home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава пятая

Луч света в темном царстве

Как и полагается воспитанному человеку, Бестужев вежливо приоткрыл перед ней дверь, и она вышла первой. Едва они оказались в широком коридоре, девушка повернулась к нему:

– Вы и есть этот тайный агент?

– Как вам сказать… – протянул Бестужев, в глубине души ругательски ругая Иванихина, не умевшего держать язык за зубами.

– Бросьте, – безмятежно улыбнулась Татьяна. – Не считаете же вы, что я понесусь сплетничать по поселку? Ну да, государь-батюшка не сумел удержать эту новость при себе… а вы могли бы от меня что-то скрыть?

Это было даже не кокетство – нечто естественное, как тайга или дождь. И потому Бестужев чувствовал себя откровенно беспомощно: он умел кокетничать с красотками, умел непринужденно общаться с чужими, посторонними людьми под очередной своей личиной, но здесь было нечто иное, к чему он оказался никак не готов. Амазонка…

– Пожалуй.

– Пожалуй – да или пожалуй – нет?

– Пожалуй – да, простите, Татьяна Константиновна…

– Н-да? – она послала взгляд, от которого у Бестужева опять тоскливо защемило в сердце. – Твердокаменный вы человек… Вас и в самом деле величают Леонидом Карловичем?

– Нет, – не выдержал он. – По-настоящему я – Алексей Воинович, но убедительно вас прошу…

– Можете быть спокойны, – важно сказала Татьяна. – Как сказал бы суровый Исмаил-оглы – магыла, да! Пойдемте? Во исполнение отцовских наказов покажу вам наши владения, насколько удастся… Или вы не хотите?

– Хочу, – сказал он, пытаясь быть немногословнее.

– Признаться, от офицера из Петербурга я ожидала что-то более галантное и сложносочиненное… Что же вы так?

– Я плохо представляю, как мне с вами держаться, – честно признался Бестужев. – Вы не похожи на… обычных барышень.

– Еще бы! – ослепительно улыбнулась она. – Я – сибирская амазонка, прелестная и дикая. Вы согласны с этим определением?

– С первым – безусловно. Со вторым… простите, я пока что не вижу в вас особой дикости. Непосредственность, да…

– Ах, во-от как… – Татьяна разглядывала его с непонятным выражением. – Всего лишь – непосредственность? Вы меня обидели, сударь. Обычно столичные кавалеры от меня шарахаются… разве это не признак моей дикости?

– Татьяна Константиновна… – сказал он потерянно. – Я – не светский человек, коего ваша непосредственность может испугать. Я – обычный офицер, без особых претензий на светскость… Бывший офицер, – поправился он, – я имею в виду, армейский… Теперь – жандарм.

– А вы бывший пехотинец или кавалерист?

– Кавалерист.

– Интересно. Сейчас проверим, не врете ли…

Она спустилась с дощатого крыльца, стуча каблуками. Возле крыльца восседал на коне прямой, как тополь, черкес Исмаил-оглы, одетый совершенно так же, как тогда на вокзале, держал в поводу второго коня, рыжего.

Татьяна взлетела в седло, едва коснувшись стремени, властно распорядилась:

– Слезай. Отдай коня господину инженеру. Ну?

– А он сумэит на лошить? – с сомнением спросил черкес, оглядев Бестужева без всякого уважения. – Ти, барышня Татьян, мине всэгда поручен… Башка отвечаю, сама знаишь.

– Я кому сказала?

Черкес нехотя слез – скорее, сполз, каждый миг ожидая, что юная хозяйка передумает. Она решительно задрала подбородок:

– Свободен!

– Ти сматри, – сказал бровастый черкес, крайне неохотно передавая Бестужеву повод. – Лошить наравыстый, не лубит нэумелый…

Бестужев, не собираясь ударить в грязь лицом, подобрал поводья, оперся ладонью на луку, одним рывком подбросил тело – и вполне исправно взлетел в седло, не коснувшись стремян.

– Н-ну, пока нэ плох… – критически заключил Исмаил-оглы. – Толко ти пасматрывай…

Татьяна лихо развернула своего рыжего, подняв на дыбы, – и помчалась галопом по широкой улице, застроенной домами лишь с одной стороны, вдоль зеленой чащобы. Бестужев поскакал следом, впервые почувствовав себя уверенно за все время общения с ней, в чем-чем, а в верховой езде он мог не ударить в грязь лицом. Гнедой оказался не таким уж норовистым, почуяв опытную руку, не откалывал номеров, шел ровным коротким галопом.

