home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9

Хойские бунаба

Путешествие оказалось неожиданно коротким. Когда я спрашивал Хэхэльфа, сколько времени отнимет плавание от Халндойна до Хоя, он неопределенно ответил: ну, это смотря, как плыть… Я сделал свои выводы – как оказалось, совершенно безосновательные! – и приготовился провести на борту корабля дней десять, а то и больше. На практике же выяснилось, что Хэхэльф просто не мог решить: доберемся мы на Хой за сутки, или все-таки нам понадобятся целых два дня. Одним словом, на закате Хэхэльф позвал меня на нос корабля и молча указал на приближающуюся землю.

– Ты так и не научился подолгу сохранять серьезное выражение лица, – весело сказал он, – а мы уже приехали. И что я теперь скажу ндана-акусе Анабану?

– Это Хой? – изумился я. – Так быстро?

– Не так быстро, как иногда бывает, но ведь мы не на пожар спешили, правда? – Хэхэльф пожал плечами. – Этот берег называется Вару-Чару, здесь я вырос… Хорошее местечко!

– И мы уже сегодня будем у твоих приятелей бунаба? – восхищенно спросил я.

– Завтра. Можно было бы и сегодня, но я отлично знаю обычаи бунаба. У них принято считать, что хорошие гости затемно не являются, так что лучше мы станем на якорь и подождем до утра.

– Слушай, – ехидно спросил я, – а чего же ты тогда собирался, как в кругосветное путешествие, если твой Хой так близко? Я-то думал…

– Ты, может, и думал, но явно не слишком долго, – насмешливо отозвался Хэхэльф. Во-первых, если я договорюсь о твоем свидании с Варабайбой, нам прийдется отправиться в глубь острова. К твоему сведению, Хой – очень большой кусок суши, гораздо больше Халндойна… А кроме того, вполне может оказаться, что твое путешествие на этом не закончится, а только начнется по-настоящему. Откуда я знаю, что тебе присоветует Варабайба – вдруг он скажет, что ты должен отправиться обратно в Землю Нао, или на Мадайк, к Шапитуку, или на таинственный остров Махум, где до сих пор живут последние из древних демонов Иппэ-Гелиппэ, или вообще на Аймымские острова, насчет которых я до сих пор не уверен – есть эта волшебная земля, или ее выдумали бунабские колдуны… Так что я приготовился к долгому странствию – на всякий случай…

– Хочешь сказать, что ты собираешься отвезти меня туда, куда потребуется? – дрогнувшим голосом спросил я.

У меня комок подступил к горлу, честное слово! Я с самого начала подозревал, что Хэхэльф – почти ангел, но даже надеяться на смел, что он решит оставаться со мною до самого конца – пока я не найду дорогу домой, если таковая вообще существует, или не исчезну навсегда в конце года, когда эксцентричная планета Хомана соберется сделать выдох, в соответствии с мрачной космогонией моих не менее мрачных приятелей Вурундшундба…

– Что, я похож на человека, который не доводит до конца дела, за которые взялся? – невозмутимо спросил Хэхэльф. – Значит ты еще плохо меня знаешь, дружище! И не нужно говорить мне спасибо: во-первых, ты расплатился вперед, когда помог мне дать деру со страмослябского корабля, а во-вторых… Откуда ты знаешь, может быть я всю жизнь мечтал влипнуть в историю вроде этой!

– Ладно, я возьму себя в руки и не буду говорить тебе спасибо, – улыбнулся я. – Хотя очень хочется…

Ранним пасмурным утром мы причалили к берегу. Хэхэльф тут же принялся давать последние напутствия своей команде. Я с удивлением понял, что все его матросы должны будут оставаться на корабле и сходить на берег как можно реже – только в случае крайней нужды и желательно ночью, чтобы не потревожить местных жителей.

– Бунаба всегда рады мне, но они терпеть не могут чужеземцев, даже если эти чужеземцы с дружественного Халндойна, – объяснил Хэхэльф. – Конечно, если бы я попросил как следует, моей команде разрешили бы меня сопровождать, но не думаю, что хоть кто-то получил бы удовольствие от такого времяпрепровождения… Хватит с них и того, что я тебя приволоку!

– А это они переживут? – осторожно спросил я.

– Переживут, куда денутся! – беззаботно отмахнулся Хэхэльф. – Ты-то всего один, да и шум поднимать не склонен, в отличие от моих ребят.

Пока Хэхэльф читал отеческие напутствия своей команде, я решил, что вполне могу немного побродить по берегу. Уж очень мне понравился разноцветный песок Хоя, феерическая смесь приблизительно равных частей синих, желтых, красных, белых и черных крупинок, и невысокая светло-зеленая трава, и густые заросли кустов с мелкими черными листьями и аппетитными розовыми ягодами, размером с крупный мандарин и такими же круглыми. В тот миг, когда мои ноги коснулись земли, из кустов выскочило несколько зверьков, облик которых мог озадачить кого угодно. Представьте себе мохнатых крокодильчиков размером с крупного бассета, с маленькими острыми ушками, блестящими бусинками неправдоподобно белых глаз и темпераментом итальянской комедийной актрисы. Они издавали громкие звуки, похожие на собачий лай и одновременно мотали коротенькими, но мощными хвостиками – мне показалось, вполне дружелюбно.

– Собачки! – восторженно сказал я. – Какие собачки! Идите сюда, мои хорошие! – мне почему-то и в голову не пришло, что эти зверюги явились сюда, чтобы искусать нахального чужака, я был совершенно уверен, что мы с ними поладим.

Услышав мой счастливый голос, мохнатые крокодильчики слегка растерялись и даже притормозили – взяли дополнительную минуту на размышление. Потом они неторопливо подошли поближе и испытующе уставились на меня своими круглым светлыми глазами.

– Собачки! – ласково повторил я. – Такие хорошие собачки…

Осторожно, чтобы не испугать зверьков, я протянул руку к тому, кто оказался ближе всех и нежно потрепал мохнатую холку. Собачка коротко рявкнула, подошла поближе, чтобы мне было удобнее ее гладить, и зажмурилась от удовольствия.

Когда Хэхэльф сошел с корабля, я сидел на песке в окружении шести новых приятелей. К этому моменту все собачки валялись на спинках и тихо поскуливали от удовольствия, а я снисходительно почесывал их поджарые животики, покрытие коротким жестким мехом.

– Ну ты даешь, Ронхул! – изумленно сказал он. – Как тебя чару к себе подпустили?

– Как они называются? – переспросил я. – Чару? А по-моему, просто собачки. Лают так же, и на такс похожи, только пасти как у крокодилов… Но в отличие от крокодилов, мы не кусаемся, да, мои хорошие?

– Еще как кусаемся! – усмехнулся Хэхэльф. – Если бы я заметил, что ты собираешься сходить с корабля, не дождавшись меня, я бы тебя отговорил – именно из-за этих твоих новых приятелей. Их разводят бунаба и держат здесь, на берегу, чтобы было кому чужаков за задницу схватить, в случае чего… Не знаю, кто такие твои крокодилы, но чару просто созданы для того, чтобы кусаться. Однако же ты как-то с ними поладил… Что ты сделал?

– Ничего, – смущенно сказал я, – просто увидел их и обрадовался… Ну, начал говорить им всякие глупости: что они хорошие собачки, и так далее, потом почесал им загривки… По-моему, они просто поняли, что я – не какой-нибудь проходимец, а положительный герой, так что со мной вполне можно иметь дело.

– И совсем не ворожил? – недоверчиво уточнил Хэхэльф.

– Да вроде нет, – я задумался, а потом честно сказал: – тут так сразу и не разберешься: когда ворожишь, а когда все само собой получается…

– И так бывает, – понимающе кивнул Хэхэльф. Ладно уж, пошли, Ронхул Маггот, укротитель чару… А где твоя сумка?

– На корабле, где же еще! – вздохнул я и неохотно отправился за своей тяжкой ношей. Да уж, прогулка налегке мне сегодня не светила…

Впрочем, прогулка была недолгой. Поселение Бунаба оказалось совсем рядом с берегом – собственно говоря, стоило нам миновать густые заросли высоких прибрежных кустов, и я тут же увидел вдалеке белоснежные домики, здорово похожие на мою собственную недвижимость, оставленную в Сбо, только на плоских крышах некоторых строений стояли разноцветные шатры, их яркая раскраска бросалась в глаза и здорово оживляла пейзаж. К домикам прилагались невысокие заборчики, ухоженные сады, крупные пестрые квадраты огородов и прочие признаки созидательной человеческой деятельности. Честно говоря, я здорово нервничал: а вдруг моя рожа вызовет у этих ребят такое сильное отвращение, что даже все связи Хэхэльфа не помогут мне получить путевку на встречу с Варабайбой…

– Не волнуйся, Ронхул, – беззаботно сказал Хэхэльф. – Если уж ты с чару умудрился поладить, значит все будет путем!

Что касается чару – моих собачек – они теперь следовали за мной, отчаянно виляя хвостами, явно рассчитывая, что в ближайшем будущем я найду свободное время, чтобы повторить пленившую их воображение процедуру почесывания загривков и животиков.

Хэхэльф прибавил шагу, вдохновленный милым сердцу пейзажем, на фоне которого протекало его босоногое детство. Я едва за ним поспевал. К моменту первой встречи с аборигенами я так запыхался, что у меня просто не было сил смущаться. Аборигены оказались двумя загорелыми дюжими детинами в более чем легкомысленных нарядах. На головах у них были те самые матерчатые сапоги, агибубы, которые так насмешили меня еще на Халндойне, только здесь эти головные уборы были гораздо выше – примерно полметра каждый. Впрочем, остальная часть гардероба показалась мне не менее забавной: эти здоровенные дядьки с более чем суровыми лицами были одеты в цветастые пончо до колен. У одного пончо было голубенькое, с рисунком из крупных красных цветов, а у другого – розовое, в яркий желтых горох. При этом они держались с таким достоинством, что мне и в голову не пришло смеяться – я только изумленно покачал головой.

– Хэхэльф! – доброжелательно сказал один из них, увидев моего друга. – Алля фа ндана-акуса!

Второй тоже что-то буркнул – настолько приветливо, насколько позволяла его донельзя мрачная физиономия.

– Что они говорят? – тут же спросил я.

– Здороваются, – пожал плечами Хэхэльф. – Просто здороваются со старым приятелем. Говорят, что вот, мол, какой хороший подарок для старого ндана-Акусы, и все в таком роде… Когда будет что-нибудь интересное, я тебе переведу.

