф В. А. Соллогуб серьезно уверял П. И. Бартенева, что поэт иногда допрашивал свою жену в том, верна ли она ему, с кинжалом в руках.

В самый канун поединка Николай, узнав о дуэли, приказал Бенкендорфу предотвратить ее. Геккерна вызвали в Третье отделение, и он, предварительно посоветовавшись с ненавистницей Пушкина княгиней Белосельской, сделал то, что она придумала: назвал не то место, где должна была происходить дуэль, а совершенно противоположное, чтобы направить жандармов в другую сторону. Факт этот небесспорен, но говорили и об этом. Как бы то ни было, дуэль произошла, Пушкин погиб. Вскоре после его смерти Николай писал брату Михаилу, находившемуся тогда в Риме, о случившемся, в частности, следующее: «И хотя никто не мог обвинять жену Пушкина, столь же мало оправдывали поведение Дантеса, и в особенности гнусного его отца, Геккерна... он точно вел себя, как гнусная каналья». А в другом месте этого же письма добавлял: «Пушкин погиб, и, слава Богу, умер христианином».

Письмо это – личное, от брата к брату, и сомневаться в искренности Николая оснований нет. Тем более, что Пушкин перед смертью действительно исповедался, причастился и «исполнил долг христианина с таким благоговением и таким глубоким чувством, что даже престарелый духовник его был тронут и на чей-то вопрос по этому поводу отвечал: „Я стар, мне уже недолго жить, на что мне обманывать? Вы можете мне не верить, когда я скажу, что я для себя самого желаю такого конца, какой он имел“. Этому свидетельству мы должны верить, ибо оно исходило от одного из самых близких Пушкину людей – княгини Е. Н. Мещерской-Карамзиной.

Есть и еще одно важное свидетельство, относящееся к исповеди и причащению Пушкина. Как только стало известно о ранении поэта, к нему немедленно приехал личный врач императора Арендт. Он сразу же понял, что рана смертельна, и по просьбе Пушкина сказал ему об этом. Поэт поблагодарил его за честность и все оставшееся время вел себя безукоризненно и стойко. Прощаясь, Арендт сказал, что по обязанности своей он должен обо всем сообщить Николаю. Тогда Пушкин попросил сказать императору, чтобы не преследовали его секунданта Данзаса.

Ночью Арендт вернулся и привез от Николая собственноручно написанную им карандашом записку: «Если Бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки». Пушкин был чрезвычайно тронут и просил оставить ему эту записку, но царь велел ее прочесть и немедленно возвратить.

Пушкин умирал в невероятных страданиях, проявляя еще более невероятное мужество и терпение. Князь Вяземский, не отходивший от постели умирающего до самого конца, писал через неделю после его смерти поэту-партизану Денису Давыдову: «Арендт, который видел много смертей на веку своем и на полях сражений, и на болезненных одрах, отходил со слезами на глазах от постели его и говорил, что он не видел никогда ничего подобного, – такого терпения при таких страданиях. Еще сказал и повторил несколько раз Арендт замечательное и прекрасное утешительное слово об этом несчастном приключении: „Для Пушкина жаль, что он не был убит на месте, потому что мучения его невыразимы. Но для чести его жены – это счастье, что он остался жив. Никому из нас, видя его, нельзя сомневаться в невинности ее и в любви, которую Пушкин к ней сохранил“. Эти слова Арендта, который не имел никакой личной связи с Пушкиным и был при нем, как был бы он при другом в том же положении, удивительно выразительны.

Когда Пушкин умер, Наталья Николаевна оказалась в состоянии близком к помешательству: она кричала и плакала, бросившись перед мертвым на колени, то склонялась лбом к его оледеневшему лбу, то к груди его, называла его самыми нежными именами, просила у него прощения, трясла его, чтобы получить ответ. Присутствовавшие при этом опасались за ее рассудок.

Затем у нее начались конвульсии, продолжавшиеся несколько дней. Они были так сильны, что ноги ее касались головы, а потом расшатались и все зубы. В состоянии крайнего экстаза она бросилась на колени перед святыми образами и сказала, что не имела никакой связи с Дантесом, допуская лишь ухаживания. Вслед за тем, схватив за руку доктора В. И. Даля, в отчаянии произнесла: «Я убила своего мужа, я – причина его смерти. Но Богом свидетельствую, я чиста душою и сердцем».

Может ли существовать более убедительное доказательство ее невинности и чистоты? Много писали и говорили обо всем этом, но из великого множества оценок ее роли в совершившейся драме наиболее объективной представляется та, какую дала упоминавшаяся уже Е. Н. Мещерская-Карамзина в письме к княгине М. И. Мещерской: «Собственно говоря, Наталья Николаевна виновна только в чрезмерном легкомыслии, самоуверенности и беспечности, при которых она не замечала той борьбы и тех мучений, какие выносил ее муж. Она никогда не изменяла чести, но она медленно, ежеминутно терзала восприимчивую и пламенную душу Пушкина. В сущности, она сделала только то, что ежедневно делают многие из наших блистательных дам, которых однако же из-за этого принимают не хуже прежнего. Но она не так искусно умела скрыть свое кокетство, и что еще важнее – она не поняла, что ее муж иначе был создан, чем слабые и снисходительные мужья этих дам».


Почти по Гоголю | Отец и сын: Николай I - Александр II | Царь и вдова поэта