Они вскачь промчались мимо домов, свернули вправо, кони пошли в гору. Первое время Татьяна то и дело оглядывалась, явно оценивая спутника, но потом убедилась, что придраться не к чему, и перестала. Узел волос рассыпался совсем, золотая коса упала на спину, рыжий наддал, и Бестужев подхлестнул своего, стараясь не отставать, уклоняясь от близких сосновых лап, так и норовивших хлестнуть по лицу. Бездумная, привычная скачка подняла ему настроение и даже вернула уверенность в себе.

Татьяна придержала коня на вершине утеса. Аршинах в пяти перед ними он круто обрывался, уходил вниз полосой дикого серого камня. Вид открывался потрясающий, на добрых два десятка верст. Слева на расчищенных прогалинах светлели дома, разбросанные далеко, вольготно, на значительном пространстве, пожалуй что, не уступавшем по величине иному уездному городу. Справа тянулась сплошная тайга, кое-где вспучивавшаяся сопками, замкнутая у горизонта закутанными голубоватой дымкой вершинами гор. Густо и свежо пахло лесными ароматами, непривычными для Бестужева.

– Ну, как вам это по сравнению с Петербургом? – засмеялась она. – Есть некоторая разница?

– Пожалуй, – сказал Бестужев, похлопывая по шее мотавшего головой коня. – Дико, первозданно, возможно, и романтично…

– Фу, какой вы скучный!

– Я городской человек, – пожал он плечами. – Хотя и провел детство у матушки в имении, но у нас в Тамбовской губернии леса другие. А в нашем уезде их и не было почти…

– Знаете, мне вас жаль. – Татьяна смотрела вдаль серьезно, прямо-таки упоенно, став такой красивой, что у него отчаянно заколотилось сердце. – Я бывала и в Петербурге, и в Париже, но отчего-то ничуть не прониклась городским мировоззрением. Я – отсюда… – Она повернула коня, подъехала к Бестужеву почти вплотную. – Что, я глупа?

– Вы великолепны, – он чувствовал, что ступил на скользкую дорожку, но остановиться уже не мог. – Даже если вы и впрямь разобьете мне сердце, я буду лишь благодарить за это бога…

Неизвестно, что случилось бы с ним, рассмейся Татьяна ему в лицо. Но она смотрела ему в глаза серьезно и строго, без тени насмешки или беспомощности. Бестужев взял ее за руку, и руку она не отняла. Ее пальцы оказались тонкими и теплыми, но сильными. Ветерок, налетавший с обрыва, играл прядями ее волос и конскими гривами.

– Это и называется – офицерская атака? – спросила она, не отводя глаз.

– Нет, – сказал Бестужев, чувствуя, как перехватывает горло. – С тех пор, как я впервые увидел вас в Шантарске, покоя для меня не стало. Я вас даже видел во сне.

– В каких-нибудь соблазнительных видах, которые в первую очередь измышляет мужской ум?

– Нет, честное слово. Совсем нет. Какая там атака, Таня, я один на всем белом свете, так уж вышло…

– А вы, похоже, искренни, – сказала она тихо. – Только не ожидаете же, что я брошусь вам на шею?

– Да что вы… – Бестужев смешался, выпустил ее руку.

Она спокойно отъехала на несколько шагов, задумчиво смотрела на дикий и прекрасный пейзаж, раскинувшийся почти под копытами ее коня. Бестужев остался на прежнем месте, он и сам не понимал, чего ждет, но знал отчего-то, что самое лучшее сейчас – молчать, не двигаясь с места…

– Посмотрите туда. Видите? – Таня повернулась к нему, у нее было совершенно спокойное, безмятежное лицо. – Вон там, где сходятся два склона… у нас это называется распадком. Видите?

Он присмотрелся: походило на какой-то стол, вот только, если прикинуть расстояние, стол должен быть великанских размеров…

– Что это?