Мрачные типы в карнавальных костюмах недоверчиво косились в мою сторону. Хэхэльф понял, что нас следует познакомить и загнул длиннющую речь на совершенно непонятном мне языке. Где-то в середине его словесного водопада мелькнуло мое имя Ронхул, и тут же захлебнулось в очередном мощном потоке незнакомых слов. Старинные друзья слушали Хэхэльфа с возрастающим интересом и важно кивали время от времени, как бы давая понять, что внимательно следят за нитью его повествования. Его усилия не пропали даром: в финале на неприветливых физиономиях бунаба появилось почти дружелюбное выражение – насколько это было возможно.

– А это – местные куса-баса, то есть зажиточные хозяева, – Хэхэльф наконец повернулся ко мне. – Этого, в голубом пончо зовут Андун, а второго – Чавар.

Мои новые знакомые чинно кивнули мне, услышав своим имена.

– Когда-то мы с ними разорили немало чужих огородов, – мечтательно закончил Хэхэльф. – В детстве мы были прожорливы и необузданны, как какие-нибудь дикие лесные кырба-ате…

– А кто такие эти дикие кырба-ате? – тут же встрепенулся я.

– Увидишь еще, – отмахнулся он. – Пошли лучше – сколько можно топтаться на тропе?!

И мы отправились дальше. Хэхэльфовы друзья детства чинно поклонились на прощание и пошли своей дорогой.

– А они все так чудно одеваются? – спросил я у Хэхэльфа, когда разноцветные агибубы его приятелей скрылись за раскидистыми кронами деревьев.

– Если ты имеешь в виду агибубу, то даже самый последний бунабский нищий непременно имеет такой головной убор – хотя бы одну, совсем коротенькую, из некрашеной материи, но обязательно! – сообщил он. – Для любого бунабского мужчины агибуба – это самая важная часть его имущества. Это и головной убор, и очень крупная денежная единица – богатство человека бунаба измеряется не в количестве купленных им домов и не в поголовье его стада, а именно в агибубах! Кроме того, агибуба – это своего рода обязательный атрибут, пренебрегать которым недопустимо. Любой бунаба может позволить себе выйти на улицу голышом, или завернувшись в старый коврик для вытирания ног, над ним посмеются, но поймут и простят – с кем не бывает! – но выйти из дому без агибубы… Невозможно! И потом, в их понимании, агибуба – это просто красиво. Можешь мне поверить: наши непокрытые головы кажутся им такой же нелепостью, как тебе их колпаки… И только я могу спокойно взирать и на то, и на другое, – неожиданно гордо заключил он.

– А пончо? – спросил я. – Это такой же обязательный атрибут?

– Нет, просто одежда, хотя она символизирует определенное положение в обществе. Пончо носят не все бунаба, а только куса-баса – зажиточные хозяева, – откликнулся Хэхэльф. – Другие и рады бы, а не положено!.. Кстати, пончо – очень удобная одежда, что бы ты об этом не думал.

– Может, и удобная, но что-то в Сбо я таких нарядов, вроде, не видел.

– Потому что в Сбо куса-баса предпочитают одеваться, как все, разве что от агибуб не могут отказаться, и только когда едут гостить к своим родичам на Хой, извлекают из сундуков свои нарядные пончо, – объяснил Хэхэльф.

– Даже слишком нарядные, – ехидно вставил я. – У меня в глазах до сих пор рябит!

– Что касается ярких расцветок… Видишь ли, каждый бунаба – немного художник, поэтому они просто обожают раскрашивать ткани. Им нравятся яркие краски. Ребят можно понять: здесь, на Хое, почти всегда пасмурная погода, а если еще и одеваться в темную одежду, можно совсем загрустить!

– Здесь почти всегда пасмурно? – удивился я. – Какое замечательное место! Что может быть лучше пасмурной погоды!

– Значит твой вкус совпадает со вкусом Варабайбы, – усмехнулся Хэхэльф. – Говорят, что это он уговорил все облака Хомайги избрать небо над Хоем в качестве места постоянного пребывания, и теперь тучи только изредка отлучаются отсюда, чтобы оросить дождем другие острова… Ну, Ронхул, сделай глубокий вдох и постарайся забыть, что такое улыбка! Мы пришли.

Мы действительно пришли: перед нами была изящная резная калитка, запертая на несколько щеколд – слишком увесистых. если учесть, что даже такой легковес как я вполне мог бы вышибить калитку одним хорошим ударом ноги. Но разумеется, буянить мы не стали. Хэхэльф только негромко выкрикнул несколько неразборчивых слов, и мы принялись ждать. За забором воцарилось оживление: до моих ушей доносился топот шагов и человеческие голоса. Наконец калитка распахнулась и невысокий хрупкий юноша в узорчатой агибубе и широких белых штанах, едва достигающих щиколоток, с поклоном пропустил нас в сад. Вдоль садовой дорожки, выложенной блестящими белыми камешками, стояли мрачные мужчины, все, как один в агибубах и белых штанах того же покроя, что и у их коллеги. Они стояли неподвижно и смотрели на нас в высшей степени неприветливо.

– Имей в виду, Ронхул: они нам улыбаются, – шепнул мне Хэхэльф. – Ребята делают все, что в их силах, чтобы изобразить радость по поводу моего визита – просто у них не слишком хорошо выходит.

– Да, я заметил, – вздохнул я. – А кто они? Сыновья твоего покровителя?

– Ну ты скажешь тоже! – Возмутился Хэхэльф. – Где это видано, чтобы сыновья ндана-акусы носили штаны, да еще и встречали гостей на пороге?! Это – папну, рабы хозяина дома.

– Рабы? – удивился я. – Так у них тут есть рабы?

– А где их нет? – пожал плечами Хэхэльф. И предупредил: – Ты не обижайся, если во время беседы с ндана-Акусой я не смогу отвлекаться, чтобы переводить тебе наши слова: этикет, и все такое – сам понимаешь! Если он будет тебя о чем-то спрашивать, я переведу.

– Ладно, – вздохнул я. – Ты, главное, предупреди, если поймешь, что он хочет сделать меня своим рабом…

– Не бойся, Ронхул, – усмехнулся Хэхэльф. – Ни один бунаба никогда не окажет чужеземцу честь стать его рабом. Они не настолько нам доверяют.

Я озадаченно умолк, пытаясь понять, что же это за рабство такое, если нормальный физически здоровый чужеземец не может удостоиться чести стать рабом… Тем временем, мы подошли к большому одноэтажному дому, который стоял в глубине двора. Он действительно был очень похож на дом самого Хэхэльфа в Сбо, и на тот, который он выменял для меня, только гораздо больше, а украшенная причудливыми узорами входная дверь показалась мне массивной, как какие-нибудь замковые ворота. Дверь распахнулась, и оттуда высыпала целая толпа счастливых обладателей высоченных агибуб и нарядных женщин разного возраста. Все они: и мужчины, и женщины, были одеты в длинные разноцветные юбки с роскошными высокими поясами и с ног до головы увешаны драгоценностями. Те женщины, что помоложе, показались мне очень привлекательными, несмотря на резко опущенные вниз уголки губ и глубокие складки у рта – такие же, как у мужчин этого народа. Их милая манера прикрывать грудь только ожерельями заставила меня слегка покраснеть: честно говоря, я как-то не привык к такому скоплению обнаженных дамских бюстов на небольшой площади.

Все эти угрюмые ребята – и мужчины, и женщины, плотным кольцом обступили Хэхэльфа. Некоторые даже ненадолго повисли на его шее – я понял, что несмотря на каменные выражения хмурых физиономий, бунаба все-таки обладают счастливой способностью испытывать положительные эмоции. Через несколько минут, когда радость встречи слегка поутихла, Хэхэльф принялся читать друзьям своей юности поучительную лекцию о цели нашего визита и о моей персоне заодно. Разумеется, я не понимал ни слова, но видел, что бунаба слушают его с возрастающим интересом и разглядывают меня с неподдельным любопытством. Я окончательно смутился, а когда я смущаюсь, я начинаю улыбаться. Впрочем, я помнил рекомендации Хэхэльфа и изо всех сил пытался бороться с нервной улыбкой. Хвала аллаху, что рядом не было зеркала и я не увидел результат – полагаю он был ужасающим: один уголок моего рта все время сам по себе отползал в сторону, в то время, как другой усилием воли опускался все ниже и ниже. Что ж, зато Хэхэльфу не пришлось доказывать своим приятелям, что он действительно притащил с собой демона: уверен, что у меня все на лице было написано!

Выступление Хэхэльфа продолжалась примерно полчаса. Все это время я оставался объектом пристального внимания – мне ужасно хотелось считать его доброжелательным, но я не мог в это поверить, как ни старался. Впрочем, я тоже с пользой провел время: с любопытством начинающего антрополога изучал новых знакомцев. Разумеется, все они были разными, но я заметил некоторые особенности, присущие всем бунаба. Кроме одинаково неулыбчивых ртов все они обладали длинными, слегка раскосыми, непроницаемо темными глазами, узкими овальными лицами и не то смуглой, не то просто покрытой ровным золотистым загаром, удивительно гладкой кожей. Я вспомнил всех бунаба, которых видел прежде, и решил, что наверное это и есть их расовые отличия. Хотя, что касается опущенных вниз уголков губ, это вполне могло оказаться следствием привычки: у моего приятеля Хэхэльфа имелись те же проблемы с улыбкой, а ведь насколько я понял, в нем не было ни капли бунабской крови – только воспитание.

Наконец Хэхэльф закончил свою пространную речь, нарядные обитатели дома расступились, давая ему пройти, и он поманил меня за собой. Я вздохнул, кое-как привел в порядок свой перекошенный рот и последовал за ним в прохладный полумрак белого коридора. Я тут же попытался выяснить, о чем он говорил со своими приятелями, но Хэхэльф страдальчески сдвинул брови и умоляюще посмотрел на меня. Насколько я понял, мне предлагалось не отвлекать его от подготовки к последнему, решающему выступлению. Немного поплутав по коридору, мы вышли во внутренний двор, в котором был разбит великолепный сад – не слишком густой, но превосходно спланированный, так что я сразу вспомнил знаменитые японские сады, знакомые мне исключительно по иллюстрациям. В глубине сада стоял еще один дом – небольшой, но необыкновенно красивый, сложенный из очень мелких белых кирпичиков, а роскошный шатер на крыше показался мне настоящим произведением искусства – и это несмотря на то, что я отнюдь не разделяю любовь бунаба к ярким краскам! У входа в дом выстроилось чуть больше дюжины человек в сравнительно невысоких, но расшитых разноцветными узорами агибубах. Одни были в широких штанах, другие – в своего рода юбках до колен, которые, на мой вкус, следовало немедленно поместить в музей Метрополитен, в назидание моим несчастным соотечественникам, именующим себя художниками. Эти нарядные стражи показались мне очень старыми, но их осанка была величественной, обнаженные до пояса загорелые тела – подтянутыми и мускулистыми, а неподвижные, как у индейских вождей, и мрачные, как у падших ангелов, лица были преисполнены неописуемого спокойствия. Честно говоря, эти бунабские дедушки произвели на меня неизгладимое впечатление, я даже смирился с фактом существования такого головного убора, как агибуба – а это дорогого стоило!

