home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



12

Когда поджидавшие меня в засаде деревенские ребята в конце концов поймали меня, я ожидал, что они сделают со мной что-нибудь ужасное, но меня отвели к старосте деревни. Он убедился, что я умею креститься и на теле у меня нет язв и болячек. После того, как несколько крестьян отказались приютить меня, он отдал меня Макару.

Макар жил на хуторе возле деревни вместе с дочерью и сыном. Его жена похоже умерла уже давно. Его самого плохо знали в деревне. Он поселился здесь всего несколько лет назад и с ним обращались как с чужаком. Поговаривали, что он избегает людей, потому что грешит с парнем и девушкой, которых выдает за своих детей. Макар был крепким, невысокого роста мужчиной. Он подозревал, что я только притворяюсь немым, чтобы не выдать себя цыганским выговором. Иногда, ночью, он забирался на низкий чердак, где я спал и пробовал напугать меня, чтобы я вскрикнул. Я просыпался дрожа и беззвучно разевая рот, как голодный птенец. Он внимательно рассматривал меня, но, похоже, сомневался. Постепенно он прекратил эти проверки.

Его сыну Антону было двадцать лет. Это был рыжеволосый парень со светлыми, без ресниц, глазами. В деревне к Антону относились как и к Макару и сторонились его. Когда кто-нибудь обращался к Антону, он безразлично смотрел на говорящего и молча отворачивался. За это в деревне его прозвали Глухарем, потому что эта птица тоже слушала только себя и не отзывалась на другие голоса.

Еще в усадьбе жила дочь Макара Евка, девушка годом моложе Глухаря. Это была высокая блондинка с грудями, похожими на недозрелые груши, и бедрами, такими узкими, что она свободно проскальзывала между кольями изгороди. Евка никогда не бывала в деревне. Когда Макар с Глухарем уходили торговать кроликами и кроличьими шкурками, она оставалась на хуторе одна. Иногда ее навещала местная знахарка Анулька.

Крестьяне не любили Евку. Они говорили, что у нее дурной глаз. У Евки развивался зоб, и опухоль уже начала уродовать ее стройную шею. Крестьяне насмехались над болезнью и хриплым голосом девушки. Они говорили, что Макар держит только кроликов и коз потому, что в ее присутствии у коров пропадает молоко.

Я часто слышал как крестьяне ворчали, что подозрительную семью Макара нужно выгнать из деревни, а его дом сжечь. Но Макар не обращал внимание на эти разговоры. В рукаве он всегда прятал длинный нож, который метал так точно, что однажды с пяти шагов пригвоздил к стене таракана. А у Глухаря в кармане всегда была ручная граната. Он нашел ее у убитого партизана и, показывая ее, отгонял всех, кто досаждал ему или его отцу.

На заднем дворе Макар держал обученного волкодава по кличке Дитко. Двор окружали крытые навесами кроличьи клетки, разделенные только проволочной сеткой. Макару было хорошо видно, как кролики общались и обнюхивали друг друга.

Макар был знатоком по разведению кроликов. У него жило много великолепных животных, которые были не по карману даже самым зажиточным крестьянам. Еще на хуторе было четыре козы и один козел. За ними присматривал Глухарь – он доил коз, выпасал их и иногда закрывался с ними в сарае. Когда Макар особенно удачно продавал кроликов, они с сыном напивались и уходили в сарай вместе. В такие дни Евка со злостью говорила, что они ходят туда развлекаться. Вход в сарай преграждал привязанный к дверям Дитко.

Евка не любила отца и брата. Иногда, опасаясь, что они силком уведут ее с собой в сарай к козам, она весь день просиживала в доме.

Евке нравилось, чтобы я помогал ей, когда она стряпала на кухне. Вместе с ней я чистил овощи, приносил дрова, выносил из печи золу.