– Шаманкина могила, – ответила она, понизив голос. – Тунгуска там лежит, говорят, раскрасавица… а еще говорят, что она ночами мертвая летает искать неосторожных… которые одни на белом свете. Не вздумайте смеяться, это чистая правда, все вокруг знают… Некоторых и до смерти довела, кровь высосала, они-то считали, она живая, а она давным-давно мертвая… Вячеслав Яковлевич, на что уж вольнодумец и материалист, а сходивши туда ночью, с оглядкой рассказывал, что колода хрустнула на весь лес и крышка поднималась… – она говорила тихо, напевно, так, словно верила в рассказанное безоглядно.

– И что?

– Броситесь сейчас с обрыва, если я прикажу?

– Нет, – сказал Бестужев. – Это было бы глупо… да и вы не стали бы всерьез предлагать…

– Правильно, – засмеялась Таня. – Вы Марка Твена читали?

– Твена? А что именно?

– «Похождения Тома Сойера».

– Каюсь, давненько, еще в гимназии, – признался Бестужев.

– Помните, как они ходили ночью на хладбище смотреть чертей, которые должны были прийти за свежим покойником?

– Да, припоминаю смутно…

– Пойдете со мной ночью к шаманкиной могиле? – Ее глаза не смеялись, смотрели испытующе. – Только предупреждаю сразу: она может и встать…

– Пойду, – твердо сказал Бестужев. – Но разве вы имеете возможность…

– Знали бы вы, Алексей, сколько у меня возможностей… – рассмеялась она. – Есть известные границы, поставленные грозным родителем, а в остальном – простор для дикарки… Я у вас помяукаю за окном согласно Твену.

– Лишь бы это не было для вас опасно…

– Для меня? – подняла она брови.

Брови были темные, под стать глазам. Волосы и брови разного цвета с незапамятных пор служили признаком породы. Один бог ведает, почему это вдруг проявилось в купеческой дочке, чье генеалогическое древо вряд ли было известно в точности и вряд ли украшено дворянами, – но это было прекрасно…

Отъехав от края на несколько саженей, ближе к лесу, она откинула полу кожаного шабура и вытащила из коричневой большой кобуры американский кольт. Пистолет казался слишком тяжелым для девичьей руки, но ствол не колыхнулся, когда Таня направляла его к ближайшему дереву.

Выстрел. Второй. Третий. Кони, словно были строевыми, даже не шелохнулись – видимо, к выстрелам их специально приучили. Бестужев смотрел во все глаза – и видел, как с каждым выстрелом отлетала с ветки зеленая продолговатая шишка.

– Ну как? – поинтересовалась она, пряча пистолет в кобуру. – Меня хорошо учили… Я дикарка, вы не забыли?

Бестужев только и смог, что покрутить головой. Стрельба была мастерская, что тут скажешь.


…Он давно уже чувствовал себя прямо-таки окрыленным. Мог поклясться, что слышит пресловутую музыку сфер. Хотя ничего обнадеживающего, если холодно разобраться, и не было – подумаешь, не отняла руку там, на обрыве, подумаешь, улыбнулась при расставании, глядя в глаза…

– Господин анжинер!

Он остановился с маху, недоумевающе огляделся. Улица была пуста, единственным человеческим существом, которое могло к нему обращаться, был босой мальчишка совершенно деревенского вида, скуластый и щупленький.

Видя, что Бестужев его наконец заметил, мальчишка сказал:

– Господин анжинер, меня Макаркой Шукшиным кличут…

– Приятно слышать, – сказал Бестужев легкомысленно. – И что ж тебе от меня нужно, Макарий?

– Макарий – так иереев кличут, а я попросту Макар…

– Учту, – сказал Бестужев. – Непременно учту. Так что ж тебе нужно, Макар?

Мальчишка хитро, предусмотрительно оглянулся, посунулся поближе:

– Меня к вам, господин анжинер, дядя Пантелей послали. Дали гривенник. Велели вас непременно отыскать, мол, вы из хозяйского дома рано или поздно выйдете… Они вас ждут уж на праздник, казенная с закуской готовы, аж слюнки текут…

«Какой еще праздник? Какая закуска?» – растерянно подумал Бестужев. До него не сразу дошло, что подчиненные попросту под самым благовидным предлогом вызывали его на встречу. Сообразив это наконец, он полез в карман, вытащил первую монетку, какая только попалась:

– Благодарю, Макар Шукшин, наше вам с кисточкой…

– Много даете, господин анжинер, – серьезно сказал юный Макар. – Цельная полтина, вон и написано на ней…

– А ты и читать умеешь?