– Это личные рабы ндана-акусы Анабана, – очень тихо, почти не размыкая губ, сообщил мне Хэхэльф. – Их начальник, Хму-шули-аси, хранитель циновки – этот высокий старик в красной агибубе – неотлучно находится при ндана-акусе с момента его рождения. Сколько ему лет – даже подумать страшно! По-моему, больше сотни. Если учесть, что ндана-акуса Анабан немного старше моего покойного отца, а хранителем циновки новорожденного нданы редко назначают молодого человека…

– Ничего себе! – таким же едва различимым шепотом отозвался я. И не удержался от вопроса: – А что будет, если он все-таки умрет от старости? Назначат нового хранителя циновки? Или просто упразднят эту должность?

– Не говори глупости, Ронхул, – строго сказал Хэхэльф. – Ни один хороший раб никогда не позволит себя умереть прежде своего господина. А эти люди – очень хорошие рабы. Лучшие из лучших.

– Бессмертие из чувства долга, – констатировал я. – Кто бы мог подумать!

– Все, Ронхул, пока помолчи, ладно? – попросил Хэхэльф. – Сейчас мне предстоит познакомить тебя с ндана-акусой Анабаном, а я – не такой уж великий дипломат, поэтому постарайся не мешать.

– А что я должен делать? – робко спросил я. – Может быть, я должен ему как-то поклониться, или?..

– Вот делать как раз ничего не надо. Обойдемся без поклонов. Просто присутствуй – и все. И самое главное – не улыбайся.

Мы миновали неподвижных стариков, равнодушно посмотревших на нас как на пустое место, и вошли в дом. Коридор был таким же темным и прохладным, как все коридоры в бунабских домах, но в этом доме он оказался очень коротким и прямым. Прямо перед нами была дверь, завешанная тонкой полупрозрачной тканью – такой легкой и невесомой, словно ее соткали не люди, а трудолюбивые паучки. Занавеска сама взлетела вверх, словно от порыва ветра, хотя я мог поклясться, что никакого ветра не было, и мы вошли в комнату. Помещение оказалось просторным и почти пустым, если не считать многочисленных ковров, ковриков и подушек, которые покрывали пол даже не одним сплошным слоем, а несколькими слоями, образуя что-то вроде пологого холмика в центре комнаты. На плоской вершине этого холмика был постелен большой круглый ярко-зеленый ковер с густой бахромой, похожей на настоящую живую траву. В центре ковра, опираясь на большие разноцветные овальные подушки, сидел пожилой человек в необыкновенно высокой агибубе – никак не меньше полутора метров, а то и больше! У него было такое же суровое отрешенное лицо, как и у стариков, которых мы встретили у входа. Но в отличие от них, этот дядя был преисполнен такого нечеловеческого величия, что если бы Хэхэльф сообщил мне, что это и есть бог по имени Варабайба, я бы тут же выпалил, что уже и сам это понял. Но царственный старик, разумеется, не был Варабайбой. Передо мной сидел ндана-акуса Анабан, владыка Вару-Чару – насколько я понял, всего лишь один из многочисленных мелких правителей острова Хой, хотя словосочетание мелкий правитель совершенно не вязалось с его обликом, осанкой и манерами властелина мира – тот самый человек, который стал для моего друга Хэхэльфа чем-то вроде отца и научил его всему на свете, в том числе плавать со скоростью моторного катера, улыбаться сердечной улыбкой, а также стрелять из лука и играть на какой-то местной флейте – правда, двух последних подвигов Хэхэльф при мне пока не совершал…

Некоторое время ндана-акуса просто смотрел куда-то перед собой, как бы сквозь нас – как мне показалось, довольно безучастно. В конце концов, я начал чувствовать себя привидением, мерцающим призрачным сгустком разреженной материи, которую невозможно заметить при дневном свете. Потом он внезапно поднялся на ноги одним легким порывистым движением, словно не утопал только что в груде мягких подушек, подошел к Хэхэльфу, оглядел его с ног до головы, одобрительно кивнул, даже снисходительно похлопал его по плечу и неторопливо вернулся на место. Только после этого он внимательно уставился на меня. Мне стало не по себе – признаться, я даже почувствовал противную дрожь в коленках, но потом наши глаза встретились, и я внезапно успокоился. Не могу сказать, что я почувствовал, что ндана-акуса испытывает ко мне расположение или симпатию – просто почему-то перестал нервничать, и все тут. Выдержав долгую томительную паузу – Станиславский бы обзавидовался! – старый бунаба наконец вымолвил одно-единственное слово, что-то вроде амана, с ударением на последнем слоге.

Это коротенькое, но растянутое при произношении слово стало для Хэхэльфа чем-то вроде выстрела стартового пистолета: он поспешно открыл рот и начал в очередной раз излагать краткое содержание предыдущих серий. На этот раз он витийствовал не меньше часа. Ндана-акуса слушал его внимательно, время от времени снисходительно кивал, как бы давая понять, что болтовня моего друга пока ему не надоела.

Наконец Хэхэльф выдохся и умолк. Ндана-акуса Анабан кивнул и задумался. Я понял, что уже давно хочу в туалет и огорчился – надо же, как некстати! Мне повезло: размышления ндана-акусы длились всего несколько минут. Потом старик заговорил, и его голос, низкий и глубокий, произвел на меня самое благоприятное воздействие. Я сразу, без всякого перевода, понял, что ндана-акуса собирается мне помочь – довольно странно, если учесть, что интонации этого величественного старца были такими же недовольными, как и его морщинистое лицо. Закончив говорить, он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз я очень хорошо понял, что имел в виду Хэхэльф, когда говорил о сердечной улыбке бунаба. Взгляд ндана-акусы не был ни веселым, ни приветливым в обычном понимании этих слов, но мне вдруг стало очень тепло и уютно в обществе его более чем мрачной персоны, можно сказать, я впервые в жизни обнаружил, что во Вселенной есть место, где меня любят: не за какие-то там гипотетические достоинства, которым здесь была грош цена, а просто так, потому что я есть – как любят дерево, которое растет в саду, или ручей за домом, на дне которого можно разглядеть пестрые разноцветные камешки, или сухой узорный лист, который можно отыскать в траве, принести домой и положить под стекло…

Хэхэльф ответил старику коротко и, как мне показалось, взволнованно. Потом дернул меня за рукав – я-то стоял как вкопанный, переваривая свои неземные ощущения – и мы вышли в сад.

– Все в порядке, да? – спросил я, щурясь от яркого света: все три солнышка стояли в зените, что на моей памяти случалось с ними крайне редко.

– Ага, – Хэхэльф выглядел необыкновенно довольным. – А ты сам понял, да? Ты понравился старику – я надеялся на это с самого начала, но даже не ожидал, что между вами возникнет такая симпатия… Ндана-акуса даже захотел с тобой побеседовать, чего с ним уже очень давно не случалось. Вообще-то старик не охотник слушать чужую болтовню. Поговорить о ценах на щенков моих чару с богатым торговцем; ответить на глупый вопрос моего старшего сына, дабы он уяснил собственное несовершенство; спросить у молодой жены, какая она у меня по счету; дать тебе дельный совет, если ты специально приедешь на Хой, чтобы его получить – это я еще понимаю. Но о чем еще можно разговаривать с людьми, Хэхэльф? – вот что сказал он мне лет двадцать назад, и с тех пор его мнение по этому вопросу не переменилось.

– Так почему же ты не перевел мне вопросы ндана-акусы, если он в кои-то веки захотел пообщаться? – огорчился я.

– Да потому, что не было никаких вопросов, глупая твоя голова! – рассмеялся Хэхэльф. – Здесь, на Хое, только рабы быстро поворачиваются, Ронхул! Сейчас ндана-акуса посмотрел на тебя и выслушал твою историю в моем изложении. Теперь он будет до вечера размышлять об увиденном. А вечером будет пир – специально в честь нашего приезда. Впрочем, у них здесь каждый вечер пир, просто когда появляется гость, ему любезно сообщают, что пир не просто так, а именно в его честь… Да, так вот: если к вечеру у ндана-акусы не пройдет желание задавать тебе вопросы, он задаст их на пиру, чтобы все его домочадцы могли насладиться вашей беседой. Дядя Анабан – очень великодушный человек, хотя с виду, конечно, не скажешь…

– Как ты его назвал? Дядя Анабан? – весело переспросил я.

– Ой, тише, – поморщился Хэхэльф. – Я называл его так, пока был мальчишкой. Детям часто разрешается то, что не позволено взрослым.

– Ладно, я не стану его так называть, – великодушно пообещал я. – За это ты откроешь мне страшную тайну: где тут у них туалет?

Получив это сакральное знание из первоисточника, я быстро привел в порядок свои самые неотложные дела, и мы с Хэхэльфом отправились устраиваться. Нас сопровождал донельзя важный человек в коротенькой ярко-желтой агибубе и такой же желтой юбке, которая начиналась под мышками, но не достигала колен. Со слов Хэхэльфа я понял, что сей напыщенный тип – хуса, тоже раб, но более низкого ранга, чем ребята в штанах, которые называются папну. Этого достойного джентльмена звали Хвоп, и он был слугой Хэхэльфа в те времена, когда мой приятель с легкой руки своего папаши стал заложником и поселился в семье ндана-акусы Анабана.

– Понимаешь, я ведь – не родственник ндана-акусы, и вообще не бунаба, поэтому услуги таких почтенных рабов как папну мне по чину не полагаются, – объяснил мне Хэхэльф. – С другой стороны, я был сыном знатного человека, хоть и чужака, так что считалось, что оставить меня вовсе без слуги просто неприлично. Поэтому ко мне приставили Хвопа. Невелика честь, конечно: простых рабов хуса в доме ндана-акусы разве что горшки мыть допускают, но все лучше, чем ничего… Зато сам Хвоп оказался счастливчиком: он до сих пор считается моим личным слугой, и когда я приезжаю погостить, он мне, конечно, прислуживает. Но приезжаю-то я, сам понимаешь, редко! Поэтому большую часть времени он бездельничает: сидит в саду и грызет спелую умалу – под тем предлогом, что хозяин ему ничего не приказывал. Что касается меня, я доволен: хоть одного человека я на своем веку уж точно сделал счастливым!