Иногда она просила меня сесть поближе к ее ногам и поцеловать их. Я припадал к ее стройным ногам и начинал медленно целовать лодыжки. Сначала я легко касался их губами и, нежно поглаживая рукой ее тугие мышцы и целуя мягкие впадины под коленями, постепенно продвигался вверх, к гладким белым бедрам. Понемногу я приподнимал ее юбку. Легко похлопывая по спине, она торопила меня, и я спешил вверх, целуя и покусывая нежное тело. Когда я дотрагивался до теплого бугорка, тело Евки начинало судорожно подрагивать. Ее пальцы суматошно хватались за мои волосы, ласкали шею и, дрожа все сильнее и сильнее, пощипывали уши. Затем она крепко прижимала мое лицо к себе и, после мгновения экстаза, выбившись из сил, откидывалась на скамью.

Мне нравилось и то, что происходило потом. Сидя на скамье и зажав меня между ног, Евка тискала и ласкала меня, целовала лицо и шею. Ее сухие льняные волосы закрывали мое лицо. Я смотрел в ее светлые глаза и видел, как по ее шее и плечам разливалась алая краска. Мои руки и рот снова оживали. Глубоко дыша, Евка начинала подрагивать, ее губы холодели, трясущиеся руки подталкивали меня ближе к ее телу.

Когда мы слышали, что идут мужчины, Евка убегала на кухню привести в порядок волосы и юбку, а я бежал к кроликам и задавал им корм.

Позже, когда Макар и сын уходили спать, она приносила мне поесть. Я проглатывал ужин, а она ложилась рядом нагишом и нетерпеливо поглаживая мои ноги, целуя волосы, поспешно стаскивала с меня одежду. Евка сильно прижималась ко мне и просила пососать то здесь, то там. Я выполнял все ее прихоти, даже бессмысленные, даже если мне было больно. Евка начинала судорожно двигаться – она подергивалась подо мной, взбиралась на меня, потом усаживала меня сверху и крепко обнимала, впиваясь ногтями мне в спину и плечи. Так мы проводили многие ночи, забываясь время от времени во сне, и, проснувшись, снова подчинялись бурлящим в ней страстям. Ее тело терзали тайные внутренние бури и извержения. Оно то становилось тугим, как растянутая на раме для просушки кроличья шкурка, то снова размягчалось.

Иногда днем, когда Глухарь уединялся с козами, а Макара еще не было дома с базара, она приходила ко мне на задний двор. Мы перепрыгивали через забор и скрывались в высокой пшенице. Евка шла впереди и выбирала укромное место. Мы ложились на щетинистую землю и Евка, нетерпеливо стягивая с меня одежду, торопила, чтобы я раздевался быстрее. Я погружался в нее и старался выполнить все причудливые желания. Над нами, как волны в пруду, раскачивались тяжелые колосья пшеницы. Евка на несколько мгновений засыпала. Я разглядывал эту золотую пшеничную реку и находил робко качающиеся под лучами солнца васильки. Немного выше летали ласточки. Своими замысловатыми полетами они обещали хорошую погоду. Беззаботно порхали бабочки и высоко в небе, вечным предостережением, поджидая неосторожного голубя, парил одинокий ястреб.

Я чувствовал себя в безопасности и был счастлив. Евка шевелилась во сне, ее рука искала меня, сгибая по пути пшеничные стебли. Я пододвигался поближе и пробираясь между ног, целовал ее.

Евка пытался сделать меня мужчиной. Она приходила ко мне по ночам и соломинкой щекотала мои половые органы, сжимала и лизала их. С удивлением я осваивал какие-то новые, неведомые мне раньше ощущения – я терял контроль над своим телом. Все происходило неожиданно и судорожно, иногда быстрее, иногда медленнее, но я знал, что остановить это возбуждение не в моих силах.

Когда Евка засыпала рядом со мной, бормоча что-то во сне, я, прислушиваясь к шорохам в кроличьих клетках, размышлял о своей теперешней жизни.