– И писать даже помаленьку. Дьячок учил. Отец с мамкой сюда из центральных губерний приехали, счастья искать, я даже письма родне пишу…

– Молодец, – нетерпеливо сказал Бестужев. – Глядишь, писателем будешь… Оставь полтину себе.

И торопливо направился к зданию, исполнявшему здесь функции гостиницы для чистой публики. На столе, у коего сидели Семен с Пантелеем, естественно, не наблюдалось ни казенной, ни закуски. Лица у обоих были неприятно серьезные.

– Что стряслось? – спросил Бестужев, тщательно прикрыв за собой дверь и убедившись, что под окном не торчит какая-нибудь любопытная Варвара.

– Я его узнал, Алексей… Леонид Карлович. Непременно он, и никакой ошибки! – свистящим шепотом поведал Пантелей.

– Кого?

– Барчука. Инженера. Он самый…

– Тихо, тихо, – сказал Бестужев. – Не части и говори толком, ничего не понимаю. Какой инженер?

– Мельников Георгий Владиславович, губернский секретарь, горный инженер, заведующий Шантарской золотоплавочной лабораторией, – отчеканил Пантелей. – С которым вы, направляясь в контору к Иванихину, беседовали некоторое время. Аккурат у колодца.

– И что?

– Я в девятьсот третьем этого самого Мельникова полгода водил по Питеру, – сказал Пантелей. – И в девятьсот четвертом тоже, с февраля по май. Был к нему персонально приставлен, на пару с покойным Кузьмой Штычковым. Нам, сами понимаете, далеко не всегда знать положено, кого ведешь и зачем, но про него я знаю доподлинно. Социал-демократ видный, как же-с, известно…

– Так… – протянул Бестужев, чувствуя даже не охотничий азарт – тупое недоумение. – Ошибки быть не может?

– Какое там, – солидно сказал Пантелей. – Чай, не новички, знаем службу. Походочка у него такая… характерная. Этакие походочки обычно попадают в описание примет, как с ним и было. Шифровали мы его сначала Барчуком, а потом Инженером. Точно так же большей частью в инженерном ходил, с горной фуражкой, как и теперь.

– Значит, был причастен?

– Еще как, – твердо сказал Пантелей. – По таким квартирам шлялся и с такими личностями встречался, что причастен к нелегальщине прочно, словно блохи – к барбоске. Нет, Леонид Карлович, ошибиться я никак не мог. Как увидел, сначала по личности не опознал, а потом, когда вы с ним распрощались и он направился этой своей походочкой, меня словно шилом в… ну, прошило: он самый! Вы у нас человек новый, тех горячих годков не помните, а нам-то досталось… Однажды, в мае четвертого, его молодцы меня засветили. Были у него, как выяснилось, молодцы, судя по ухваткам, боевички. Заманили на крышу, на Шпалерной и чуть вниз не сбросили. Спасибо Кузьме, не бросил, засвистал, они и всполохнулись, убежали… Не так уж и часто под смертью ходил, так что запомнил накрепко – и тех молодцов, и Барчука… Вот выгоните меня без пенсии, ежели это не Барчук!

Бестужев лихорадочно размышлял. Пытался понять, что здесь можно сделать. «А что, собственно? Воспользоваться телеграфной линией, забросать Шантарск шифрованными депешами? Но чему тут можно помешать, если Мельников и в самом деле… Тот же Иванихин расхохочется в лицо. Поручик местного жандармского пункта, двое нижних чинов при нем… Стражники конной полиции, опричнички Гнездакова… Ну, а от них-то какой толк? И чему воспрепятствовать, если снова… Нет, – подумал он отстраненно и трезво. – С Мельниковым будем разбираться потом, а сейчас нужно проводить операцию так, словно ничего не случилось, по-задуманному».

– Он тебя не узнал?

– Да вряд ли, – подумав, сказал Пантелей. – Сколь лет-то прошло… Они нас помнят плохо, не то что мы их…

– Ну вот что, – решительно сказал Бестужев. – Постарайся как можно меньше маячить на улице, пока не уедем отсюда. Зубной болью майся, что ли…

– А делать что будем?

– А ничего, – сказал Бестужев столь же твердо. – Ничего, кроме того, что задумано и спланировано…


Глава четвертая Таежное царство | Дикое золото | Глава шестая Шаманкина могила