Пока он мне все это рассказывал, навстречу нам вышла нарядная коренастая женщина средних лет. За ней следовал высокий худой человек с очень большим носом и маленьким, но таким же недовольным, как у всех бунаба ртом, одетый в нелепую короткую юбку, как и слуга Хэхэльфа. Женщина что-то угрюмо буркнула и ушла, а длинноносый незнакомец остался с нами.

– Вот человек, которому, кажется, повезло еще больше, чем Хвопу! – торжественно сказал мне Хэхэльф, указывая на него. – Этого парня зовут Вєха, и он – твой личный слуга. Хондхо – тетка, которая его привела, незамужняя сестрица дяди Анабана и управительница его дома – сказала, что ндана-акуса распорядился прислать слугу в распоряжение важного гостя. Эк ты его все-таки впечатлил!.. Насколько я в курсе твоих планов на будущее, этому счастливчику, Вєхе, осталось работать всего несколько дней, а потом он может бездельничать до глубокой старости, аргументируя это тем, что хозяин ничего не приказывал делать. Правда здорово?

– Здорово, – согласился я, с сомнением оглядывая своего слугу с ног до головы. – Только я не совсем представляю себе, как я буду отдавать ему приказы: я же языка не знаю.

– Поэтому к тебе приставили не кого-нибудь, а именно Вєху, – невозмутимо ответил Хэхэльф. – Он немного говорит на кунхє… ну, не то чтобы говорит, но несколько слов знает, если не забыл. Я его сам когда-то научил.

– Ну тогда скажи что-нибудь, – потребовал я у своего слуги. Он молчал, и я спросил: – Ты не понимаешь?

Хэхэльф решил помочь нам найти общий язык и что-то сказал по-бунабски. Лицо Вєхи просветлело и он сказал: Жопа, – после чего уставился на меня счастливыми глазами отличника, только что выдержавшего трудный экзамен.

– Все понятно! – фыркнул я. – Твоя школа, говоришь?

– Я учил его и другим словам, – смущенно возразил Хэхэльф. – Просто остальное он наверное все-таки забыл…

– Ничего страшного, – вздохнул я, – жил же я до сих пор без слуги, и вообще, некоторые вещи можно объяснить с помощью жестов… А если мне очень припечет поделиться с этим замечательным знатоком кунхє своими душевными переживаниями, буду обращаться к тебе за помощью: ты учил этого гения, значит тебе и расплачиваться за его невежество!

На том мы и порешили. И отправились осматривать комнаты, отведенные для нашего проживания. Надо отдать должное хозяйке дома, коренастой тетушке Хондхо: она отвела нам очень удобные апартаменты. Не просто по комнате для каждого, а своего рода квартирку, состоявшую из трех помещений. Одна комната, самая маленькая и практически пустая, была проходной, а из нее можно было попасть в две другие – светлые просторные спальни, щедро оснащенные невообразимым количеством круглых ковриков, таких же круглых тонких одеял, расшитых совершенно неземными узорами, и больших пухлых подушек. Вєха и Хвоп тут же уселись на коврики в маленькой комнате и с надеждой уставились на нас с Хэхэльфом – очевидно, прикидывали, дадим ли мы им побездельничать. Я бы, наверное, дал, но Хэхэльф получил другое воспитание. Он сразу же отправил их в сад, откуда наши слуги вернулись только через полчаса, нагруженные корзиной фруктов.

– Лучше всегда иметь в своей спальне что-нибудь пожевать, – объяснил мне Хэхэльф. – А то пируют здесь только по вечерам, а все остальное время крутись сам, как знаешь. То есть, считается, что если человек проголодался, он просто пойдет на кухню и возьмет там, что ему нужно. Но я хорошо знаю здешнего главного повара. Взять что-то на кухне, где хозяйничает старый Клу… Знаешь, Ронхул, я не самый трусливый парень на Хомайге, и мне довелось побывать во многих морских сражениях. Да что там морские сражения, я и с любым альганским воякой не прочь поразмяться один на один, в полном боевом вооружении! Но сунуться на кухню к дядюшке Клу за шесть часов до начала вечернего пира – увольте!

– Мне уже стало страшно, – вздохнул я. – Сейчас начну плакать и проситься домой, к маме.

– И будешь абсолютно прав! – решительно сказал Хэхэльф. Порылся в корзине, извлек из нее парочку аппетитных розовых плодов неизвестного мне пока вида и заявил: – Ты как хочешь, Ронхул, а я собираюсь поваляться. Устал я! – и он отправился в одну из спален.

Выразить не могу, как меня обрадовало его решение. Я сам едва держался на ногах: пробуждение на рассвете, волнения в связи с официальным приемом у ндана-акусы и обилие новых впечатлений вымотали меня совершенно. Поэтому я тут же упал на груду подушек в своей спальне и сам не заметил, как уснул.

Проснулся я от того, что в соседней комнате кто-то ругался – правда, на незнакомом языке, но интонации не оставляли места сомнениям. Я открыл дверь и обнаружил, что ругаются наши с Хэхэльфом слуги. Они сидели каждый в своем углу и обменивались любезностями. Голоса звучали так, словно ребята вот-вот схватятся не на жизнь, а насмерть, но их мрачные лица при этом сохраняли совершенно бесстрастное выражение. Дверь в спальню Хэхэльфа была распахнута настежь, его самого там не было.

– Ну что, проснулся наконец? – весело спросил он меня откуда-то сзади. Я обернулся и увидел, что Хэхэльф стоит во дворе и заглядывает в мое окно.

– Разбудили! – пожаловался я.

– Да, ребята немного поцапались, – ухмыльнулся Хэхэльф. – Начали выяснять, кто из них теперь более важная персона. Мой слуга, Хвоп, считает, что он, поскольку я – почти приемный сын ндана-акусы, так что он, соответственно – почти папну. А твой Вєха не сдается и заявляет, что еще надо выяснить: вполне возможно, его хозяин – то есть ты! – это хозяин хвопова хозяина – то есть меня. В какой-то момент он позволил себе нахальство предположить, что ты купил меня на невольничьем рынке.

– Как же, как же! Как вчера было помню: иду это я по невольничьему рынку и думаю: кого бы прикупить… – прыснул я. Потом прислушался к эмоциональному диалогу наших слуг и с любопытством спросил: – А что это значит: чам-чам байя агибуба?

– Это значит: у тебя агибуба в дерьме, – совершенно серьезно перевел Хэхэльф. – Очень серьезное оскорбление! Если бы эти двое были ндана-акусами разных областей, тут же началась бы война.

Он так заинтересовался происходящим, что уселся на мой подоконник и внимательно прислушался.

– Масса пхатма! – сказал мой слуга своему оппоненту. Я вопросительно посмотрел на Хэхэльфа. Тот наморщил лоб.

– Даже не знаю, как это перевести! Ну, скажем так: несолидный человек, не берегущий свою честь, да к тому же еще и с грязным задним проходом.

– Круто! – уважительно сказал я. – Куда уж там страмослябам с их скромным ибьтую мэмэ!

– Ну почему! – тоном знатока возразил Хэхэльф. – Страмослябы тоже лихо ругаются, етидрєный хряп!

– Ном тэ ном! – неслось из нашей прихожей. – Пабба рамэ! Кара умэ аа!

– Хэхэльф, будь человеком, переведи! – заныл я. – Я еще могу понять и простить твое нежелание переводить мне слова ндана-акусы, и все такое… Но сейчас! Это же самое интересное!

– С удовольствием, мой бедный необразованный друг! – великодушно отозвался он. – Ном тэ ном означает: человек, которого подозревают в том, что он гадит в свой котел для еды. Пабба рамэ означает: я гадил в твоем огороде – обычно подобное заявление не основано на реальных фактах, сам понимаешь! А кара умэ аа значит: человек, который засовывает еду в свой задний проход.

– Оказывается, местные ругательства отличаются ярко выраженной анально-факальной тематикой, – глубокомысленно прокомментировал я.

– Чего? – опешил Хэхэльф.

– Имею я право тоже хорошенько выругаться? – невинно спросил я. – Чем я хуже своего раба?

– Тоже верно, – миролюбиво согласился он.

– Акха ассу! – тем временем изрек Вєха. И веско добавил: – Атэ байя!

– Тебе снятся задние проходы моих рабов, – из Хэхэльфа мог бы получиться отличный синхронный переводчик. – Мои рабы бьют палками дерьмо жен твоих рабов!

– А что, у этих ребят есть еще какие-то свои рабы? – опешил я.

– Да нет, конечно, – невозмутимо ответил Хэхэльф. – Просто так принято говорить во время ссоры…

– Ну уже легче, – вздохнул я, – а то я и без того запутался в бунабской табели о рангах: почтенные рабы папну, обыкновенные рабы хуса… Я уж было подумал, что есть еще какие-нибудь рабы простых рабов, совсем уж задрипанные!.. Слушай, я еще вот чего не понимаю: как может быть, что такой коротенькой фразе Атэ байя , всего-то из двух слов, соответствует столь сложный перевод: Мои рабы бьют палками… – ну и так далее. Что означает слово Атэ? Раб? Палка? Или раб с палкой? Или раб, который бьет палкой?

– Да ничего оно само по себе не означает, – пожал плечами Хэхэльф. – Видишь ли, брань не является частью бунабского языка. Понимаешь, какое дело: бунаба говорят на том языке, который дал им Варабайба. Полагают, что это – его родной язык, поэтому бунаба очень горды тем, что говорят на языке богов. Но в языке Варабайбы совсем не было слов, подходящих для хорошей ссоры. Наверное боги никогда не ругаются… Ну а бунаба – не боги. И когда между ними затевалась свара, они тут же начинали драться, поскольку не могли выразить свою неприязнь к противнику с помощью слов. Потом им надоело драться по пустякам, и они решили, что им требуются хорошие ругательства. Началось с нескольких фраз, которые придумал тогдашний ндана-акуса Середины Острова Пхех. Он собрал всех бунаба вместе и объяснил им, что означает каждое выражение. Всем очень понравилось, так что драк сразу стало поменьше. С тех пор каждый новый ндана-акуса придумывает какое-нибудь новое ругательство, или просто изменяет значение старого, о чем немедленно сообщает своим счастливым подданным и прочим жителям острова на торжественном собрании у скалы Великой Агибубы.