Для Евки я был готов на все. Я забыл о своей судьбе – судьбе немого обреченного на сожжение цыгана. Я перестал чувствовать себя чудовищем, наводящим порчу на детей и животных, отщепенцем над которым глумятся пастухи. В своих мечтах я превращался в высокого белокожего красавца с голубыми глазами и волосами цвета осенней листвы. Я становился немецким офицером в облегающей тело черной форме. Или превращался в птицелова, хорошо знающего тайные тропы в лесах и на болотах.

В этих грезах мои искусные руки пробуждали в деревенских девушках неукротимые желания, превращая их в сладострастных Людмил. Они бежали за мной через цветущие поляны, и я лежал с ними на ложе из чабреца и золотарника.

В мечтах я обхватывал Евку как паук. Будь у меня столько ног, как у сороконожки, то всеми ногами я обвил бы ее тело. Я врастал в ее тело, как маленький черенок привитый к раскидистой яблоне умелым садовником.

Меня преследовали и другие видения. Евкины усилия сделать меня взрослым не прошли даром. Никак не влияя на остальные части, на мне вдруг вырастал огромный безобразный отросток. Я становился отвратительным уродом, меня запирали в клетку и люди возбужденно хохотали рассматривая меня через решетку. Затем сквозь толпу проходила обнаженная Евка и нелепо обнимала меня. Я становился мерзким наростом на ее гладком теле. Рядом появлялась ведьма Анулька, готовая большим ножом отсечь меня от девушки – жестоко искалечить и выбросить на муравейник.

Предрассветный шум прерывал эти кошмары. Кудахтали куры, горланили петухи, проголодавшиеся кролики барабанили лапками, а раздраженный этим шумом Дитко начинал подвывать и лаять. Евка убегала в дом, а я успокаивал кроликов, угощая их травой, которая еще хранила тепло наших тел.

Макар обходил кроликов по нескольку раз в день. Он помнил их клички и от его зоркого глаза ничего не могло укрыться. У него были любимые крольчихи – он сам следил за их питанием и не отходил от их клеток когда они котились. Особенно он любил огромную белую крольчиху с розовыми глазами. Она еще ни разу не котилась. Макар часто брал ее с собой в дом и через несколько дней возвращал в клетку совсем больной. Иногда, после таких визитов, у большой белой крольчихи из-под хвоста выступала кровь и она отказывалась от пищи.

Однажды Макар подозвал меня и приказал забить крольчиху. Я не поверил своим ушам. Белая самка была очень ценным животным уже потому, что такая чисто белая шкурка встречалась очень редко. Кроме того, она была очень крупной и, несомненно, принесла бы большой приплод. Не глядя не меня и на крольчиху, Макар повторил приказ. Я не знал как быть. Макар всегда забивал кроликов сам. Он не верил, что я достаточно силен, чтобы сделать это быстро, не причиняя боли животному. Обычно я лишь обдирал шкурки и разделывал тушки. Потом Евка очень вкусно готовила крольчатину. Заметив мою нерешительность, Макар дал мне оплеуху и снова приказал забить крольчиху.

Я с трудом притащил во двор тяжелое животное. Крольчиха вырывалась и пронзительно верещала и я не смог приподнять за задние ноги достаточно высоко, чтобы нанести дубиной смертельный удар. Пришлось забивать ее не поднимая в воздух. Я выждал подходящий момент и изо всех ударил ее еще раз. Решив, что она уже мертва, я подвесил ее на специальной перекладине. Подточив на оселке нож, я принялся снимать шкурку.

Сперва я обрезал ее на ногах, осторожно отделяя ткани от мышц и стараясь не повредить шкурку. После каждого надреза я оттягивал шкурку вниз, пока не добрался до шеи. Здесь было труднее, потому что после удара по затылку вытекло много крови и отличить мышцы от шкурки было не просто. Шкурки ценились очень высоко, поэтому любое повреждение очень сердило Макара. Трудно было даже вообразить его гнев, если бы я продырявил такой редкий экземпляр.