– А что, еще и скала такая есть? – изумился я.

– Конечно, и ты сам ее увидишь, поскольку именно туда мы и отправимся: чаще всего Варабайбу можно застать именно в тех местах. Собственно говоря, форма скалы и стала прообразом бунабских головных уборов!

– Здорово! – резюмировал я. – История возникновения бунабских ругательств – это нечто! Слушай, а нельзя подсказать им парочку? – Я подумал, что это был бы самый идиотский, но весьма эффектный способ оставить свой след в истории этого экстравагантного народа.

– Ты что! – Хэхэльф почти испугался. – Эта привилегия принадлежит только ндана-акусам, даже их сыновья не имеют права высовываться со своими предложениями!

– Ладно, – усмехнулся я, – нельзя, так нельзя… Им же хуже!

Перебранка наших рабов тем временем продолжалась. Пока Хэхэльф любезно читал мне краткую, но захватывающую лекцию, ребята успели наговорить друг другу множество замечательных вещей.

– Эр ту эр! – язвительно сказал Вєха.

– Лу ту лу хэк ту лу агибуба! – выпалил Хвоп.

– Твой говорит: ты – человек, прислуживающий своим рабам. А мой отвечает: ты чешешь зады моим домашним животным, в то время, как мои рабы гадят в твою агибубу. Дело зашло слишком далеко, пора их приструнить, а то сейчас, чего доброго, начнется драка, – заметил Хэхэльф. Он быстро спрыгнул на устланный коврами пол моей комнаты подошел к переругивающимся слугам и веско сказал им: – Ык! Ун де ак!

Наши суровые слуги тут же умолкли, с неописуемо мрачным видом уставившись куда-то вдаль.

– Пошли купаться, Ронхул, – весело предложил мне Хэхэльф. – Здесь в саду до фига бассейнов: с теплой водой, с холодной водой, с морской водой, с дождевой – на любой вкус!

– Пошли, – обрадовался я. И с любопытством спросил: – А что ты им сказал?

– А, ничего особенного, – отмахнулся Хэхэльф. – Просто велел им заткнуться. И добавил ун дэ ак – это ругательство, обозначающее человека, который унижается перед своими рабами в присутствии их рабов… Ну, не то что бы я действительно имел в виду именно это – просто использовал самый доступный способ выражения, чтобы сказать ребятам, что они ведут себя недостойно.

Я восхищенно покачал головой, ошеломленный сказочными возможностями бунабской ненормативной лексики, и мы отправились купаться, поскольку нет лучшего занятия для праздного человека в теплый день. Во дворе, тем временем, полным ходом шли приготовления к пиру. Многочисленные почтенные рабы папну, все, как один в высоких агибубах и широких штанах, неторопливо раскладывали на примятой после многочисленных пирушек траве круглые циновки и пухлые подушки. Ребята действовали неторопливо, как настоящие художники: положив на землю очередной предмет, непременно отходили на несколько шагов и смотрели, как выглядит вся композиция в целом. К тому моменту, как солнышки решили спуститься пониже, а я понял, что несколько переборщил с водными процедурами, эти вдохновенные парни наконец закончили работу над своей инсталляцией: большой пестрый круг из подушек и циновок благополучно сомкнулся. Начался новый этап священнодейства, папну принялись расставлять многочисленные столовые приборы: миски, мисочки и совсем уж крошечные блюдечки – пока совершенно пустые. Я понял, что не доживу до начала всеобщего чревоугодия и отправился в свою комнату, где тихо, по-партизански уничтожил несколько здоровенных плодов странного вида, но совершенно уникального вкуса.

– Все у тебя не как у людей! – огорчился Хэхэльф. Он застукал меня за поеданием последнего, самого экзотического, плода из его утренних запасов, немного похожего на смешной головной убор бунаба: тоже своего рода сапожок. На вкус сей дар природы напоминал, как ни странно, сдобную булку.

– Кое-что у меня как у людей, можешь мне поверить! – успокоил я своего скорбящего друга.

– Ну, может быть, кое-что, – вздохнул он. – Но кто же так объедается за полчаса до пира?

– Я объедаюсь. А что, было бы лучше, если бы я лег и умер? – возмутился я. – Я ведь даже не завтракал.

– И кто тебе виноват? – Хэхэльф озабоченно покачал головой. – Теперь ты, пожалуй, ничего жрать не станешь под предлогом, что, дескать, сыт. Хозяева, чего доброго, разобидятся: пир все-таки в нашу честь – оно тебе надо?

– Разобидятся, говоришь? – помрачнел я. – Ладно, сделаю над собой героическое усилие и съем еще что-нибудь.

– Что-нибудь делу не поможет, – строго сказал Хэхэльф. – Ты даже не представляешь себе, Ронхул, сколько надо съесть, чтобы бунаба убедились, что тебе по душе их угощение… Нет, без масла сагыд тут не обойдешься!

– Что это за масло такое? – заинтересовался я.

– О, это по-настоящему чудесная вещь, – многообещающе протянул Хэхэльф.

– Его едят? – не отставал я.

– Нет. Его не едят, маслом сагыд мажут брюхо, – совершенно серьезно объяснил он. – А вот уже потом едят. Столько, что страшно делается! И без тяжелых последствий: ты даже не разжиреешь особо от такой пирушки. И уборную не придется отстраивать заново после того, как ты посетишь ее поутру – словно и не было ничего. Слышал когда-нибудь выражение: жрет как не в себя? Ну вот, именно это и происходит с человеком, который намазал живот маслом сагыд. И сейчас тебе прийдется познакомиться с этим чудесным средством на собственном опыте, а не то плакала моя дипломатия!

– Надо, так надо, – нерешительно согласился я. – А со мной точно не начнут твориться всякие странные штуки, как от твоей хваленой кумафэги?

– Никаких странных штук! – пообещал Хэхэльф. – Никаких чудес, за исключением зверского аппетита: ты сам себя не узнаешь!

– Ладно, – вздохнул я, – уговорил. Давай сюда свое масло.

Хэхэльф тут же отправился в свою комнату и принялся с остервенением рыться в дорожных сумках. Этому удовольствию он посвятил добрую четверть часа. Наконец вернулся ко мне, неописуемо гордый свершенным подвигом, и торжественно потряс перед моим носом небольшой керамической бутылочкой. Аккуратно вытащил пробку, сунул драгоценный сосуд мне в лапы и нетерпеливо взмахнул рукой – дескать, давай, не тяни. Я осторожно понюхал содержимое бутылочки: хотя мне и не предстояло его пить, но мазать чем попало собственный живот тоже не слишком хотелось. Вопреки опасениям, запах мне очень понравился: масло сагыд пахло, как увядшая роза, медом и жухлой травой.

– И что я теперь должен делать? – спросил я Хэхэльфа. – Как им пользуются?

– Вот бестолочь! – почти нежно сказал он. – Просто расстегни рубаху, плесни немного масла на ладонь и намажь свое тощее брюхо: не велика наука!

– Тебе все просто! Откуда я знаю: может быть положено мазать какой-то определенный участок живота, – вздохнул я, слегка обиженный словом бестолочь.

– Определенный участок мазать не надо! – ехидно откликнулся Хэхэльф. – Только брюхо… Ладно, ладно, не скрипи зубами, грозный Маггот, если очень обиделся, можешь сказать мне масса пхатма, я переживу!

– Масса пхатма, – с удовольствием повторил я, и мы оба расхохотались, как дети, оставленные без присмотра и упражняющиеся в произнесении запретных, но заманчивых взрослых словечек.

– Несолидный! Человек! Не берегущий свою честь! Да к тому же еще и с грязным задним проходом! – сквозь смех простонал я.

– Ишь ты, сразу запомнил! – восхитился Хэхэльф.

Потом я все-таки выполнил его нехитрую инструкцию и осторожно намазал живот густой темной жидкостью, на ощупь действительно напоминающей масло.

– Вот и молодец., – с облегчением сказал Хэхэльф. У него был вид заботливой мамаши, только что убедившей свое чадо принять приписанную доктором микстуру. – Можешь застегнуться. Или ты теперь собираешься всегда ходить в таком виде?

– Рубаха испачкается, – проворчал я. – Пропадет. Жалко же!

– Не испачкается, – заверил меня Хэхэльф. – Масло уже почти впиталось, сам посмотри.

Я опустил глаза и с изумлением обнаружил, что мой живот снова выглядел почти таким же чистым, как после купания. Пока я пялился на сие чудо, слово почти перестало быть актуальным: последнее темное пятнышко бесследно исчезло с моей кожи.

– Круто! – восхитился я, застегивая маленькие непослушные пуговицы, скользкие, как стекло. Потом прислушался к своим ощущениям и с удивлением сказал: – Знаешь, пока ничего не происходит. Я по-прежнему не чувствую себя голодным.

– Ничего, скоро почувствуешь! – оптимистически заверил меня Хэхэльф. – Требуется некоторое время, чтобы масло сагыд как следует пропитало твои потроха. Оно и к лучшему: пир начнется не раньше, чем через четверть часа.

Вынужден признаться: я не дождался начала пира. Минут через десять я понял, что просто погибну, если немедленно не съем хоть что-нибудь. К счастью, существовала корзина с плодами, опустошенная всего наполовину. Я извлек оттуда спелую умалу и захрустел, как оголодавший кролик.

– Ты бы все-таки прожевывал, – сочувственно сказал Хэхэльф. – Так ведь и подавиться можно! Держи себя в руках, Ронхул: вечер только начинается!

– Ты сам намазал меня этой дрянью, – проворчал я, – а теперь выпендриваешься с полезными советами… Раньше надо было думать!

Тем не менее Хэхэльфу как-то удалось сдержать мой первый стихийный порыв жрать все, что под руку подворачивается, а потом я сам взял себя в руки: ко всему можно притерпеться, если припечет. По крайней мере, когда пришло время идти во двор, я не рычал при виде пищи и вообще вел себя вполне прилично. Нам достались почетные места: Хэхэльфа усадили по правую руку от пустующего пока места ндана-акусы, а меня – рядом с ним. Сервировка оказалась скромной и незамысловатой, к моему величайшему облегчению: терпеть не могу тужиться, пытаясь отличить рыбный нож от десертной вилки! Перед нами стояли пустые миски разных размеров и лежали большие трезубые вилки, отличающиеся от знакомых мне столовых приборов тем, что острия их зубцов располагались не на одной прямой линии, а являлись вершинами невидимого равностороннего треугольника. Я понял, что с технологией поглощения продуктов питания у меня проблем не будет – и на том спасибо!

– А где ндана-акуса? – шепотом спросил я своего спутника. – Что, он передумал общаться? – К этому моменту я уже настолько взял себя в руки, что смог интересоваться вещами, не имеющими отношения к пище.

– А кто его знает, – пожал плечами Хэхэльф. – Но то, что его пока нет – это нормально. Ндана-акуса всегда появляется примерно через час после начала пира: во-первых, чтобы продемонстрировать окружающим свое презрение, во-вторых, дабы дать всем понять, что он не торопится набить желудок… ну и еще потому, что в начале пира все так голодны, что уделяют ндана-акусе недостаточно внимания, а ему это не нравится…

– Мудрое решение! – удивленно согласился я. – И самое главное: все довольны.

Потом я сказал себе можно и принялся вовсю демонстрировать гостеприимным хозяевам свое уважение: уписывал за обе щеки все, до чего мог дотянуться, не слишком заботясь об этикете – я заметил, что и сами бунаба о нем не слишком заботятся. Они тоже дружно пережевывали пищу и практически не общались, только время от времени что-то неприветливо бурчали себе под нос: насколько я понял, просто просили своих соседей по застолью передать им то или иное блюдо. Я же говорил, тебе, что на кухне этого дома хозяйничает настоящий монстр: готов поклясться, что для большинства домочадцев это первая трапеза за день! – весело шепнул мне Хэхэльф.

В самый разгар этого веселья я получил великолепную возможность в очередной раз разинуть рот от изумления. Событие того стоило: из глубины сада вышла самая невероятная компания, какую только можно себе представить. Большие – ростом до полутора метров – толстые мохнатые создания, этакие пушистые холмики с короткими лапками, маленькими аккуратными, почти кошачьими ушками, черными блестящими глазками-бусинками и неописуемо большими щеками – Дизи Гиллеспи обзавиловался бы! В довершение ко всему, они были одеты в разноцветные передники, совсем как домохозяйки из рекламных роликов. Яркая раскраска передников свидетельствовала, что эти создания природы одеваются в том же бутике, что и все окрестные бунаба. Из кармашков торчали трезубые вилки вроде тех, которыми были вооружены все участники пира. Из дома тут же выскочило несколько рабов с ковриками под мышками и мисками в руках. Они поспешно расстелили коврики на некотором отдалении от нас, расставили котлы и рванули в дом, чтобы через некоторое время появиться с новыми порциями. Толстые звери, чинно расселись по местам, достали из карманов свои вилки и принялись за еду. Я смотрел на все это, разинув рот, временно забыв даже о непреодолимом чувстве голода, масле сагыд и прочей мистике в бунабском стиле.

– Кто это, Хэхэльф? – наконец я догадался, что мой друг может дать мне исчерпывающую консультацию по этому вопросу.

– Это? Это кырба-ате, – с набитым ртом ответил он. – Впрочем, бунаба называют этих замечательных толстяков шубабодо. Хочешь сказать, что никогда раньше их не видел? Вообще-то на Мурбангоне их хватает. Хотя, конечно: землю Нао они не очень-то жалуют, а ты в основном там околачивался…

– А кто такие эти кырба-ате? – настойчиво спрашивал я. – Что они здесь делают?

– Как – что? Сам не видишь: едят! – пожал плечами Хэхэльф. – Они всегда едят. Вот уж кому не требуется масло сагыд! Они каждый вечер приходят к ндана-акусе, когда в доме начинается пир. Тут уж хочешь, не хочешь, а корми гостей!

– Это обязательно? – восхитился я.

– Вообще-то, конечно, не обязательно. Но весьма желательно. Кырба-ате – звери Мараха. А с Мараха лучше не ссориться: ни с людьми Мараха, ни с животными, ни даже с деревьями… И потом, если ндана-акуса не будет кормить их на пирах, они повадятся на его огороды. Здесь земля добрая, урожай следует за урожаем: сегодня сорвал умалу, а завтра на ее месте уже новая пробивается… Но если кырба-ате начнут ходить на твой огород, можешь искать себе новое занятие, чтобы прокормиться: тебе ничего не останется!

– Страсти какие! – уважительно сказал я. – Настоящий рэкет!

– Ну, для ндана-акусы Анабана приглашать к себе десяток кырба-ате каждый вечер – не проблема, сам понимаешь, – заверил меня Хэхэльф. Зато он может хвалиться перед соседями своим богатством: говорит им, что кормит всех окрестных кырба-ате. Такое удовольствие мало кому по карману. А они за это не трогают огороды: ни его собственные, ни его людей… Ну, вообще-то, бывает, побезобразничают иногда, но только изредка, чтобы их уважать не перестали!

– Ну дела! – изумленно сказал я. И робко спросил: – А местные жители на них не охотятся? Они на вид такие славные… и совершенно беззащитные: ни клыков, ни когтей!

– Смеешься? – Хэхэльф даже на месте подпрыгнул от удивления. – Охотиться? На кырба-ате? Они же Мараха, дурень!

– Извини, забыл, – вздохнул я. – А в чем это выражается? Я имею в виду: они умеют делать какие-нибудь чудеса, как люди Мараха?

– Еще бы! – с энтузиазмом кивнул Хэхэльф.

– А какие? – не отставал я.

– Понятия не имею, – он пожал плечами. – Они никому об этом не рассказывают… Да ты жуй давай! Тетя Хондхо уже на тебя подозрительно косится. Наверное ей кажется, что ты недооцениваешь жареные плавники рыбы бесеу в сладком соусе из плодов улидибу… Зря я, что ли, столько масла сагыд на тебя перевел? Неужели уже наелся?

– Нет, конечно, – вздохнул я. – Просто эти удивительные зверушки… Глаз отвести не могу!

– Ты бы действительно лучше жрал, чем на нас пялиться. А то тощий такой – смотреть противно! – внезапно сказал один из мохнатых гостей, обернувшись к нам. Он говорил громко, четко и, судя по всему, на языке кунхє – по крайней мере, я его сразу понял.

– Ничего себе, – упавшим голосом сказал я. – Скажи, Хэхэльф, здешний повар добавляет кумафэгу во все блюда, или только в некоторые? Предупреждать надо…

– Никто никуда кумафэгу не кладет, ты что спятил? – он озадаченно покачал головой. – С чего ты взял?

– Они со мной разговаривают, эти зверушки, – пожаловался я. – Сейчас в беседу вступят мои ботинки… Знаешь, мне уже не смешно!

– А, ты решил, что тебе мерещится! – рассмеялся Хэхэльф. – Не переживай, кырба-ате действительно говорят, да еще и на всех языках, какие только есть в мире Хомана – как и все прочие Мараха… Правда, деревья Мараха крайней редко говорят вслух, но такое с ними все-таки иногда случается.

– Давай, давай, жуй, – снова ворчливо сказал мне пушистый кырба-ате, – и нам не мешай. Потом, когда мы поедим, можешь подойти поближе, если уж тебе так припекло.

– Слышал? – весело спросил меня Хэхэльф. – Экий ты, оказывается, обаятельный, Ронхул Маггот: даже кырба-ате согласны подпустить тебя поближе. Вообще-то, они нашего брата, человека, не слишком балуют вниманием…

Тут у меня случился очередной приступ обжорства и я наконец оставил его в покое. Все к лучшему: по крайней мере, тетушка Хондхо смогла убедиться в моей лояльности к жареным плавникам рыбы бесеу.

Ндана-акуса Анабан появился, как и предсказывал Хэхэльф, примерно через час. Оглядел всех присутствующих с таким выражением лица, словно оказался в обществе отравителей, клятвопреступников и предателей сотрапезников, и уселся на подушки между Хэхэльфом и своим старшим сыном, нданой – то есть местным принцем Уэльским – со странным трехступенчатым именем Рэй И До, молчаливым мужчиной средних лет, почти столь же величественным, как его отец, и таким же недовольным. Хэхэльф сообщил мне, что ндана Рэй И До – человек степенный и с правильным мнением – среди бунаба это считалось самым крутым комплиментом. Некоторое время ндана-акуса Анабан брезгливо разглядывал поставленную перед ним еду, потом все-таки снизошел до того, чтобы ее продегустировать, и что-то буркнул себе под нос.

– Он говорит, что еда не так отвратительна, как могла бы быть – если учесть, что все повара в этом доме – бездарные бездельники, – перевел мне Хэхэльф. И добавил: – На самом деле он так не думает, и все это знают, просто ндана-акуса должен все время быть недовольным – иначе его постепенно перестанут уважать.

– Будешь смеяться, но у него имеется куча единомышленников в любом из известных мне миров, – кивнул я.

Ндана-акуса внезапно заинтересовался нашей беседой и потребовал перевода. Хэхэльф тут же склонился к нему и что-то забубнил. Ндана-акуса выслушал его речи и удовлетворенно прикрыл веки. Мне показалось, что он остался доволен услышанным. Потом я снова набросился на еду: проклятое зелье действительно превратило меня чуть ли не в прету – несчастного обитателя мира голодных духов.

– Ндана-акуса весьма удивлен тем, что ты бывал в разных мирах и спрашивает, нравится ли тебе наш мир, – внезапно зашептал Хэхэльф. Я призадумался.

– Скажи, что поначалу, когда я попал в Землю Нао, он мне совсем не понравился, – честно ответил я. – Потом дело пошло лучше, и я начал находить в нем некоторую приятность – до тех пор, пока не повстречался со страмослябами… А потом я попал в Сбо, и решил, что этот мир – замечательное местечко. Ну а с тех пор, как моя нога ступила на Хой, я не перестаю благодарить судьбу за то, что она меня сюда привела, – признаться, в финале я слегка приврал: вежливость обязывала.

Хэхэльф принялся старательно переводить мое словоизвержение своему покровителю. На сей раз ндана-акуса переваривал информацию не слишком долго: по крайней мере, я не успел забыть, о чем мы говорили.