С особой осторожностью я начал отделять ткани, медленно оттягивая шкурку к голове, как вдруг висящее тело содрогнулось. Меня прошиб холодный пот. Я подождал с минуту, но оно больше не шевелилось. Решив, что это игра воображения, я успокоился и продолжил работу. Вдруг тело снова дернулось. Очевидно крольчиха была лишь оглушена.

Я побежал было за дубиной, чтобы добить ее, но меня остановил душераздирающий вопль. Полуосвежеванная тушка начала корчиться и дергаться на перекладине. Сбитый с толку, не осознавая, что делаю, я высвободил бьющуюся крольчиху. Она начала бежать еще в воздухе. Непрерывно вереща, она каталась по земле; позади нее развевалась ее белая шкурка. Перемешанная с опилками и листьями грязь облепила окровавленное голое тело. Она все яростнее металась по двору. Клочья шкурки залепили крольчихе глаза и она перестала чувствовать направление. На бегу она цеплялась похожей на приспущенный чулок шкуркой за ивняк и сорняки.

Весь двор обезумел от ее пронзительных криков. Перепуганные кролики бешено метались по клеткам – возбужденные крольчихи топтали молодняк, самцы схватывались друг с другом и, визжа, ударялись о перегородки. Дитко прыгал и рвался с цепи. Куры, хлопая крыльями, отчаянно пытались улететь прочь, и, ослабев, падали на овощные грядки.

Полностью покрасневшая крольчиха уже не останавливалась. Она промчалась через траву, потом вернулась к клеткам и попыталась прорваться через заросли гороха. Каждый раз, когда развевающаяся полуободранная шкурка цеплялась за какое-нибудь препятствие, крольчиха останавливалась, обливаясь кровью и ужасно крича.

В конце концов, из дома, с топором в руках выскочил Макар. Он подбежал к окровавленному животному и одним ударом рассек тело пополам. Он рубил его еще и еще. Его лицо пожелтело, ужасно ругаясь он неистово крошил кроличью тушку.

Когда крольчиха превратилась в кровавую бесформенную массу, Макар подошел ко мне трепеща от ярости. Я не успел увернуться и сильнейший удар в живот отшвырнул меня к забору. Мир закружился вихрем. Я ослеп, как будто моя кожа залепила мои глаза.

Этот удар парализовал меня на несколько дней. Я отлеживался в старой кроличьей клетке. Раз в день Глухарь или Евка приносили мне поесть. Иногда Евка приходила одна, но видя мое состояние, молча уходила.

Анулька знала о моей травме и однажды принесла живого крота. Она разорвала его пополам у меня на глазах и приложила еще теплые куски зверька к моему животу. Теперь она была уверена, что очень скоро я выздоровею.

Я тосковал по Евке, по ее голосу, ее ласкам, ее улыбке. Я старался выздороветь побыстрее, но одного желания было недостаточно. Когда я поднимался, судороги в животе парализовывали меня на несколько минут. Выбираться из клетки по нужде было настоящей мукой и я часто мочился под себя.

В конце концов Макар сам осмотрел меня и предупредил, что если через два дня я не приступлю к работе, он отдаст меня крестьянам. Деревня как раз должна была вывозить на железнодорожную станцию продовольствие, поэтому крестьяне с удовольствием отвезут меня в немецкую комендатуру.

Я начал пробовать ходить. Ноги не слушались меня и я быстро уставал.

Однажды ночью я услышал во дворе шум. Я внимательно посмотрел в щель между досками. Глухарь вел козла в тускло освещенную керосиновой лампой комнату отца.

Козла выводили редко. Это было большое вонючее животное, сильное и бесстрашное. Даже Дитко предпочитал не связываться с ним. Козел гонялся за курами и индейками и бодал изгородь и деревья. Как-то он погнался за мной, но я укрылся в кроличьей клетке и сидел там, пока Глухарь не увел его.