– Он сказал, что ты очень мудрый, хоть и демон, – сообщил мне Хэхэльф. – Ндана-акуса просил меня сказать тебе, что он с тобой согласен: Земля Нао вызывает у него величайшее отвращение – от себя добавлю, что это отнюдь не пустые слова: все бунаба терпеть не могут обитателей Земли Нао и лелеют мечты о том, как однажды с помощью Варабайбы займут их место на Мурбангоне. У них, знаешь ли, большие завоевательские амбиции… Потом ндана-акуса изволил добавить, что сама по себе земля Мурбангона – неплохое место, так что тут ты тоже прав. Что касается страмосляба, о таких гадостях здесь не принято говорить за столом… Кроме того ндана-акуса снисходительно согласился с тем, что Сбо – не самое плохое из поселений на Хомайге, поскольку добрую треть населения составляют его соотечественники, хойские бунаба. Ну и разумеется, похвалив Хой, ты обмазал медом его суровое сердце, сам понимаешь!

– По крайней мере, я на это надеялся, – удовлетворенно вздохнул я.

Ндана-акуса Анабан, тем временем, вошел во вкус: он жаждал общения. Он снова поманил Хэхэльфа и что-то забубнил. Когда Хэхэльф повернулся ко мне, он выглядел очень довольным.

– Ндана-акуса говорит, что ты так ему понравился, что он с удовольствием пригласил бы тебя поселиться в его доме и жениться на одной из его дочерей, или сестер – на выбор… Правда, не на твой, а на их выбор, но это не имеет значения, поскольку такое счастье тебе все равно не светит: ндана-акуса хорошо понимает, что тут есть два непреодолимых препятствия. Во-первых, ты демон и собираешься исчезнуть в конце года, а во-вторых, – Хэхэльф сделал драматическую паузу и с удовольствием закончил: – На его взгляд, ты слишком уродлив, так что с женитьбой все равно ничего не получится.

– Я слишком уродлив? – растерянно переспросил я. – Вот уж не думал! – Вообще-то, я никогда не был столь невысокого мнения о своей внешности, даже в юности, когда человек способен совершенно искренне впадать в продолжительную депрессию из-за формы своего носа, подбородка, или, не приведи господи, прыщика на щеке. Скажу больше: если когда-то у меня действительно были некоторые претензии к своей роже, то жизнь неоднократно пыталась убедить меня в обратном, и ей это в конце концов удалось. Поэтому заявление ндана-акусы показалось мне обыкновенным оскорблением, и я недоумевал: зачем ему это понадобилось? Еще один милый местный обычай – так, что ли?

– Не обижайся, Ронхул, – сочувственно сказал Хэхэльф. – Ндана-акуса говорил совершенно искренне, он не хотел тебя обидеть, более того: он тебе сочувствует. Видишь ли, по меркам бунаба ты действительно жуткий урод! У тебя круглые глаза, улыбчивый рот, слишком незагорелая кожа и слишком светлые волосы – именно то, что здесь считается самыми большими недостатками. Не переживай: я здесь тоже считаюсь не слишком красивым, мои друзья бунаба искренне мне сочувствуют и постоянно пытаются уговорить кого-нибудь из своих сестричек выскочить за меня замуж: они совершенно уверены, что я до сих пор неженат именно потому, что ни одна женщина в здравом рассудке не свяжет со мной свою судьбу… Но по сравнению с тобой я, конечно, почти красавчик! По крайней мере, кожа у меня загорелая, а улыбаться эти ребята меня давным-давно отучили.

– Ладно, переживем, – усмехнулся я. – В конце концов, все к лучшему, а то пришлось бы жениться – просто из уважения к хозяевам дома, и все такое…

– Я скажу ндана-акусе, что ты ценишь его заботу, но поскольку сам осведомлен о собственном уродстве, просишь его не хлопотать о твоей личной жизни, дабы не повергать в ужас женщин, живущих в этом гостеприимном доме, – решил Хэхэльф и повернулся к ндана-акусе. Тот внимательно его выслушал и посмотрел на меня с настоящим отеческим сочувствием, а потом наконец приступил к трапезе.

Я заметил, что кырба-ате уже опустошили свои миски и снова обернулся к Хэхэльфу.

– Меня не сочтут хамом, если я на время покину общество и подойду к этим говорящим зверушкам? А то они уже все съели, еще уйдут…

– Ну что ты, конечно обязательно к ним подойди, – кивнул Хэхэльф. – Когда я сказал ндана-акусе, что кырба-ате обратили на тебя внимание и согласились поболтать с тобой в конце вечера, твои ставки рванули вверх со страшной силой!

Я тут же отправился к кырба-ате. Всяческая живность – это моя слабость, неудивительно, что грозные собачки чару не стали вгрызаться своими крокодильими зубками в мою беззащитную задницу: я всегда отлично ладил с представителями фауны, даже с кусачими. Но кырба-ате были не просто очаровательными толстыми комками меха, а говорящими зверями Мараха, поэтому я здорово волновался: у меня был некоторый опыт общения с людьми Мараха, и я не мог назвать его таким уж позитивным.

– О, явился! А мы тебя уже ждали, все хотели спросить: с какой стати ты на нас весь вечер пялился? – тут же сварливо спросил один из пушистых холмиков.

– Вы показались мне очень красивыми, – совершенно искренне ответил я. – Красивыми и… удивительными!

– Да, мы красивы, – важно согласился он. – Но что в этом удивительного?

– Может быть, ничего, но я видел вас впервые в жизни, – смущенно признался я.

– Как такое может быть? – теперь пришла очередь кырба-ате удивляться.

– А я здесь совсем недавно, – объяснил я. – Не только на Хое, а вообще в мире Хомана.

– Вот так-так! Ну и как тебя сюда занесло, человек? – Ворчливо спросил один из мохнатых толстяков, тщательно вытирая свою вилку большим круглым листом невысокого кустика, росшего поблизости. – Только не говори, что ты не человек, а демон: самый обыкновенный человек, это невооруженным глазом видно. Нас не проведешь!

Я опешил от его словесной атаки и хлопал глазами, пытаясь сообразить, что бы такое ответить.

– Рассказывай свою историю, только коротко, – проворчал другой кырба-ате. – Или вовсе ничего не рассказывай: ну какая у тебя может быть история? А нам уже пора по домам: ужинать и спать.

– Ужинать?! – я не удержался от кривой усмешки. – А здесь вы что делали?

– Вот глупый человек! Какой же это ужин? Так, баловство одно! Сюда мы ходим только для того, чтобы дать хозяину дома возможность засвидетельствовать нам свое уважение, – объяснил он. – А настоящий ужин может быть только дома, в норке, под любимым одеялом…

– Ты давай, не отлынивай, рассказывай свою историю! – потребовал еще один кырба-ате. В десять слов уложишься?

Я растерянно помотал головой.

– Ладно, пусть будет больше слов, но не намного! – великодушно решили мохнатые толстяки.

Я старался изо всех сил. В конце концов мне удалось рассказать историю своих скитаний по миру Хомана за пять минут – своего рода рекорд, особенно когда такой болтливый парень как я то и дело попадает в столь причудливые обстоятельства.

– Ну вот, действительно ничего интересного! – вздохнул тот кырба-ате, который все это время старательно вытирал вилку. Он наконец счел ее достаточно чистой и положил в карман своего комичного цветастого передничка.

– Да ты не огорчайся, – сказал другой, – у вас, людей, почти никогда не бывает интересных историй! Так уж вы устроены… С тех пор, как на Хой приезжал акуса-па-хумха Малого Халндойна, который добавляет в острый соус яд морской змеи керадбы, я ни разу не слышал, чтобы из человеческих уст звучало что-то заслуживающее внимания!

– Люди вообще очень странные существа, – вмешался еще один. – Например у вас почти совсем не растет шерсть. Ну, это я еще кое-как могу понять: природа обидела. Но вы же – разумные существа! Почему вы не носите шубы, чтобы замаскировать свои голые бледные тела? – и он возмущенно умолк.

– Ладно, – проникновенно сказал я, – вы меня убедили: я непременно постараюсь раздобыть себе шубу. И буду ее носить, честное слово!

– Вот и умница, – снисходительно одобрили меня кырба-ате. – Вот ведь, какой молодец: вроде, человек – а соображает!

– Ты тут с нами зря время теряешь, – вдруг сказал одни из кырба-ате. – Вернуться домой мы тебе не поможем, хотя могу наперед сказать, что все у тебя рано или поздно будет хорошо, особенно, если ты действительно начнешь носить шубу… А теперь иди и ешь. А то такой тощий – смотреть на тебя противно!

– И щеки впалые! – с отвращением добавил другой. – Как можно так скверно обращаться со своим телом?! Оно же у тебя одно-единственное, казалось бы, о чем еще заботиться, а ты ни щек не наел, ни боков, ни задницы…

Я послушно вернулся на свое место, с трудом сдерживая запрещенную правилами бунабского этикета улыбку: комментарии кырба-ате касательно моей внешности здорово подняли мое настроение, слегка подпорченное официальным заявлением ндана-акусы Анабана о моем патологическом уродстве – как все-таки странно устроен человек: вроде бы, я отлично понимал причину такого недоразумения, тем не менее, мне все равно было обидно, и только беседа с пушистыми ворчунами кырба-ате поставила все на место.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Хэхэльф.

Я кратко пересказал ему содержание нашей беседы. Хэхэльф не обратил никакого внимания на рассуждения зверей о моей внешности, его заинтересовало совсем другое.

– Слушай, Ронхул, это просто здорово! – просиял он. – Если уж кырба-ате говорят, что у тебя все будет хорошо, значит так оно и есть: они редко что-то предсказывают, но никогда не ошибаются. На то они и Мараха! В свое время они так же небрежно предсказали мне, что я уеду с Хоя и буду возвращаться сюда только погостить – тогда это был большой вопрос, поскольку мой батюшка благополучно нарушил взятые им обязательства, и по правилам меня не то что отпускать домой – оставлять в живых не следовало… Разумеется, ндана-акуса не собирался меня убивать: к этому моменту он успел потратить слишком много времени на мое обучение, чтобы просто так взять и уничтожить результаты своих усилий. Но отпускать домой меня он тогда не собирался… Извини, Ронхул, но вечер воспоминаний закончен: я должен рассказать нашему хозяину о твоей беседе с кырба-ате.

Они довольно долго шушукались, потом Хэхэльф повернулся ко мне.