Заинтересовавшись этим неожиданным визитом, я забрался на крышу клетки, откуда через окно была видна комната Макара. Вскоре в комнату вошла закутанная в простыню Евка. Макар подошел к животному и начал возбуждать его, поглаживая березовым веником низ живота. Потом, легко похлопывая его палкой, он заставил козла встать на задние ноги, опершись передними на полку. Евка сбросила простыню и, к моему ужасу, обнаженная, скользнула под козла и прижалась к нему, как к мужчине. Макар время от времени отталкивал ее и этим еще больше разволновал животное. Потом, страстно обнимая козла, Евка пылко совокупилась с ним.

Что-то обрушилось во мне. Мои мысли распались и, как разбившийся горшок, рассыпались на куски. Я почувствовал себя опустошенным, как издырявленный, тонущий в глубоких мутных водах, рыбий пузырь.

Все происходящее неожиданно объяснилось и стало понятным. Стало ясно, почему о тех, кому особенно везло в жизни, говорили: «Они в союзе с дьяволом».

Крестьяне обвиняли друг друга в связях с Люцифером, Сатаной, Антихристом и многими другими демонами. Если Силы Зла были так легко доступны любому крестьянину, наверное, они таятся возле каждого, готовые воспользоваться малейшим приглашением, любым сомнением.

Я попытался представить, каким образом действуют злые духи. Умы и души людей были так же легко доступны им, как вспаханное поле. Именно это поле Силы Зла непрерывно засевали своими пагубными семенами. Если посев всходил, если они чувствовали, что им благоволят, они сразу предлагали свои услуги при условии, что эта помощь будет использована только на эгоистические нужды и во вред другим. Заключив союз с дьяволом, человек получал тем большую поддержку, чем больше вреда, страданий и боли он мог принести окружающим. Но если он уступал любви, дружбе и жалости и прекращал творить зло, он немедленно терял могущество, и, как всех людей, его начинали преследовать страдания и неудачи.

Эти заселявшие душу человека создания внимательно следили не только за его поступками, но также и за его побуждениями и чувствами. Главным было, чтобы человек сознательно исповедовал зло, получал удовольствие, причиняя вред и использовал помощь Сил Зла так, чтобы вызывать вокруг себя как можно больше горя и страданий.

Выгодную сделку со Злом заключали те, кто для достижения своих целей готов был ненавидеть, мстить и мучить. Остальные – заплутавшие, неуверенные в себе, блуждающие между проклятиями и молитвами, кабаком и церковью, пробирались по жизни в одиночку, не ожидая помощи ни от Бога, ни от Дьявола.

Выходило так, что я – один из этих неудачников. Я почувствовал досаду, что сразу не понял настоящие законы, по которым живет мир. Силы Зла наверняка подбирают лишь тех, кто уже продемонстрировал достаточный заряд ненависти и злобы.

Человек, продавший душу дьяволу, попадал в его власть до конца жизни. Время от времени ему нужно было предъявлять растущее число злодеяний. Но покровители по-разному оценивали их. Вред, наносимый многим людям, наверняка ценился больше, чем поступок, вредящий кому-то одному. Сопутствующие обстоятельства также имели значение. Загубленная жизнь юноши, конечно, оценивалась дороже загубленной жизни старика, жить которому все равно оставалось уже немного. Более того, тот, кому удавалось сбить человека с пути истинного и повернуть его к злу, зарабатывал дополнительное вознаграждение. Так больше ценилось настроить человека против других людей, чем просто избить его. Но дороже всего должно было оцениваться возбуждение ненависти у больших групп людей. Я с трудом мог представить, как был вознагражден тот, кому удалось внушить голубоглазым блондинам столь устойчивую ненависть к смуглым, черноволосым людям.

Теперь я понимал причины невероятных успехов немцев. Однажды священник объяснял крестьянам, что и в давние времена немцы любили воевать. Мир никогда не прельщал их. Они не желали обрабатывать землю, и у них не хватало терпения целый год дожидаться урожая. Они предпочитали нападать на другие племена и отбирать у них собранный урожай. Наверное, тогда то и приметили немцев Силы Зла. Готовые чинить вред, немцы согласились заключить с ними сделку. Вот почему они могли так искусно вредить другим. Это был порочный круг – чем больше зла они творили, тем большую получали поддержку. Чем большую помощь они получали, тем большее зло могли причинить.

Никто не мог их остановить. Они были неуязвимы и мастерски выполняли свои обязательства. Они заражали ненавистью других, они приговаривали к уничтожению целые народы. Должно быть каждый немец продал душу Дьяволу еще при рождении. Именно это и поддерживало их силу и мощь.

С меня стекал холодный пот. Сам я ненавидел многих людей. Сколько раз я мечтал о том, что, когда вырасту большим, вернусь сюда и подожгу их жилища, отравлю их детей и скот, увлеку их в непроходимые болота. В каком-то смысле я уже заключил договор со злыми духами и служил им. Правда, теперь мне нужна была их поддержка, чтобы распространять зло. В конце концов я был еще очень мал, и Силы Зла должны были понять, что, как вредный сорняк, созревая, разбрасывает семена на многие поля, так и я, посвятив себя злу и ненависти, с каждым годом буду все больше полезен им.

Я почувствовал себя сильнее и увереннее. Конец смирению – вера в добро, во благо молитвы, в святой алтарь и Бога лишила меня голоса. Моя любовь к Евке, готовность на все ради нее, тоже были должным образом оценены.

Теперь я присоединяюсь к тем, кого поддерживают злые духи. Я еще серьезно, по-настоящему не помогал им, но со временем стану не хуже самых главных немцев. Я могу рассчитывать на награды и призы, а вместе с ними и на дополнительную силу, которая позволит мне коварнейшими способами губить окружающих. Люди, которые коснутся меня, будут поражены злом. Они начнут нести разрушение, и любая их удача придаст мне дополнительные силы.

Нельзя было терять ни минуты. Я должен был набираться ненависти, которая заставит меня действовать и привлечет внимание Сил Зла. Если они действительно существуют, едва ли они позволят себе упустить возможность воспользоваться мною.

Боль разом ушла. Я подобрался к дому и заглянул в окно. Игры с козлом уже закончились, животное спокойно стояло в углу. Евка развлекалась с Глухарем. Они были обнажены и по очереди ложились друг на друга, прыгали как лягушки, катались по полу и обнимались так, как меня учила Евка. Макар, тоже голый, стоял рядом и наблюдал за ними. Когда девушка стала судорожно подергиваться и махать ногами, а Глухарь замер, Макар стал на колени возле головы дочери и его крупное тело заслонило ее лицо.

Я смотрел на них еще несколько мгновений. Происходящее, как капельки воды с тающей сосульки, проникало в голову и растекалось по оцепеневшему мозгу.

Неожиданно я ощутил неудержимое желание действовать и поковылял прочь. Хорошо зная меня, Дитко только заворчал и ушел спать. Я направился к Анульке. Она жила на другом краю деревни. Я забрался к ней во двор в поисках кометы. Куры испугались меня, проснулись и начали кудахтать. Я не сводил глаз с низкого дверного проема.

В это время старуха проснулась. Я присел за большой бочкой и когда Анулька вышла, издал нечеловеческий вопль и ткнул ее палкой в живот. Старая ведьма завопила, и, призывая на помощь господа Бога и всех святых, побежала, цепляясь в огороде за поддерживающие помидоры палки.

Я ворвался в душную комнату и нашел у печи старую комету. Запихнув в нее несколько раскаленных углей, я помчался к лесу. За спиной я слышал пронзительный крик Анульки, лай псов и встревоженные голоса медленно откликающихся на ее вопли людей.


предыдущая глава | Раскрашенная птица | cледующая глава