– Ты не поверишь, но ндана-акуса спрашивает, когда тебе будет угодно отправиться в путь, к Варабайбе. Обычно он сам принимает решения, и не дает себе труд советоваться с другими заинтересованными лицами – а тут спросил! Понимаю, что ты скажешь: завтра же! – и полностью разделяю твое нетерпение. Но я тебя умоляю: сделай несчастное лицо, чтобы ндана-акуса увидел, как тебе не хочется покидать его гостеприимный дом. А то затаит обиду, мне же потом и расхлебывать…

Я послушно скорчил скорбную рожу: никаких проблем! Достаточно было вспомнить суровых Вурундшундба и их прогноз касательно моего светлого будущего в каких-то неподдающихся описанию Гнездах химер, чтобы загрустить почти по-настоящему: невзирая на оптимистические пророчества мохнатых мудрецов, моя судьба по-прежнему висела на волоске… Пока Хэхэльф рассказывал ндана-акусе о том, какие чудовищные сожаления мы оба испытываем в связи с необходимостью отправиться в путь прямо завтра, я мрачнел все больше и больше, пока не понял, что еще немного, и какая-нибудь из бунабских красоток решит, что я вполне подхожу для семейной жизни: по крайней мере, мой основной недостаток – улыбчивый рот – был полностью ликвидирован.

– Он сказал: завтра – так завтра! – бодро сообщил мне Хэхэльф. – Пожалуйста, постарайся заплакать! Ндана-акусе будет приятно увидеть, что предстоящая разлука разрывает твое сердце.

– Заплакать сложно, – неуверенно протянул я, но сделал все, что мог: закрыл лицо руками и издал несколько сдавленных всхлипов, а когда отнял руки от лица, мои глаза были по-настоящему мокрыми – я ухитрился незаметно, но очень сильно надавить на их внутренние уголки.

– Сойдет, – похвалил меня Хэхэльф. – Ты просто на лету схватываешь!

Ндана-акуса с интересом посмотрел на мое несчастное лицо и, кажется, преисполнился сочувствия: во всяком случае, бедняга Хэхэльф был вынужден в течение получаса переводить мне его глубокомысленные рассуждения о мимолетности приятных мгновений, которые, тем не менее, можно сохранить в каком-то таинственном уголке своего сердца…

Вечер завершился концертом художественной самодеятельности – за все хорошее надо платить! Впрочем, я напрасно выпендриваюсь, поскольку музыканты оказались настоящими профессионалами, а их репертуар чуть было не довел меня до тяжелого нервного срыва. А мне-то казалось что я уже готов к любым неожиданностям!

Сначала происходящее показалось мне просто забавным: на поляне появились печальные серьезные люди в более чем странной одежде: у меня создалось впечатление, что эти ребята решили надеть на себя все содержимое своего гардероба сразу: на них были и штаны, и длинные цветастые юбки с элегантными разрезами: чтобы открыть восхищенному взору сторонних наблюдателей расписную ткань штанов, и коротенькие пляжные топики, берущие начало под мышками и выставляющие на всеобщее обозрение узкую полоску загорелого поджарого живота. Не удовлетворившись этим, ребята потрудились украсить себя многочисленными пестрыми лентами, косынками и шарфами, тяжелая рука какого-то местного дизайнера приложилась даже к агибубам, почти утонувшим в ворохе ярких тканей. Некоторые из них пришли налегке – чуть позже выяснилось, что это были певцы, а четверо принесли с собой музыкальные инструменты. Один вооружился неким подобием банджо и смычком, другой – маленькой, почти игрушечной, голубой дудочкой, третий притащил с собой сразу два барабана: длинный и узкий, словно изготовленный из куска водопроводной трубы, и короткий, напоминающий пухлую подушку ндана-акусы. Больше всего меня удивил загадочный музыкальный инструмент, похожий на своего рода бант: два расклешенных стаканчика, соединенных между собой узкими концами. В месте соединения имелось своеобразное утолщение, слегка напоминающее узел банта.

– Этот инструмент называется сум, – пояснил Хэхэльф. – Играть на нем – самая сложная наука: лично у меня так ничего и не получилось…

– А прочие инструменты? – лениво поинтересовался я.

– Длинный барабанчик называется балух, короткий – инайма; смычковый инструмент – ладуба, а голубая дудочка – это бунабская флейта ута. Вот на уте я в свое время играл неплохо! – он мечтательно умолк, а потом прибавил: – У бунаба совершенно необычная музыка, мелодичная, берущая за душу и ни на что не похожая. Недаром, эти ребята, бузы, считаются не просто музыкантами, а маленькими жрецами , сам сейчас оценишь!

Еще бы я не оценил… Когда ты оказался в чужом мире, и пробыл там достаточно долго, чтобы смириться с этим фактом, и привыкнуть к тому, что здесь тебя окружают по большей части незнакомые и непонятные, в лучшем случае – труднообъяснимые вещи и явления, и вот сидишь себе на траве после сытного ужина среди самого что ни на есть коренного населения, и вдруг местные музыканты хватают свои в высшей степени экзотические инструменты и начинают исполнять знакомую тебе чуть ли не с раннего детства песню – тут не надо быть великим меломаном, чтобы испытать глубочайшее потрясение. Над садом ндана-акусы Анабана звучала Summer time Гершвина – такое ни с чем не перепутаешь, даже когда печальные голоса певцов до неузнаваемости искажают непонятный им текст: что касается мелодии, тут ребята ни на шаг не отклонились от канонического варианта. Сначала я просто погрузился в состояние шока, потом меня посетила банальная мысль: Вот мы с тобой и сошли с ума, дружок! Потом я обернулся к Хэхэльфу в надежде, что сейчас он выдаст какое-нибудь разумное объяснение, которое поможет мне удержаться над пропастью.

– Что с тобой, Ронхул? – удивился он. – Неужели не нравится?

– Нравится, -. несчастным голосом сказал я. – Проблема в том, что я хорошо знаю эту песню.

– В Сбо, небось , слышал? – флегматично предположил Хэхэльф. – Там тоже есть бузы, но они играют хуже, чем хойские…

– Нет, не в Сбо, – я замялся, пытаясь коротко и четко сформулировать свою проблему. – Понимаешь, Хэхэльф, я слышал эту песню в том мире, где родился!

– Подумать только – значит и там есть бунабские музыканты! – теперь он удивился не на шутку. – Хотел бы я знать, как они туда попали?!

– Да нет там никаких бунабских музыкантов! – простонал я. – Ты так и не понял, Хэхэльф: эту песню сочинил человек из того мира, где я родился. Очень хороший музыкант, и очень известная песня. Но до сих пор я не думал, что она настолько известна: оказывается, ее даже жители других миров распевают…

– А, теперь ясно, почему у тебя глаза чуть из орбит не вылезли, – Хэхэльф внимательно посмотрел на меня и серьезно объяснил: – Понимаешь, Ронхул, все свои песни бузы узнают от Варабайбы. Он очень любит учить музыкантов. Можно сказать, это его самое любимое занятие… А вот откуда Варабайба берет свои песни, никто толком не знает. Хотя бунабские жрецы говорят, будто он приносит их из своих странствий по далеким мирам, и теперь я понимаю, что так оно, наверное, и есть. Все-таки Варабайба – бог, и может ходить не только по этой прекрасной земле, а везде, где ему вздумается…

Объяснение Хэхэльфа показалось мне вполне логичным. Впрочем, я так хотел успокоиться, что с удовольствием ухватился бы и за менее удачную версию: все что угодно, лишь бы получить в свое распоряжение крошечную капельку всемогущего клея причинно-следственных связей и собрать воедино стремительно расползающиеся по темным углам фрагменты реальности.

Бунаба, тем временем, слушали Summer time. Они оказались благодарными слушателями: эти, и без того унылые, ребята окончательно пригорюнились, а некоторые даже пустили слезу. Потом последовал еще ряд музыкальных произведений, на сей раз совершенно мне незнакомых, но неописуемо печальных. Меня поразила великолепная акустика: создавалось впечатление, что мы сидим в хорошем концертном зале, а не на свежем воздухе. Мне слегка полегчало в связи с изменением репертуара, и тут последовал новый удар: музыканты принялись исполнять тоскливую балладу об одиноком домике в степи – эту самую песенку однажды спел мне мой друг, сэр Шурф Лонли-Локли. Очевидно, Варабайба умудрился посетить и тот мир, в котором находилось Соединенное Королевство… Сразу после одинокого домика в степи последовала песня из репертуара Стинга, и я снова почувствовал, что схожу с ума: возможно, этот их Варабайба – действительно величайший турист всех времен и народов, но логические объяснения были не в силах удержать на месте мою стремительно ускользающую крышу. Потом я получил передышку: бунабский оркестрик надолго переключился на незнакомый мне репертуар. Слушатели дружно рыдали – я не преувеличиваю: у всех на щеках блестели ручейки слез, даже сам ндана-акуса величественным жестом утирал глаза.

– Бунаба – довольно суровые люди, особенно с виду, – пояснил мне Хэхэльф. – Единственное, что может их растрогать – это красивая мелодия, чем печальнее – тем лучше. Могут рыдать до утра, и не заметят, как уходит время… Каюсь, мне так и не удалось разделить это их увлечение. То есть, музыка мне нравится, но слезы из глаз почему-то не текут… У тебя тоже, да?

– Не текут, – согласился я. – Знаешь, я думаю, все дело в воспитании: в детстве мне все время твердили, что настоящий мужчина не должен плакать – ни при каких обстоятельствах. Теоретически понимаю, что это чушь, но привычка есть привычка!

– Вот-вот! – обрадовался Хэхэльф. – Я-то думал, у меня одного такие проблемы…

Вечер завершился под хоровые рыдания суровых бунаба, не испорченных комплексом мачо. Их всхлипывания почти заглушили последнюю песню, тоже до боли мне знакомую: ту, в которой поется про серебряный доллар. Бунабская певица, маленькая пышногрудая толстушка, с ног до головы увешанная нелепыми разноцветными бантиками, исполнила ее куда более проникновенно, чем Мерилин Монро, она превзошла даже маленькую голосистую голландку Дани Кляйн, которая до сих пор казалась мне идеальной исполнительницей этой пронзительной вещицы, и даже ее нелепая манера произносить: сылвадорум вместо silver dollar и чежыхер вместо changing her почему-то совершенно не портила впечатление.

– Говоришь, Варабайба приносит эти песенки из своих путешествий? – еще раз уточнил я. – Ох, по-моему, он не вылезает из того мира, в котором я родился – половина репертуара оттуда!

– Наверное на твоей родине просто очень много печальных песен, – предположил Хэхэльф.

– Да, чего-чего, а этого добра хватает, – согласился я и твердо решил, что не буду предаваться размышлениям о загадочном репертуаре бунабского оркестрика: пусть себе поют что угодно, пусть хоть реквием Моцарта насвистывают – у меня и без того достаточно поводов сойти с ума и еще больше веских причин этого не делать…


Глава 8 Остров Халндойн | Гнезда Химер (Хроники Хугайды) | Глава 10 Паломничество к Варабайбе